Тени под ёлкой

Текст короткой записки заставил моё сердце пропустить удар: «Беседка. 02:00. Папа».
Я застыла посреди комнаты, не в силах отвести взгляд от листка. Голова шла кругом: реально ли это? Или это очередной жестокий розыгрыш маньяка, решившего поиграть со своей жертвой? Надежду теплило лишь одно — почерк. Эти размашистые, небрежные, корявые буквы я бы узнала из тысячи. Отец никогда не славился аккуратностью. Впрочем, в этом я пошла вся в него. Выбор казался иллюзией: либо я трусливо остаюсь в кровати и навсегда теряю этот шанс, либо загляну страху в глаза и лично узнаю, кто ждёт меня в заснеженной беседке на заднем дворе.
Быстро натянув тёплую куртку, я замерла в мучительном ожидании. До двух часов ночи оставалось чуть меньше получаса. Я бесконечно приникала к ледяному стеклу, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение в темноте сада, но вековые деревья стояли неподвижно. Наконец стрелка часов замерла на нужной отметке. С бешено колотящимся сердцем, содрогаясь от каждого шороха и до крови кусая губы, я крепче сжала в дрожащих руках старый отцовский топор, который тайком принесла из чулана. Идти одной было безумием. Разумнее всего — разбудить Марка, чтобы он хотя бы караулил меня у дверей.
Пришлось приложить немало усилий, чтобы растолкать его на диване в гостиной и при этом не разбудить маму с Кевином. К счастью, мне это удалось. Марк испуганно захлопал глазами, но стоило мне прижать палец к губам и показать ему записку, как остатки сна с него мгновенно слетели.
Серебряный свет полной луны прорезал густые кроны деревьев, длинными жуткими тенями ложась на заснеженный двор. Марк остался караулить у крыльца, сжимая в руке тяжёлый фонарь; его силуэт едва угадывался в темноте.
Подойдя к старой беседке, я уловила за её деревянной обшивкой тихий, едва различимый шорох. Волосы на теле встали дыбом. Сглотнув вязкую слюну, я вскинула топор перед собой, готовая нанести удар. Из густой тени медленно выступил высокий силуэт и замер в лунном сиянии. Я вгляделась в исхудавшее, бледное лицо и тихо ахнула. Пальцы мгновенно разжались. Топор с глухим стуком перевернулся в пушистый снег.
— Доченька... — раздался хриплый, до боли знакомый шёпот.
— Папа! — я с рыданием бросилась вперёд, утыкаясь носом в его холодную куртку. — Господи, ты жив! Что произошло? Где ты был всё это время?!
— Ариэль, тише... У меня слишком мало времени, я пришёл лишь предупредить, — он судорожно оглянулся на стену леса, его руки мелко дрожали.
— Предупредить о чём? Папа, умоляю, объясни! — вопросы лавиной хлынули из меня, а внутри всё сжалось от липкого предчувствия беды.
— Вы все в страшной опасности... — его голос вдруг потерял человеческие интонации, став пугающе монотонным. Он заговорил отрывисто, в точности повторяя жуткое пророчество матери Марка. — Вам нужно держаться вместе. Береги маму, Кевина, друзей... Это очень важно. Лишь луна взойдёт... Праздник настанет... Зло не дремлет...
— Папа! Перестань, прошу тебя! Что это значит?! — слёзы уже вовсю жгли глаза, катясь по замёрзшим щекам. — Какое зло? При чём здесь праздник и луна?!
На мгновение в его глазах промелькнула прежняя отцовская теплота, смешанная с глубоким отчаянием. Он крепко сжал мои плечи:
— Ты справишься, родная. Ты сильная, я верю в тебя... Ничего не бойся. Слышишь? Никогда не сдавайся. Его взгляд снова метнулся к тёмной чаще, и лицо исказилось от внезапного страха:
— Мне пора. Он заметит, что я ушёл... поднимет тревогу. Я люблю вас, передай маме и Кевину...
Не успела я схватить его за рукав, как отец резко развернулся и гигантскими прыжками рванул прочь, мгновенно растворяясь в кустах на опушке.
— ПАПА! СТОЙ! ПОДОЖДИ! — в абсолютном безумии закричала я и бросилась следом. Ветки безжалостно хлестали по лицу, рвали одежду и цеплялись за волосы, словно живые твари, пытающиеся меня удержать. Тёмный силуэт отца стремительно отдалялся, пока окончательно не слился с ночным мраком. Я сделала ещё один отчаянный шаг, споткнулась о скрытую под снегом корягу и со всего размаху рухнула лицом в сугроб. Сил бежать больше не было. Горло сдавило судорогой, и я закричала — громко, исступлённо, срываясь на глухой истерический вой. Секундой позже из темноты выскочил запыхавшийся Марк. Он упал рядом на колени, крепко прижал меня к себе и стал судорожно шептать успокаивающие слова, пока я задыхалась от слёз на его плече.
