Якорь
Темное пространство. Здесь нет стен. Нет ровного пола, иногда он прирвался лестницами что вели то вверх, то вниз будто нарошно пытаясь меня запутать. Точно не знаю сколько, но мои глаза успели привыкнуть к темноте до такой степени, что я могла спокойно разглядеть свои руки.
Как долго мне еще здесь бродить? Это ведь сон? Он мне не нравится. Я хочу проснуться. Почему не могу?
— Хах... да сколько можно?.. Сколько можно!? Хватит меня пытать такой дичью! Если ты действительно есть, если я не сошла с ума, то покажись! Ты - трусливое создание которое кроме как запугивать ничего не умеет, блять! — меня порядком начало трясти от ярости, что кипела в душе. Сколько можно играть роль трусливой овечки которая лишь один взгляд на нее уже могилу себе капает.
Я вновь огляделась. Никакой реакции после сказаных мною слов не последовало. Я будто говорила сама с собой, хах...это чувство уже не чуждо мне...
— Это... дом?.. — удивилась я когда мои глаза уловили очертания высокого дома похожего на приют для детей. Ноги сами пошли в его сторону.
— Воспоминания? Это то место где я была до того как меня забрали?
Перед моим лицом резко мелькнул сияющий синим светом силуэт маленькой девочки с маленьким мишкой. Она стояла спиной ко мне осматривая как и я здание перед собой. Ее маленькие ручки сжимали плюшевую игрушку. Ее маленькие косички с бантиками начали шевелиться, возможно что поднялся ветер так как я почувствовала прохладу на лице. Неожиданно маленькое тельце повернулось в мою сторону. Ее ресницы задрожали когда глаза стали путешествовать по моему телу.
— Ты моя мама? — вдруг произнесла девочка решившись на маленький шаг ко мне.
— Мама?
— Тётя говорила, что мама оставила меня, но обещала придти. Ты пришла сюда, значит ты моя мама? — тоненький голосок девочки напоминал щебетание синички, он был высоким, но при этом не режущим слух.
— Нет, я не твоя мама. — наконец ответила я.
— Не мама...? — она опустила голову, плюшевая игрушка выпала из рук на пол, который в момент стал засасывать ее куда-то в себя, будто болото утягивающее все что в него попадёт на дно. — Где же тогда мама?.. Она бросила меня?... Она говорила что я пугаю ее...
Девочка все прочитала без остановки поднимая свои глаза меня. По спине пробежала стая мурашек. В ее глазных яблоках торчали спицы, то чем обычно вяжут что-то из пряжи. Двигая глазами из стороны в сторону спицы крутились в такт, они походили на небольшие антенки, и те кто увлекается фантастическими фильмами, сразу бы подумали, что перед ними пришелец.
— Мама, где ты..? Я не вижу тебя... я не вижу шарфик который ты связала мне, где он?.. Ушёл вместе с тобой?...
На удивление я оставалась спокойна, осознание, что это очередной кошмар настигло меня сразу, и страх, что вселяла девочка в миг испарился с этим осознанием. Мне захотелось узнать, что хочет от меня эта девочка на самом деле, все те кто приходит во снах ночью, обычно сразу пугают своим видом, они ничего не требуют, но я убегаю боясь, что они навредят.
— Это сделала твоя мама? — спросила я хриплым голосом.
Спицы перестали крутится, они устремились на меня.
— Да.
— Ты знаешь зачем?
— Она не любит меня.
Тишина.
— Зачем ты пришла ко мне?
— А разве это не ты пришла ко мне?
— Я знаю, что это сон, они стали такими однотипными, что даже не пугают больше.
Мои слова не понравились девочке. Она насупилась, брови прильнули вниз, к переносице, и между ними залегла складка, но она продолжала молчать как и я.
Я оглянулась на дом позади девочки. Тёмный, неприветливый, с заколоченными окнами и решётками на них, во круг строения стоял деревянный, ветхий забор и по нему струилась колючая проволка.
— Ты должна бояться,... — зашептала девочка. — он обещал награду...
"Он"? Кто обещал ей награду, и за что... неужели "тот", кто вчера душил меня... А что вообще произошло вчера? Я нашла документы, мама меня ударила и я убежала из дома, я бежала долго, но что же было потом... случилось что-то важное, я это чувствую, это что-то заставляет меня трепетать...
