Кровь на глине
Осознание этого маленького, но важного различия — кляпа только у меня — ударило как пощёчина. Я видела, как Рома, поборов головокружение, с силой тёрся руками о стену, пытаясь сдвинуть веревки, но они были завязаны намертво.
— Сонь... — его голос был хриплым, сорванным. — Сонь, ты в порядке? Ты ранена?
Я не могла ответить. Только замотала головой, стараясь показать глазами, что в порядке. В порядке, если не считать связанности, кляпа и леденящего ужаса.
Бяша, лёжа на боку, оглядел наше подземелье профессиональным взглядом, словно оценивая поле для будущей драки.
— Ну что, пацаны, — прошептал он, — похоже, мы влипли в какую-то мрачную сказку. И наша принцесса, — он кивнул в мою сторону, — у них явно на особом счету. Нехороший знак.
Антон, прижавшись к стене, тихо спросил:
— Кто... кто этот человек? Что он хочет?
— Похоже, он хотел её, — Рома кивнул на меня, и в его голосе зазвучала та же, знакомая по утреннему разговору ревность, но теперь она была смешана с гораздо более тёмным, животным страхом. — Он сразу на неё пошёл. А нас... нас просто устранили, как помеху.
— Так, значит, — Бяша попытался приподняться, но верёвки на лодыжках не давали. — Варианты, на? Пока нас тут не разобрали на запчасти или чего хуже. Петров, ты самый мозговитый, думай!
Антон зажмурился, будто пытаясь собраться.
— Верёвки... они грубые, синтетические. Если тереть о что-то острое... Но я ничего не вижу.
— Пол! — прошипел Рома. — Пол глиняный, но в нём могут быть камни. Поближе к стене, у меня сзади что-то твёрдое.
Они начали неловко, как гусеницы, ёрзать по грязному полу, пытаясь нащупать спинами выступ или острый камень в стене. Бяша, лежа на боку, попробовал перекатиться к груде ржавого хлама в углу.
Я лежала и смотрела на них, чувствуя себя абсолютно беспомощной. Мои руки были связаны так же, но лежать на матрасе и пытаться тереть верёвки о тряпку — занятие бесперспективное. А главное — я не могла говорить. Не могла предложить идею, не могла их координировать.
— Соня, — позвал меня Рома, уже успевший придвинуться спиной к каменной кладке. — Не сдавайся, ладно? Мы выберемся. Ты только... подавай знак, если услышишь что-то наверху.
Я кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от бессилия и его слов.
— Эй, Ромыч, — Бяша, перекатившись к ящикам, фыркнул. — А помнишь, в лагере, нас так же в столовой связали, когда мы того повара... ну, ты понял. Мы тогда...
— Не до воспоминаний, Бяш! — отрезал Рома, с силой водя связанными запястьями по шершавому камню. — Терпи и трёшь.
Я видела, как на его руках уже проступают ссадины, но верёвка, хоть и истёрлась немного, не подавалась. Время текло мучительно медленно, отмеряемое тиканьем капель воды где-то в темноте и нашим тяжёлым дыханием. Внезапно Антон, который всё это время молча водил верёвкой о доску в стене, вздохнул:
— Кажется... кажется, одна петля ослабла.
Это была искра надежды в кромешной тьме. Рома зашевелился ещё активнее.
— Давай, Петров, давай!
А я лежала на своём матрасе и слушала. И тогда я услышала. Не сверху. Изнутри. Тот же ласковый, чуждый шепоток, что звучал в голове перед нападением. Он был тише, настойчивее. Он не призывал к ярости. Он что-то... показывал. Образы. Нечёткими вспышками: острый угол железной кровати, её тут не было, гвоздь, торчащий из доски, я видела его в другом углу, но не могла до него дотянуться, край разбитой бутылки, он лежал возле Бяши, но тот его не видел.
Это было как навязчивая подсказка. Яркая, чёткая и абсолютно бесполезная, потому что я не могла ни пошевелиться, ни крикнуть.
Отчаявшись, я сфокусировала весь свой взгляд на Бяше. Потом перевела его на осколок бутылки, валявшийся в полуметре от него. Потом снова на Бяшу. Я мотала головой, пытаясь привлечь его внимание, глазами показывая в ту сторону.
Бяша, наконец, заметил мою странную пляску.