Я смутно помнила, как мы вернулись. Моё сознание словно подёрнулось ледяной коркой. Потребовался почти час слепого, удушающего плача и пронизывающего до костей холода, прежде чем Марку удалось увести меня из леса. Моё тело превратилось в сплошной очаг боли: руки покрылись мелкой сеткой царапин, из которых сочилась сукровица, лицо распухло от слёз, а забитый нос вынуждал дышать ртом, из-за чего горло нещадно жгло.
Дома я долго сидела у камина, намертво укутавшись в шерстяной плед. Я смотрела на танцующие языки пламени, отказываясь верить в реальность происходящего. Марк молча принёс мне кружку горячего ромашкового чая. Он попытался заговорить, подобрать какие-то слова утешения, но я лишь глухо попросила побыть в молчании. Нехотя, бросив на меня полный тихой печали взгляд, он лёг спать, отвернувшись к стене. Горькие, пугающие догадки душили меня, и вскоре я сдалась, добравшись до своей постели.
Сон пришёл лишь под утро, после сотен мучительных попыток забыться. Но пережитый ночной кошмар настиг меня и в беспамятстве.
Лес. Кромешная, осязаемая темнота. Я стою босыми ногами на обжигающем ледяном насте. Вокруг меня безумным вихрем носятся неразличимые чёрные силуэты. Со всех сторон сыплются невидимые удары, вышибая воздух из лёгких. Меня бьёт крупная дрожь. Вдруг тени исчезают, уступая место яростному, утробному рыку. Что-то на бешеной скорости летит прямо мне в грудь, сбивая с ног, и я с криком проваливаюсь в ледяную бездну...
— АРИЭЛЬ! АРИЭЛЬ, ОЧНИСЬ!
С оглушительным грохотом я покатилась с кровати и рухнула на пол, запутавшись в одеяле. Сердце готово было пробить рёбра. Я дико оглядывалась по сторонам, не понимая, где нахожусь.
— Ариэль! Господи, что с тобой?! — сквозь гул в ушах я наконец узнала встревоженный голос брата.
Сознание возвращалось медленно, а вместе с ним накатила жуткая ломота во всём теле. Каждая мышца ныла так, словно меня полночи били палками.
— Что... что случилось? — еле выдавила я пересохшими губами.
— Это я у тебя хочу спросить! Марк встал рано и побежал к маме в больницу. А ты... ты никогда так долго не спала! Время уже к полудню. И выглядишь ты, мягко говоря, кошмарно, — Кевин с неподдельным страхом оглядел моё бледное опухшее лицо, тёмные тени под глазами и разодранную кожу на руках.
— Мне нужно... дай мне пять минут, — я кое-как поднялась на ноги и побрела в ванную, отчаянно пытаясь собрать осколки мыслей в единое целое.
За окном сияло яркое зимнее солнце. Мороз оставил на стёклах сложные, причудливые узоры — судя по всему, они намёрзли ещё ночью, когда на улице было дьявольски холодно.
В доме, вопреки всему, густо стоял насыщенный, уютный аромат маминой выпечки. Всё вокруг казалось обманчиво обыденным, если бы не страшные события в городе и безумие прошлой ночи.
Переодевшись в домашнее, я спустилась вниз. Кевин, уплетая одну за другой горячие плюшки, тут же метнул на меня тревожный взгляд. Мама замерла у плиты. Стоило ей обернуться и взглянуть на меня, как она выронила полотенце.
— Бог ты мой, Ариэль! Что с тобой? — она подбежала ко мне, вглядываясь в лицо. — Ты что, плакала всю ночь? Ты не заболела?
— Мам, Кевин, послушайте... — я осторожно перехватила её дрожащие руки. — Я всё объясню, только, пожалуйста, дайте мне минуту собрать мысли воедино. Мой сбивчивый рассказ занял минут десять. Когда я замолчала, в комнате повисла мёртвая тишина. Я наблюдала у обоих вытаращенные глаза и буквально отвисшие от шока челюсти.
— Да ладно... Этого просто быть не может, — первым пришёл в себя Кевин, побледнев. — Ариэль, это точно не был сон? Ты правда видела папу?
— Ой, детка моя... — мама резко прижала меня к себе, и я почувствовала, как её плечи мелко задрожали от подступающих слёз.
— Это... это ведь хороший знак! Наш отец жив, а значит, ещё не всё потеряно. Мы обязательно выясним, что за чертовщина здесь творится. И твой папа прав: что бы ни случилось, теперь нам нужно держаться вместе. Слышите? Никаких одиночных прогулок.
— Да... — глухо отозвалась я, уткнувшись ей в плечо, но перед глазами всё ещё стояло пугающее пророчество, которое папа произнёс чужим, безжизненным голосом.