Чем больше я погружалась в раздумья, чем старательнее хотела восстановить потерянный фрагмент в памяти, тем сильнее злилась девочка.
— Не смей! — завизжала она и ее голос стал грубее. — НЕ СМЕЙ ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ! ОНИ ОБЩАЛИСЬ С ТОБОЙ, СЛОВНО ТЫ ПСИНА! — прогремело в сознании, отдаваясь оглушительным эхом. Она замолчала, и наступившая тишина была гуще и страшнее любого крика. Я почувствовал, как реальность вокруг поплыла, заколебалась, будто я смотрю сквозь раскаленный воздух над пламенем.
Внутри все оборвалось. Это был не голос извне. Это звучало во мне. Так, словно мои собственные мысли вдребезги разбились о чужое, невообразимое сознание, запертое в моей голове.
Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. В ушах зазвенело. Место в котором мы находились затрялось, словно картонный декорации, воздух заполнился скрежетом, словно кто-то царапал ногтями стекло. А она... Она смотрела на меня абсолютно пустым взглядом и в то же время невыносимо тяжелым.
— Ты поняла, — произнесла она, и ее голос вновь стал мягким, почти ласковым, отчего стало еще страшнее. — Они не просто «общались». Они вложили в тебя семя. Страх. Боль. Какую-то частицу того, что ты, в своем ничтожестве, назвала бы отвергнутой всеми. И теперь оно прорастает. Сквозь твои сны. Сквозь твои случайные мысли. Сквозь щели в реальности, которые ты сама, того не ведая, раздвигаешь.
Она сделала шаг ко мне. Я не смогла пошевелиться.
— И я здесь для того, чтобы наблюдать за ростом. И, если понадобится... — ее губы растянулись в улыбке, лишенной всякой теплоты, — ...обрезать сорняки. Ты — сосуд, ммлая. Очень хрупкий. И тебе не стоит пытаться думать о том, что внутри. Иначе сосуд... лопнет.
Она повернулась и пошла мимо меня, ее движения были неестественно плавными.
— Подожди, — хрипло выдавила я. — Кто... что ты?
Она обернулась стоя от меня в паре шагах, которые успела пройти.
— Смотритель. Садовник. Можешь считать меня собой же. Это не имеет значения. Запомни главное: "он" обратили на тебя внимание. Это и величайшая честь, и самый страшный приговор. Поздравляю.
Я ухватила за голову, вот оно, то, что я отчаянно пыталась вспомнить, кажется еще немного и я ухвачусь за это воспоминание.
— Мальчик... я помню мальчика..
Существо оскалилось, стало расти меняя свою форму. Я прикрыла глаза что бы посторонее не мешало мне вспоминать, но звуки рвущейся плоти, ломающихся костей, отвлекали.
Перед глазами в миг всплыл силуэт, такой родной, такой теплый, он словно светился, как я могла забыть?..
— Рома... это же ты спас меня...
— НЕ СМЕЙ! — завизжало оно вытянув когтистую лапу намереваясь схватить меня.
— Так спаси меня еще раз...
Последнее что я услышала, это вопли того существа, что притворялось безобидной девочкой в моменте как меня словно окатили холодной водой.
***
— А! Кха- кха... — от неожиданности я вскрикнула просыпаясь кончательно, но до конца еще не понимая где я и что со мной.
На теле было неприятно мокро и зябко, когда я стала всматриваться, то стала понимать, что нахожусь в ванной, на мне та одежда, которую дал мне Рома, когда принёс меня к себе домой, но она вся мокрая и прилипла к телу. Вода лилась на голову из лейки душа и поднимая взгляд я наконец увидела перед собой обеспокоенного Ромку.
Он сидел на корточках перед ванной, его теплая ладонь лежала на моей щеке, а в глазах смешались тревога, облегчение и бесконечная усталость.
— Сонь, — его голос был хриплым от бессонницы. — Сонь, ты меня слышишь? Все. Все, уже все. Ты дома. Ты в безопасности.
Он выключил воду. Резкая тишина после шума душа оглушила. Я сглотнула, пытаясь протолкнуть ком в горле. Во рту был привкус меди и страха.