— Сонь? Ты чего?
Я снова дёрнула головой в сторону осколка,широко открыв глаза.
— Там что-то? — Бяша попытался повернуться, но не смог. — Петров, глянь, куда она показывает!
Антон приподнял голову.
— Бутылка... разбитая. Острый край.
— Бинго! — Бяша попытался перекатиться. — Держись, дружище, сейчас освободимся и тебя отмажем!
В этот момент сверху, за дверью, раздался тяжёлый, мерный шаг. И скрип ступеней. Кто-то спускался.
Всё замерло. Наши надежды рухнули в одно мгновение. Рома прекратил тереть верёвки, его лицо стало маской ужаса. Бяша застыл в нелепой позе. Антон просто закрыл глаза.
Шаги приближались к двери. Раздался лязг щеколды. Дверь с жутким скрипом начала открываться, впуская в нашу тюрьму полосу яркого электрического света с лестницы и длинную, уродливую тень на стене. Тень человека с татуировкой на лбу.
Дверь распахнулась, впуская в подвал спёртый, пахнущий табаком и потом воздух лестничной клетки. В дверном проёме стоял Он. Лысый, массивный, с той самой печатью на лбу, которая теперь при свете лампы казалась грязным, живым пятном. Он держал в руке ту самую короткую дубинку, лениво постукивая ею по бедру.
Он обвёл нас медленным, тяжёлым взглядом. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, скользнули по мальчикам, замершим в своих углах, и остановились на мне. На мне, лежащей на матрасе. Взгляд был не просто злым. Он был... оценивающим. Липким. Как прикосновение слизня.
Он шагнул внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась за ним. Он не спеша подошёл к матрасу и сел на корточки рядом. Его дыхание было тяжёлым, пахло дешёвой водкой и чем-то кислым.
— Ну что, цыпленочек... — его голос был хриплым, сиплым. — Очухалась? Будешь ещё кусаться, а? Такую маленькую, а зубки-то острые... — Он протянул руку, грубым пальцем провёл по моей щеке. Я дёрнулась назад, издав подавленный стон сквозь кляп. Он усмехнулся. — Ничего, ничего... отучим. Я тебя давно приметил, знаешь ли. Ходишь тут, такая... худенькая. Ножки стройные. Глаза большие, испуганные... красивая.
Каждое его слово падало в тишину подвала, как капля яда. Рома издал сдавленный рык и рванулся вперёд, но верёвки держали.
—Ты... тварь! Отстань от неё! — выкрикнул он, голос сорванный от ярости и бессилия.
Мужчина даже не повернул головы. Он только слегка качнул дубинкой в сторону Ромы, словно отмахиваясь от мухи.
— Тихо, петушок. Вы мне все здесь не нужны. Только мешаете. — он снова посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул грязный, голодный огонёк. — Но сделать с вами ничего нельзя. Пока. Поэтому... — он обернулся, окинув мальчиков довольным взглядом, — поэтому будете смотреть. Учиться, так сказать. Как нужно с непослушными девочками обращаться.
Холодный ужас, по сравнению с которым предыдущий страх казался детской шалостью, сковал меня с головы до ног. Я замерла, не в силах даже дышать. Его рука снова потянулась ко мне, на этот раз к воротнику моей куртки.
— Нет! — закричал Антон, и его тонкий голос прозвучал неожиданно громко в каменном мешке. — Оставьте её! Мы... мы ничего не видели! Мы уйдём!
— Молчать! — рявкнул мужчина, и его лицо исказила гримаса злобы. Он встал, сделал шаг в сторону Антона и с размаху ударил его дубинкой по плечу. Раздался глухой стук, и Антон сдавленно вскрикнул, скорчившись от боли.
— Видишь, что бывает, когда болтают? — мужчина наклонился к нему. — А теперь сиди и смотри. И не шевелись. Иначе будет хуже. Всем.
Он снова повернулся ко мне. Теперь в его движениях была звериная, нетерпеливая решимость. Он потянулся к поясу.
В этот момент в моей голове снова вспыхнул образ. Яркий, как вспышка. Не шепот, а картинка: тот самый осколок бутылки возле Бяши. И снова шепот, но уже другой — не ласковый, а холодный, командный, будто кто-то старший отдавал приказ в последней надежде: «Покажи им. Заставь увидеть. СЕЙЧАС».