— Оно... девочка... — прошептала я, хватая его за руку, впиваясь пальцами, чтобы убедиться, что он настоящий. — Рома, оно было здесь. В моей голове. Оно знало...
— Ш-ш-ш, — он накрыл мою дрожащую руку своей второй ладонью. — Я знаю. Я видел. Ты кричала во сне, потом вскочила, как одержимая, и побежала в ванную. Я еле успел. Ты включала и выключала воду, что-то бормотала, а потом... просто застыла и смотрела в одну точку. Я облил тебя холодной водой. Прости.
Он говорил тихо и медленно, укутывая меня в большое банное полотенце, согревая растирающими движениями. Его забота была таким резким контрастом после леденящей пустоты в глазах того "садовника", что у меня наконец-то прорвало. Слезы хлынули горячими, беззвучными потоками, смешиваясь с каплями воды на лице.
— Она сказала... что они... что я сосуд, — я рыдала, прижимаясь лбом к его плечу. — Что они вложили в меня что-то, и оно прорастает. И она будет наблюдать. Рома, я схожу с ума.
— Нет... Нет ты не сходишь с ума...
Он крепче обнял меня, его голос прозвучал прямо над ухом, тихо и убедительно:
— Слушай меня, Сонь. Это не безумие. Это побочка. Ты же помнишь, что доктор говорил? Эти новые таблетки... если пропустить прием, могут быть прорывные сны. Не просто кошмары, а целые голографические фильмы. С полным погружением.
Я отстранилась, всматриваясь в его лицо. В его глазах не было и тени сомнения, только усталая уверенность и сочувствие.
— Но это было так... реально...
— Знаю. Я читал инструкцию. Там черным по белому: "На фоне резкой отмены возможны яркие, реалистичные гипнагогические галлюцинации, спутанность сознания". Ты вчера забыла выпить вечернюю дозу, потому что уснула рано. Вот мозг и устроил тебе такой "киносеанс". Вспомни, что было перед сном? Мы смотрели тот документальный фильм про секты, где все говорили про "сосуды" и "посвящение". Потом ты читала новости про это нашествие бродячих художников с их психоделическими инсталляциями. Мозг все смешал в кучу и выдал.
— Где ты мог это читать инструкцию?..
— Твои родители удивительно продуманные люди, они знают, что мы вместе проводим много времени и дали мне одно пачку если в случае непредвиденных обстоятельств ты забудешь выпить или придет время пить.
— Но я не помню что бы мы что-то смотрели и читали...
Рома внимательно посмотрел на меня и потрогал лоб.
— Допустим... а девочка?
Он вытер мне слезы большим пальцем.
—А эта девочка... — он слегка поморщился, — очень похожа на ту странную художницу-анимейшершу, чью листовку ты подняла в школе. Помнишь? С этими огромными, пустыми глазами на рисунке. Твой мозг взял картинку, добавил к ней голос из фильма — и готово. Персонаж для кошмара.
Его объяснения выстраивались в четкую, неопровержимую логическую цепочку. Таблетки. Пропуск приема. Впечатления дня. Стресс. Все сошлось.
— А голос в голове? — прошептала я, уже почти веря. — Он звучал как мои мысли, но... чужие.
— Эхо мыслей перед засыпанием. Они же тоже искажаются. Я сам иногда, если переработаю, слышу, как будто кто-то комментирует мои действия. Невролог говорил, это бывает от переутомления. А ты и переутомлена, и таблетки пропустила. Двойной удар по психике.
Он помог мне подняться и отнес в спальню. На тумбочке у кровати аккуратно стоял стакан воды и блистер с таблетками. Посадив на диван он отошёл в другую комнату и принёс сухую одежду. Когда он тактично вышел я со спокойствием переоделась и только после того как я его позвала, он позволил себе зайти в комнату.
—Вот. Выпей сейчас. Через полчаса тебя отпустит окончательно. И Сонь... — он взял мои руки в свои, — если такое повторится, ты просто разбуди меня. Не беги никуда. Мы вместе переждем. Это просто химия. Просто сбой нейромедиаторов. Он лечится. Ты не сходишь с ума. Обещаешь?