Словно электрический разряд пронзил воздух. Рома, увидев, как та рука тянется ко мне, взорвался.
— НЕТ! НЕ ТРОГАЙ ЕЁ, ТВАРИНА! — его крик был не человеческим, а звериным рёвом, наполненным такой чистотой ярости, что даже мужчина на миг замер, обернувшись. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! СЛЫШИШЬ? Я ТЕБЯ ЗАКОПАЮ ЗДЕСЬ ЖИВЫМ!
Он бился в верёвках, как пойманная в сеть акула. Каждое движение было рывком на разрыв, мышцы на шее и руках напряглись до дрожи. Он не пытался уже освободиться — он пытался сорваться, порвать, переломить всё на пути к этому человеку. Грубая синтетика врезалась ему в запястья, проступала кровь, смешиваясь с грязью и потом, но он не чувствовал боли. Только всепоглощающую, слепую ярость.
— ОТВЯЖИ РУКИ! ОТ НЕЁ! — он орал, и слюна летела с его губ. Его лицо было искажено гримасой чистого безумия. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! УБЬЮ, СУКА!
Мужчина снова фыркнул, но в его глазах промелькнула тень раздражения и… настороженности. Этот мальчишка в углу не был просто испуганным заложником. Он был бомбой, и она тикала.
— Заткни пасть, щенок, а то сейчас…
— СВОЛОЧЬ! ГНОЙНОЕ ЧМО! ПОДОЙДИ КО МНЕ! ПОДОЙДИ, Я ТЕБЯ ПАЛЬЦАМИ ЗАДУШУ! — Рома не слышал угроз. Он видел только меня и того, кто хотел ко мне прикоснуться. Он рванулся вперёд с такой силой, что, казалось, вот-вот вывернет себе суставы. Его тело метнулось на полметра по глиняному полу, и теперь он лежал на боку, продолжая выть и дёргаться, пытаясь подползти, отталкиваясь плечами и бёдрами, как раненый зверь, продолжающий бой.
Мужчина, отмахнувшись от криков Ромы, снова повернулся ко мне. Его маленькие глазки блестели мутным, голодным огнём. Злость от укуса сменилась липким, нетерпеливым ожиданием.
— Ну что, цыпленочек... пора перестать играть, — просипел он, и его пальцы, толстые и грязные, потянулись не к моему лицу, а к пряжке на моей школьной юбке.
Я забилась, издавая хриплые, заглушенные кляпом звуки, выгибаясь всем телом. Но он был сильнее. Он придавил меня коленом к матрасу, лишая возможности двигаться. Металлическая пряжка со звоном расстегнулась.
— НЕТ! ОСТАВЬ ЕЁ, ТВАРЬ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! У-БЬ-Ю! — Рома ревел так, что, казалось, его голос сорвётся навсегда. Он бился в верёвках с силой безумца, сдирая кожу с запястий до мяса. Кровь текла по его рукам, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей ярости и ужаса. — РУКИ УБЕРИ! Я ТЕБЯ КОПЬЁМ ПРОТКНУ! ГЛАЗА ВЫКОЛЮ!
Его крики были не просто угрозами. Это были проклятия, вырванные из самой глубины души. Он выл, плевался, пытался встать на колени и снова падал, но не прекращал.
Мужчина на секунду обернулся к нему, и на его лице мелькнула досадливая гримаса. Рёв Ромы действовал ему на нервы, нарушал его грязный ритуал.
— Заткнись, щенок, а то я ей сейчас...
Но он не закончил. Потому что его внимание снова привлекло моё сопротивление. Он наклонился, и его пальцы впились в пояс юбки и в край моей кофты, намереваясь стянуть их.
В этот миг я поймала взгляд Бяши. Не истеричный, а сфокусированный, острый. Я снова отчаянно дёрнула глазами в сторону осколка. И увидела, как в его взгляде щёлкнуло понимание, смешанное с таким же животным ужасом, как у Ромы, но более холодным, расчётливым.
Мужчина, не обращая больше внимания на ор, потянул ткань. Холодный воздух подвала коснулся кожи на животе. Это ощущение, леденящее и оскверняющее, стало последней каплей. Во мне что-то перемкнуло. Не страх. Даже не ярость. А чистое, бездонное отчаяние, которое ищет выход любой ценой.
Бяша совершил движение. Быстрое, отчаянное. Он не пытался встать. Он лёг на бок и резко подтянул колени к груди. Связанные лодыжки, с силой согнутые, резко дёрнулись в сторону осколка бутылки. Нет, не дёрнулись — он ударил ногами по полу, подбросив своё тело, чтобы ступни оказались прямо над острым краем. И опустил их сверху, всей тяжестью, на осколок.
Раздался неприятный, сухой хруст — не кости, а стекла, вминающегося в подошву ботинка. И тут же — шипящий, рвущий звук. Верёвка, прижатая между грубой резиной и острым как бритва краем, не выдержала. Волокна лопнули.
Секунда тишины. Потом Бяша снова дёрнул ногами. На этот раз свободно. Его лодыжки расцепились.
Мужчина, уловив движение, резко обернулся. Его лицо исказилось от злобного удивления. Он бросил меня, развернулся и занёс дубинку на поднимающегося Бяшу. Но он забыл про Рому.
Связанный, окровавленный, обезумевший от ярости, Рома использовал последнее, что у него было. Он не пытался встать. Он с силой оттолкнулся ногами и всем телом, как таран, бросился вперёд и врезался головой мужчине в пах.
Тот ахнул, захрипел и согнулся пополам от новой, оглушительной боли. Дубинка выпала из ослабевших пальцев.
— Эй, урод, — прорычал он, и его голос звучал чужим, низким. — Со мной поиграть хочешь, на!? — Бяша, уже на ногах, схватил трубу и, не целясь, со всей дури всадил её тому в колено.
Мужчина заорал. Длинно, пронзительно, по-звериному. Он рухнул, хватаясь за раздробленный сустав.
Но для Ромы этого было мало. Он лежал рядом, всё ещё связанный, истекая кровью из рук, и смотрел на корчащегося от боли мучителя с таким немым, леденящим обещанием мести, что даже Бяша на секунду застыл.
— Не... не трогал бы её, — прохрипел Рома, и в его глазах не было ничего человеческого. — Теперь я тебя добью.
И он пополз к нему. Не вставая. Полз, как змея, чтобы вцепиться зубами в горло.
Картина была вырвана из самых тёмных глубин кошмара и выплеснута на глиняный пол подвала. Мужик не просто кричал — он визжал. Пронзительно, по-свинячьи, захлёбываясь собственной слюной и кровью, которая теперь сочилась не только из раздробленной коленной чашечки, хрящ хрустнул с тем звуком, будто ломали сырую ветку, но и из рваной раны на голове после удара трубой. Он катался в грязи и собственных испражнениях, которые пошли от шока, превращая пол в липкую, вонючую жижу.
Бяша стоял над ним, дыша, как паровой молот. Его руки и лицо были в тёмных брызгах. Тяжёлая труба, мокрая и липкая, ещё дрожала в его хватке. В его глазах не было триумфа. Было пустое, животное отупение после акта предельного насилия. Он смотрел на то, что сделал, и не узнавал себя.
Антон в углу сидел, прижавшись затылком к стене, и беззвучно плакал. Слёзы текли по грязным щекам, но звука не было — только судорожные вздохи и мелкая, постоянная дрожь во всём теле. Он смотрел на кровавое месиво в центре комнаты, и его разум, видимо, медленно, с жутким скрипом, отказывался это принимать.
А Рома полз. Это было самое ужасное. Он не шёл, не бежал. Он полз, как нечто, лишённое формы, движимое только одной первобытной инструкцией: уничтожить. Из порванных запястий хлестала алая струйка, оставляя за собой не просто след, а жирную, тёплую полосу на холодной глине. Он не чувствовал этой боли. Всё, что было в его глазах — два уголька в бледном, искажённом маске лице — это было обещание. Молчаливое, абсолютное. Он уже видел, как его зубы впиваются в кадык, как хрящ хрустит, как горячая кровь заливает ему рот и горло, смывая вкус её унижения.
Я лежала на матрасе, и холод на коже живота был ничем по сравнению с холодом внутри. Я не могла отвести взгляд от Ромы. Это был не он. Это была оболочка, из которой вырвалось нечто древнее и чёрное. И это «нечто» ползло, чтобы совершить то, после чего обратного пути уже не будет. Для него. Для всех нас.