Я посмотрела на таблетку, на стакан, на его спокойное, уставшее лицо. В его версии мира не было места потусторонним "садовникам". Была лишь несовершенная биохимия мозга и забота человека, который знал, как с этим справиться. Это была такая простая, такая земная и такая спасительная правда.
— Обещаю, — выдохнула я и приняла таблетку. Горечь на языке казалась теперь не вкусом потустороннего ужаса, а знаком возвращения в нормальность. В реальность, где монстры были всего лишь сном. — Сколько сейчас времени?
Рома перевел взгляд на стену где висели часы.
— Семь утра.
— Прости.. из-за меня ты в выходной не выспался... у меня первый раз такое, как ты описывал, обычно я просто просыпаюсь, никуда не хожу, а тут...наверно вчера пережила слишком много эмоций...
Я заметила как Рома покраснев отвёл взгляд.
— Ничего страшного, Сонь, даже не думай, что я обижен или что я устал. Просто... — он потёр затылок, смущённо улыбаясь. — Просто когда ты вскочила и побежала, я так испугался. Не за сон, а за тебя. Думал, ты упадешь, ударишься... И когда увидел тебя в ванной, с этим пустым взглядом... — голос его дрогнул, и он умолк, собираясь с мыслями.
Он взял мою руку, осторожно сжал ладонь.
— Главное, что ты уже здесь, в тепле и в сознании. А выспаться я всегда успею. Да... и я хотел спросить...
Звук телефонного звонка разрезал тишину, словно лезвие.
Рома не закончил фразу. Его взгляд на мгновение задержался на мне — в нем мелькнуло что-то неуловимое, тревожное, — и он быстро направился в прихожую.
Я услышала, как он снял трубку. Его голос, только что такой мягкий, стал ровным и деловым:
— У аппарата.
Затем наступила пауза, в течение которой слышалось лишь невнятное жужжание в трубке. Я видела, как его спина напряглась. Он обернулся, поймал мой взгляд и жестом подозвал к себе. В его лице не осталось и следа смущения или усталости — только ледяная сосредоточенность.
Подойдя ближе, я услышала знакомый, но теперь искаженный паникой голос мамы. Он лился сплошным потоком, сбивчивым и рыдающим:
—...мы приехали буквально час назад, дома одна Вика! Из-за метели мы остались у бабушки Тамары и как только она утихла сразу поехали домой!.. — в ее голосе был надрыв, граничащий с истерикой. — Приехали, Вика дома одна, плачет! Говорит, Соня убежала из дома к ночи в одной футболке! Рома, я не знаю где ее искать! Таблетки она не пила, а если приступ случился! Где же нам ее искать, Ромочка?...
Мир вокруг замер. Звуки приглушились, оставив только этот голос, который вбивал в сознание каждое слово, как гвоздь.
Врет,— пронеслось у меня в голове. Она врет. Я помню удары. Помню кровь смешанную со слюной, текущую по подбородку. Помню папку с документами... удочерение...
Но что, если... что, если врет не она?
Холодная, липкая волна накрыла с головой. Что, если врет мой собственный мозг? Что, если вчерашний вечер — это не преследование и не откровение, а тот самый "приступ", о котором они все говорят? "Пропустила таблетки... прорывные галлюцинации... спутанность сознания..." Слова Ромы, такие логичные и успокаивающие минуту назад, теперь обрели новый, зловещий смысл. Он не утешал меня — он диагностировал.
Я посмотрела на него. Он слушал маму, его взгляд был прикован к полу. В его позе, в том, как он сжал трубку, было сочувствие.
— Тихо, тетя Ксюша, дышите, — его голос в трубку был спокойным. — Соня у меня. Она в безопасности.
В трубке раздался приглушенный, но явственный вздох облегчения, переходящий в новые рыдания.
— Слава Богу... Ромочка, родной... Мы сейчас выезжаем. Она... она в порядке? Она приняла таблетки? Что она говорит?..
Рома медленно поднял глаза на меня. Его взгляд был непроницаемым. В нем было успокоения, которое он предлагал мне в ванной, тепло, с которым он сидел рядом.
—Она в порядке. Немного напугана. Мы уже... разобрались с ситуацией. Приезжайте.