Я забилась, пытаясь крикнуть, но кляп впился в язык, вызывая новый приступ тошноты. Звук был лишь хриплым бульканьем.
И тут Антон, тот самый тихий, плачущий Антон, вдруг метнулся. Не вставая. Он бросился вперёд, как тряпичная кукла, и накрыл Рому собой, обхватив его окровавленные плечи.
— Нет! — его голос сорвался на визг, тонкий и разбитый. — Рома, нет! Остановись! Ты убьёшь его! Ты станешь таким же, как он! Посмотри на Соню! Посмотри, что ты с ней делаешь!
Он кричал прямо в ухо, и, кажется, эти последние слова дошли. «Посмотри на Соню». Рома дёрнул головой. Его взгляд, остекленевший и пустой, медленно, с нечеловеческим усилием, оторвался от цели и нашёл меня. Увидел моё лицо, залитое слезами, рот, искривлённый кляпом, глаза, в которых читался не только страх за себя, но и ужасающая жалость — к нему. К тому, во что он превращается.
Что-то щёлкнуло. Не осознание. Скорее, сбой. Машина ненависти дала сбой. Рома замер. Его дыхание вырвалось одним долгим, хриплым стоном, и он обмяк под Антоном. Не сдался. Просто… остановился. На грани.
— Отвяжи её, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, обращаясь к Бяше, но глядя в пол. Голос был чужим, надтреснутым, будто его ржавой пилой перепилили. — Сначала её. Быстро.
Бяша вздрогнул, словно очнувшись от гипноза. Он бросил трубу, та с глухим стуком упала в лужу крови, и, спотыкаясь, подбежал ко мне. Его пальцы, липкие и тёплые от чужого, скользили по узлам. Он не развязывал — он рвал. Ткань кляпа с хрипом сошла с моего рта. Первым делом я заглотила воздух, и вместе с ним — вкус крови, пыли и немыслимого страха. Потом меня вырвало. Прямо на матрас. Бяша даже не моргнул. Он просто потянул мою юбку на место и застегнул ее дрожащими пальцами, а потом принялся за верёвки на руках. Когда последняя петля спала, я не почувствовала облегчения. Только онемение и леденящую дрожь глубоко внутри костей.
Я поползла к Роме. Наши колени встретились в холодной, кровавой жиже. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на свои руки. На то, как кожа на запястьях висит клочьями, обнажая что-то белое и мокрое в глубине. На то, как его собственная кровь капает с кончиков пальцев и смешивается с грязью. Он смотрел, и в его глазах не было боли. Было пустое, холодное любопытство, как у ребёнка, раздавившего жука.
— Рома, — прошептала я, и мой голос был едва слышен. — Это я. Это Соня.
Он медленно поднял на меня взгляд. И в этой пустоте что-то дрогнуло. Что-то знакомое, человеческое, утонувшее под слоем шока и ярости. Он потянулся ко мне окровавленной, трясущейся рукой и прикоснулся пальцами к моей щеке, оставив кровавый след.
— Цела? — один слог. Вырванный с корнем.
— Цела, — кивнула я, и слёзы снова хлынули градом.
— Уходим, — голос Бяши прозвучал сзади, плоский, без интонаций. — Сейчас. Пока он не очухался и не начал опять орать. Или пока сюда кто не пришёл, на.
Он уже перерезал верёвки на Антоне и теперь рылся в карманах бездвижной, но всё ещё тихо стонущей груды плоти, что когда-то была человеком.
Мы поднимались по скрипучей, тёмной лестнице, цепляясь за шатающиеся перила. Мои ноги подкашивались, мир плыл перед глазами, смешиваясь с остатками ужаса. И тогда Рома, не говоря ни слова, просто подхватил меня на руки. Крепко, бережно, прижав к своей груди, которая тяжело вздымалась, но руки были невероятно твёрдыми. Я обвила его шею, уткнулась лицом в его холодную, пахнущую кровью и потом куртку и закрыла глаза. Пусть он несёт. Пусть хоть сейчас кто-то другой будет сильным.
Бяша шёл впереди, нащупывая путь, Антон замыкал шествие, его прерывистое дыхание было единственным звуком, кроме наших шагов.
Мы почти достигли верхней площадки. Бяша потянулся к двери...
И она с оглушительным грохотом распахнулась сама, впуская взрыв холодного ночного воздуха и ослепительный свет фонаря.