Он положил трубку. Звук легкого щелчка прозвучал невероятно громко.
Мы стояли друг напротив друга в узком коридоре. Я опустила глаза в пол, мысли продолжали путаться, но неожиданно, без слов и заявлений, Рома обнял меня уткнувшись в макушку и поглаживая спину.
— Рома... — мой голос был едва слышным шепотом. — Что происходит? Кто из нас... говорит правду?
Он не ответил сразу. Он вздохнул и провел рукой по лицу, и в этом жесте была такая глубокая, копившаяся годами любовь и забота, что я вся сжалась.
— Правда, Соня, — сказал он наконец, и его голос был спокойным, — в том, что тебе нужно пить таблетки. А все остальное... — он посмотрел на дверь, за которой скоро появятся мои родители, — ...все остальное мы сейчас постепенно выясним. Теперь у нас есть мы, и мы со всем справимся. Вместе. Ты и я.
Послышался звук мотора. Машина родителей, точно она. Сначала послышались шаги по скрипящей лестничной площадке, потом — приглушенные голоса, взволнованный, высокий голос мамы и низкий, успокаивающий бас отца. Стук в дверь был не громким, а каким-то робким, словно они боялись спугнуть.
Рома взглянул на меня, в его глазах мелькнуло что-то твердое, командное. «Доверься», — будто говорил этот взгляд. Он отпустил меня и сделал шаг к двери.
Мое сердце заколотилось так, что, казалось, его видно сквозь тонкую футболку. Каждая клетка тела кричала: «Не открывай! Беги!». Но куда? В метель, в одной футболке, как сумасшедшая? Или я и правда сумасшедшая?
Дверь открылась.
На пороге стояли они. Мама — бледная, с размазанной тушью и красными, опухшими глазами. Она выглядела на десять лет старше. Папа — за ней, массивный и молчаливый, его обычно невозмутимое лицо было искажено тревогой. В его руках я невольно искала ту самую папку, но он держал только ключи и смятый носовой платок.
— Сонечка… — выдохнула мама, и ее голос сорвался. Она шагнула вперед, но замерла, будто боялась, что я рассыплюсь от прикосновения. — Доченька, родная…
Я отступила на шаг. Инстинктивно. Ее глаза наполнились такой бездонной болью, что мне стало физически плохо. Эта боль была настоящей. Ее трясло от холода или от нервов. Это не игра.
— Ксюша, дай ей отдышаться, — тихо сказал папа, кладя руку ей на плечо. Его взгляд скользнул по мне, изучающе, осторожно. — Соня. Ты… как ты?
Они оба смотрели на меня так, как смотрят на тяжелобольного, который только что избежал смертельной опасности. В их взглядах не было злости, не было упреков за мой побег, за панику. Только страх и облегчение. И это было хуже всего.
— Я… — мой голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. — Я помню. Помню все.
Мама прижала платок к губам, ее плечи затряслись.
— Что ты помнишь, солнышко? — спросил папа, его голос был неестественно мягким, каким он бывал, когда я в детстве болела.
— Ты ударила меня. — прошептала я взглянув на маму. — Вчера вечером. На кухне была кровь. И… бумаги. Про удочерение.
В комнате повисла гробовая тишина. Мама закрыла глаза, папа медленно, очень медленно покачал головой. Не с отрицанием, а с бесконечной усталостью и скорбью.
Я посмотрела на родителей. Их взгляды были печальными, лица осунувшимися от слез. Во всем их виде — в сгорбленных плечах матери, в морщинах, прорезавших лоб отца глубже, чем обычно, — была подлинная, выстраданная мука. Мука из-за меня. Из-за моей болезни, которая пожирала не только мой рассудок, но и их жизни.
— Этого не было, да?.. — мой голос прозвучал тонко и беспомощно, как у потерявшегося ребенка. В нем не осталось ни капли прежней уверенности, только сломленная растерянность. — Я схожу с ума.
Эти слова, вырвавшиеся наружу, словно выпустили воздух из комнаты. Мама ахнула, коротко и болезненно, и шагнула ко мне, наконец преодолев невидимый барьер.