В проёме стоял Тихонов. Он был без пальто, в расстёгнутой милицейской куртке, лицо его было бледным и предельно сосредоточенным. В руке он сжимал не пистолет, а рацию, которую тут же сунул в карман, увидев нас.
— Боже правый... — вырвалось у него, и всё его суровое, профессиональное спокойствие разбилось о наше вид. Он одним прыжком слетел с двух оставшихся ступенек вниз.
— Живы? Все живы? — его руки схватили сначала Бяшу за плечи, быстрым, оценивающим движением окинули его с ног до головы, потом перескочили на Антона. — Ранены? Говорите!
— Мы... мы в порядке... он... там... — Бяша показал пальцем вниз, в темноту подвала, и его голос сорвался.
Тихонов кивнул, коротко, резко, и его взгляд упал на Рому, который стоял, не шелохнувшись, сжимая меня в окаменевших объятиях.
— Соня в сознании?
Рома не ответил. Он, кажется, вообще перестал что-либо слышать. Его взгляд был прикован к моему лицу. Когда Тихонов осторожно помог ему подняться на последние ступеньки и выйти на свет улицы, Рома не отпустил меня. Он пошёл, неся меня на руках, как самое драгоценное и хрупкое, что у него было.
И только когда мы оказались в круге света под фонарём, под холодным, безучастным звёздным небом, с ним что-то случилось. Дрожь, которую он сдерживал все эти минуты, вырвалась наружу. Его тело затряслось. Он опустился на колени прямо на заснеженный асфальт, не выпуская меня, и прижал моё лицо к своему плечу. И тогда по его грязным, в кровоподтёках и ссадинах щекам потекли слёзы. Тихие, беззвучные, но неудержимые.
— Сонь... Сонька... — он хрипел, целуя мои волосы, лоб, щёки, смешивая свои слёзы с моими. — Прости... я не... я не смог сразу... я...
Он не мог говорить. Он просто повторял моё имя и целовал, снова и снова, как будто пытаясь стереть с меня всё, что произошло там, внизу, в темноте. Его слезы были горячими на моей холодной коже, и они были самым настоящим, самым человечным, что я чувствовала за весь этот бесконечный кошмар.
Тихонов стоял рядом, отвернувшись, давая нам эту минуту. Потом его рация хрипло ожила, и он коротко бросил в неё: «Нашёл. Все четверо. Живы. Вызывай скорую и наряд. Подвал за домом пять. Есть один... тяжёлый. Жив пока». Потом он снова наклонился к нам, и его голос стал мягким, но твёрдым:
— Всё, сынок, всё. Отдай её, сейчас медики подъедут. Ей помощь нужна. И тебе тоже. Всё кончилось. Вы живые. Вы справились.
Но Рома, кажется, не слышал. Он просто сидел на асфальте, качал меня на руках и плакал. И я плакала вместе с ним. Не от страха уже. Оттого, что это закончилось. Оттого, что он тут, живой, и его слёзы — настоящее.
Тихонов, опустившись рядом на асфальт так, что хрустнули колени, говорил отрывисто, рублеными фразами, но голос его был единственной твёрдой точкой в плывущем мире.
— С верхних этажей видели. Мужик, здоровый, как мешки, волок что-то к чёрному ходу. Вызвали. Я — в двух кварталах был.
Его взгляд, быстрый и сканирующий, скользнул по нам, задержался на моей порванной куртке, на диком, невидящем взгляде Ромы, на подрагивающих руках Бяши.
Бяша, сжимая и разжимая кулаки, будто отбивая такт собственной дрожи, кивнул в тёмный провал двери за спиной.
— Внизу. Дышит ещё. Не встанет.
— Что от вас хотел? — вопрос Тихонова повис в морозном воздухе острым лезвием.
Бяша сглотнул, и по его грязной щеке скатилась единственная, чистая слеза.
— Её. Соню. Хотел... — голос сорвался, не в силах выговорить мерзость. — Мы не дали.
Больше вопросов не было. Тихонов резко, почти грубо, кивнул, встал во весь свой невысокий рост и загородил нас от мира.
Потом начался водоворот. Огни сирен разрывали ночь на клочки, окрашивая снег в судорожные сине-красные вспышки. Из первой же машины выпорхнула мама — лицо белое, как бумага, глаза огромные от немого крика.
— Сонечка! Доченька!
Она бросилась ко мне, но я вжалась в Рому с такой силой, что он даже пошатнулся. Мои пальцы, грязные и окровавленные, впились в ткань его куртки, не желая отпускать. Папа подошёл следом, его обычно спокойное лицо было искажено немыслимой смесью страха и гнева.
— Что здесь произошло? Кто это сделал?
Рома не ответил. Он просто стоял, обнимая меня, его взгляд был устремлён куда-то в пустоту за спинами родителей, в ту самую тьму, из которой мы только что вырвались. Он был здесь телом, но часть его осталась там, в подвале, в ярости и крови.
Тут подбежала Марина Ивановна, мама Ромы. Увидев сына — всего в грязи, с лицом, на котором застыла гримаса немого ужаса, с руками, изодранными в клочья, — она издала короткий, сдавленный звук, но не бросилась оттаскивать. Вместо этого она обняла нас обоих, вписавшись в это безумное объятие, прижалась мокрой от слёз щекой к его плечу и зашептала, задыхаясь:
— Сыночек... всё, милые, всё... вы выбрались... вы живы...
В далеке я видела как родители Антона и Бяши приехали на машине, они так же яро плакали, обнимали сыновей, расспрашивали.
К нам подошёл врач скорой — немолодой мужчина с усталыми, но очень добрыми глазами за стёклами очков. Он осторожно прикоснулся ко мне.
— Детка, нужно тебя посмотреть. И парня тоже. Поедем в больницу, хорошо?
Я замотала головой, пряча лицо в складках Роминой куртки. Ответил он, голос — чужая, надтреснутая скорлупа:
— Не разлучайте нас.
Врач вздохнул, посмотрел на наших матерей. Мама, стиснув платок в кулаке, кивнула.
— Пусть будут вместе. Мы все поедем. Вместе.
Больница встретила нас ярким, безжалостным светом, запахом хлорки и лекарств, гулким эхом шагов по кафелю. Нас пытались развести, но Рома держал мою руку в своей мёртвой хватке. В итоге медсестра, вздыхая, обрабатывала и бинтовала его изорванные запястья прямо пока я сидела рядом, прижавшись к нему боком. Потом его повели зашивать рану на затылке — глубокую, зияющую. Он шёл, не оборачиваясь, только крепче сжал мою руку, и я пошла следом, как тень. Врач, пожилой нейрохирург, работал молча, под тихое бормотание ассистентки. Рома сидел с неподвижным лицом, глядя в стену, но его пальцы всё время перебирали мои, будто пересчитывая, все ли на месте.
Мне зашивали рассечение над бровью и небольшую рану на затылке. Мама стояла рядом и плакала беззвучно, крупные слёзы падали на белый халат врача. Я не чувствовала укола анестезии. Всё чувство было сосредоточено в точке, где наша ладонь встречалась с его ладонью.
Потом была дорога домой. Наша машина. Тишина в салоне была густой, тяжёлой, нарушаемой только прерывистым дыханием Марины Ивановны на переднем сиденье. Я сидела, прижавшись к Роме всем телом, а он обнимал меня одной рукой, а другой держал мою руку на своём колене, крепко, как якорь. Его тепло, знакомый, хоть и перебитый запахом больницы и крови, был единственным доказательством, что кошмар закончился.
Дома папа наскоро накормил нас супом. Нас с Ромой никто не трогал, потом увели в мою комнату.
Мы сидели на краю кровати, прислонившись спинами к прохладной стене. Он не отпускал меня. Его голова лежала у меня на плече, тяжёлая, и я чувствовала каждое его движение, каждый вздох. Моя щека прижалась к его виску. Мы не разговаривали. Не было слов, которые могли бы вместить в себя то, что было. Мы просто существовали. В темноте, под приглушённый гул голосов из гостиной, где следователи допрашивали родителей. Мы слушали биение друг друга — его сердце стучало ровно и гулко где-то под моей ладонью, прижатой к его груди. Его пальцы время от времени сжимали мои — нежно, но с такой силой, будто проверяя, не мираж ли я. И я отвечала тем же, прижимаясь к нему ещё сильнее, чувствуя твёрдую линию его плеча, тепло его кожи сквозь тонкую майку.