— Нет, нет, родная, не говори так! — Она схватила мои холодные руки в свои теплые, дрожащие ладони. — Ты больна. Это болезнь так говорит, понимаешь? Она коварная, она рисует тебе кошмары. Но это не ты.
Ее прикосновение, такое знакомое, такое родное, несло утешение.
Папа подошел ближе, его тень накрыла нас обеих.
— Мы все исправим, Сонь. — Его голос был тихим. — Будем серьёзней контролировать прием таблеток, и все наладиться.
Его слова внушали надежду. Вместе с этими объятиями я чувствовала, что мы со всем справимся. С кошмарами, болезнью, с любым горем и ненастьем. В моей жизни открылась новая дорого, и она сейчас стоит рядом, уверена смотрит на меня. Я не позволю какой-то болезни встать между мной и Ромой.
---
Спустя время мы были уже на подъезде к дому. Рома дал мне свою одежду, в которой я и поехала. Штаны, теплый свитер, куртка, шапка — все это было мне велико, но в них я чувствовала себя в безопасности. Вместе с ними мне передался и запах, который обычно исходил от Ромки, такой родной, приятный.
В моменте размышлений я подумала, что было бы неплохо рассказать родителям, что я видела, но не успела я решиться завязать диалог, как мама сама проявила инициативу.
— Расскажи, что вчера было, Сонечка, — голос ее был невероятно тихим, будто она боялась меня спугнуть.
— После вашего отъезда мы с Викой пошли гулять, встретили Рому, и он к нам присоединился. Мы до обеда строили снежный замок и лепили скульптуры, у него под конец заболела спина, я помогла ему дойти до дома, а Вику отправила вперед. Когда я вернулась, она уже поела и легла спать. Я тоже поела и решила помочь папе с газетами, залезла на чердак и стала их собирать. Когда все собрала и уже собиралась уходить, упало пальто. Я подняла его и увидела в стене потайную дверцу. Открыла… там были документы об удочерении.
Я стала ждать вас. Вы пришли, были злыми… Потом… потом вы ругались, что я сую нос не в свои дела, мама ударила меня, вырвала клок волос, и я сбежала… Ах, да… До вашего прихода со мной кто-то разговаривал, и мне казалось, что меня душили. После я выбежала из дома, за мной кто-то гнался, и меня догнал уже Рома. Мы уснули, а потом он рассказывал, как меня била лихорадка во сне… Потом я вскочила и пошла в ванную, а там он разбудил меня, окатив водой…
Мама слушала, не перебивая. Лицо ее было спокойным, только легкая дрожь в уголках губ выдавала внутреннюю бурю. Когда я закончила, она молчала, глядя в окно.
Под конец моего рассказа мы уже остановились у дома. Отец вышел из машины, открыл мою дверь и взяв на руки как маленького ребёнка понёс в дом. Из-за его плеча я видела маму, что шла позади нас, ее взгляд был сосредоточенным, но при этом спокойным и нежным.
Зайдя в дом нас встретил возглас Вики, которая крепко обняла меня, когда папа поставил на пол, она зарылась в складки одежды слегка повсхлипывая.
— Ты меня испугала... — произнесла сестра взглянув на меня.
— Прости, что оставила тебя вчера одну, больше такого не повториться, я буду тщательнее пить прописанные таблетки.
Сестра улыбнулась и потянула меня за руку на кухню.
— Пойдём! Смотри, кто приехал утром!
— А раздеться?.. — воскликнула мама идя за нами.
— Сейчас.
Пока я шла до кухни успела снять Ромкину куртку и шапку положив на ближайшую тумбочку. Зайдя на кухню, за столом, на табуреточке сидела бабушка Тамара, по ее лицу было видно, что спала она плохо, и мой побег тоже пошатнул ее.
— Бабушка!
Воскликнув от радости я одним шагом приблизилась к ней, обнимая ее. Завидев меня она заулыбалась, по ее щекам покатилось пара слезинок и теплые руки заключили в обьятия.
— Внученька моя... где же ты была, моя хорошая?.. я вся испереживалась, ни одну молитву прочла, что же за напасть с этой болезнью, все дымом к небу.
— Я у Ромы была бабушка, не переживай все хорошо.