В комнате пахло мной — духами, книгами, домашним уютом. И этим чужим, больничным запахом, который принесли мы. Но под ним, глубже, был его запах. Родной. Спасший. И в этой тишине, в этом простом совместном дыхании, по кусочкам собиралось что-то новое. Не чувство безопасности — его не могло быть после такого. А чувство плеча. Того, на которое можно опереться, когда мир рушится. И того, которое нуждается в твоей опоре не меньше. Мы были двумя половинками разбитого сосуда, старательно, молча, прижимающими друг к другу острые края, чтобы не рассыпаться окончательно. И в этом молчаливом договоре была вся наша новая, хрупкая и выстраданная, правда.
Тишина в комнате была не пустой, а густой, как смола. Она затягивала раны, обволакивала шок. Я сидела, чувствуя вес его головы на плече и тепло его руки вокруг моей талии. И вдруг он заговорил, не поднимая головы, голосом, приглушённым моими волосами:
— Я хотел его убить.
Слова упали в тишину, как камни. Не исповедь. Констатация.
— Знаю, — прошептала я.
— Если бы Антон не остановил... я бы сделал это. И не пожалел бы.
— Знаю.
Он поднял голову и посмотрел на меня в полумраке. Его глаза, обычно такие живые, сейчас были тёмными, глубокими колодцами.
— Мне страшно от этого, Сонь. От того, что во мне это было.
Я коснулась его щеки, провела пальцем по свежей царапине под скулой.
— Это был не ты. Это был... зверь. Которого он выпустил. Ты меня защищал.
Он закрыл глаза и снова прижался лбом к моему плечу.
— Я не должен был отпускать тебя одну. Ни на секунду.
— Это не твоя вина. Ты был рядом, а он просто подкараулил нас.
В этот момент дверь приоткрылась, впуская полоску света из коридора. В проёме стояла мама. Её лицо было опухшим от слёз, в руках она держала стакан воды и знакомый блистер с моими белыми таблетками, а в другой — две маленькие таблетки в отдельной бумажке.
— Детки... — её голос дрожал. — Вам нужно отдохнуть. Соня, выпей, пожалуйста, своё. И... я взяла у врача лёгкое снотворное. Для вас обоих. Чтобы смогли уснуть. Выпейте, пожалуйста.
Она подошла, поставила стакан на тумбочку и протянула мне таблетки. Её рука дрожала. Я взяла своё привычное лекарство и одну из маленьких таблеток. Рома, не глядя, взял вторую. Мы молча запили. Мама постояла, глядя на нас с таким выражением безмерной боли и любви, что у меня снова сжалось горло, потом наклонилась, поцеловала меня в лоб, потом — в макушку Роме.
— Спите. Мы рядом. Всё будет хорошо. Рома, твоя мама будет ночевать у нас в гостевой.
Она вышла, прикрыв дверь, оставив нас в почти темноте. Действие таблеток должно было наступить не сразу, но какая-то тяжесть уже начала разливаться по конечностям. Я потянулась к шее, к шнурку амулета. Камень лежал на груди, прохладный и безмолвный.
— Бабушка говорила, он предостережёт, — тихо сказала я. — Он и предостерег. Ледяным пожаром... прямо перед его появлением. Но он не защитил. Он только... показал.
Рома приоткрыл глаза и посмотрел на тёмный контур камня у меня на груди.
— Может, он не для защиты от таких... людей, — прошептал он. — Может, он от чего-то другого.
Я сжала амулет в ладони. Он был просто камнем. Но в его молчании теперь читалось успокоение. Мысли становились вязкими, тягучими. Снотворное делало своё дело.
— Неважно, — выдохнул Рома, притягивая меня ближе и укладываясь рядом, так что мы лежали лицом к лицу, разделенные только сантиметрами и нашим сбившимся дыханием. — Кто бы ни пришёл... мы вместе. До конца.
Он протянул руку, и его пальцы нашли мои в темноте, сплелись с ними. Я кивнула, уже почти не чувствуя собственного тела, погружаясь в тёплую, тёмную пустоту, где не было ни подвалов, ни татуировок на лбу, а было только его дыхание рядом и крепкая, нерушимая хватка его руки в моей. Последним ощущением перед тем, как сознание уплыло, было лёгкое, едва уловимое тепло от амулета. Не предостережение. Не угроза. А тихое, усталое согласие. «Да. До конца».