Мама в это время накрыла на стол, расставляя тарелки с уже остывшим, но таким желанным домашним ужином. Запах борща и свежего хлеба смешивался с запахом Роминой куртки, витавшим на мне, создавая странный, но уютный сплав двух миров.
— Садись, солнышко, — мама ласково потрепала меня по плечу. — Поешь, а потом отдохнешь как следует. Мы все дома. Все вместе.
Я села рядом с бабушкой, чувствуя, как напряжение последних суток начинает медленно, по капле, стекать с плеч. Вокруг были родные лица, полные искренней любви и беспокойства. Звук ложек о тарелки, тихий шепот Вики, что-то рассказывавшей папе, теплое прикосновение бабушкиной руки, лежащей поверх моей. Это была реальность. Твердая, ясная, наполненная простыми вещами.
Папа пододвинул ко мне тарелку.
— Ешь, Сонь. Ты обессилена.
Он не спрашивал больше ни о чем. Не требовал объяснений. Его молчаливая забота говорила сама за себя.
Я взяла ложку. Суп был вкусным, по-маминому. И пока я ела, слушая обрывки домашних разговоров — о бабушкином давлении, о том, что Вике завтра в школу, — история с документами, ударами и погоней начинала казаться чем-то невероятно далеким. Сном. Плохим, тяжелым сном, который отступал перед ясностью кухонного света и обыденностью семейного ужина.
«Они правы, — думала я, глотая горячий борщ. — Это болезнь. Просто болезнь. И она лечится».
Мама, словно угадав мои мысли, тихо положила рядом с моей тарелкой маленький бумажный стаканчик и поставила на стол бутылку с водой. В стаканчике лежала знакомая круглая таблетка. Та самая, что по словам всех, была ключом к нормальной жизни.
Я посмотрела на нее. Белая, невзрачная. Кусочек химии, который должен был прогнать девочку со спицами в глазах, растворить кошмары и вернуть мне твердую почву под ногами.
— Прими, дочка, — мягко сказала мама.
Я кивнула, взяла таблетку и запила водой. Горьковатый привкус растворился, оставив после себя лишь ощущение сделанного долга. Долга перед собой и перед этой семьей, которая так переживала.
После семейного застолья мама решила позвонить нашему лечащему врачу, который и прописал мне эти лекарства, она долго ему все рассказывала, объясняла, слушала его рекомендации. О чем он говорил ей, я не слышала, но по уловимым от нее словам можно было понять, что это обычная консультация. Принеся листик с ручкой она стала записывать все, то что ей советовали.
Из коридора послышался звонок телефона, и так как Вика с папой были заняты на кухне, а мама разговаривала в комнате, ответила я.
— Да, ало?
— Как ты там, Сонь? — послышался голос Ромки из телефона.
— Всё хорошо, правда, мама советуется со врачом, вроде все успокоилось. — ответила я наматывая на пальце провод от телефона.
— Я очень рад, таблетки же выпила?
— Да. Как у тебя дела? Ты что-то еле? Тетя Марина вернулась?
— Да, уже два часа как дома, и все хорошо, я поел.
— Хорошо, — тихо ответила я, чувствуя, как тепло разливается по груди от его заботы. — А спина? Не болит ещё?
— Почти прошла. Ты, наверное, волшебница, — он тихо засмеялся, и от этого смеха в трубке что-то ёкнуло у меня внутри.
— Я постараюсь. Спасибо, что… что ты был рядом.
— Мы же теперь... ну... вместе, да?... — его голос был осторожным, словно он боялся, что все, что было вчера окажется сном.
— Да, — выдохнула я, и слово прозвучало так тихо и так твердо одновременно, что меня самой удивило. — Мы вместе.
В трубке повисла короткая, значимая пауза. Я слышала его дыхание — ровное, чуть учащенное.
— Знаешь, — его голос стал еще тише, почти интимным, каким бывает только в полной темноте, когда двое говорят шепотом, — я вчера, когда бежал за тобой, думал только об одном. Что если я не догоню. Что если опоздаю. И этот ужас… он был сильнее всего на свете. Сильнее страха, сильнее этой метели. Потому что без тебя… — он замолчал, с трудом подбирая слова, — без тебя все теряет смысл, Сонь. Совершенно. Ты — мой самый главный смысл.
Слезы неожиданно навернулись на глаза, и я прижала трубку крепче к уху, будто могла через нее прикоснуться к нему.
— Рома… — прошептала я, и голос дрогнул. — Я тоже так испугалась. Но не тогда, когда бежала. А потом. Когда проснулась и не могла понять, где правда. И единственное, что было по-настоящему настоящим, что я чувствовала кожей, даже сквозь кошмар… это ты. Твое тепло. Твоя рука на моей щеке. Твой запах на этой дурацкой куртке, которая на три размера больше. И твои слова… что это просто химия.
— Это и есть правда, — сказал он с такой убежденностью, что на миг я и сама в это поверила без остатка. — Все остальное — просто тень. Болезнь пытается украсть у нас самое дорогое. Но я не отдам тебя. Ни ей, никому. Я люблю тебя, Соф. Больше жизни. И буду повторять это каждый день, пока ты не поверишь в это так же твердо, как я.
От этих слов по спине пробежали мурашки, а в груди распахнулось что-то теплое и огромное, сметая последние островки сомнений.
— Я верю, — выдохнула я, и слезы покатились по щекам, но теперь это были слезы облегчения. — Я верю тебе. А не… видениям. И я… я тоже люблю тебя. Очень. Настолько, что даже этот кошмар стал меньше и слабее, когда ты рядом.
— Тогда слушай сюда, — его голос снова стал мягким, но в нем зазвучала та самая, знакомая решимость. — С завтрашнего дня начинается новая история. Наша с тобой. Где главное — это мы. А все эти таблетки, врачи, разговоры с родителями… это просто фон. Поддержка. Но не суть. Суть — вот это. Ты и я. Договорились?
— Договорились, — улыбнулась я сквозь слезы, вытирая щеку рукавом.
— И еще что-нибудь сладкое завтра куплю, — пообещал он, и в его голосе снова зазвучала улыбка. — Чтобы перебить вкус этих горьких таблеток. Шоколадку. Или пирожное.
— С кремом, — тут же попросила я.
— С двойным кремом, — поклялся он. — Целый торт, если захочешь. Все, что угодно. Лишь бы ты улыбалась.
Мы еще немного поговорили ни о чем — о том, что задали в школе, о его маме, о том, как Вика его сегодня обступила вопросами. Обычные, земные вещи, которые вдруг стали бесконечно ценными.
— Завтра встретимся как обычно у твоего дома.
— Хорошо, буду ждать. — ответила я улыбаясь.
— Одыхай. И... я люблю тебя...
Сердце пропустило удар.
— Я тоже Ром... тоже люблю тебя..
— До завтра.
— Да, пока.
Мы попрощались. Я положила трубку и осталась стоять в коридоре, прислонившись к прохладной стене. Его голос всё ещё звенел в ушах, такой живой и настоящий. Он звонил, чтобы убедиться, что я выпила таблетку. Заботился.
Вернувшись в комнату, я увидела, что мама уже закончила записывать и сидела за столом, в задумчивости глядя на исписанный листок.
— Врач сказал, что всё правильно делаем, — сказала она, встретив мой взгляд. — Главное — не пропускать. И на всякий случай на ближайшее время лучше ограничить сильные впечатления. Никаких ужастиков, триллеров и прочего. Даже тяжёлую музыку. Побереги нервы.
Я кивнула. План звучал разумно. Предсказуемо. Как будто всё можно было взять под контроль простым списком «можно» и «нельзя».
— Кто звонил? — спросила мама, отрываясь от листка.
— Рома. Спрашивал, как я.
На её лице промелькнула мягкая улыбка.
—Хороший мальчик. Очень к тебе привязан. — Она встала, потянулась. — Ладно, я пойду, помогу Вике поделку доделать. А ты не забудь по домашку, завтра школа.
— Да, я помню мам, не переживай.
Она одобрительно улыбнулась и пошла на второй этаж в комнату Вики.
— Соф..
Послышался голос бабушки из зала. Я вылянула из дверного проёма увидев, что она сидела на диване перед телевизором.
— Да, бабушка.
— Пойди сюда, у меня для тебя кое-что есть...
Продолжение следует...