7.
Омер осторожно помог Кывылджим снять пальто. Его руки ненадолго задержались на её плечах, ощущая тепло её тела даже через ткань тонкой блузки. Он не мог удержаться. Почти не дыша, он неуверенно зарылся носом в её волосы у виска, вдыхая знакомый, такой родной аромат её кожи. Это был запах дома, запах их жизни.
— Кывылджим, - прошептал он, его голос был низким, полным тоски, — Как же я скучаю по тебе.
Его слова пронзили её насквозь. Сердце сжалось, но она ничего не ответила, лишь слегка вздрогнула от его близости. Омер отстранился, наконец снял своё пальто, повесил оба на крючок в прихожей, и они молча прошли на кухню.
Кухня была просторной и светлой. Омер достал из холодильника овощи, мясо, зелень. Они начали готовить ужин, стараясь говорить о бытовых вещах, избегая сложных тем. Нарезали овощи для салата, Омер взял нож и ловко, привычными движениями принялся за помидоры, Кывылджим взялась за огурцы. Их пальцы иногда соприкасались, когда они брали то один, то другой ингредиент, или когда их локти случайно задевали друг друга. Каждое такое прикосновение было как слабый электрический разряд, возвращая их в былые дни, когда подобные моменты были частью их повседневной жизни.
Кывылджим, сосредоточенно нарезая огурец, вдруг окунулась в воспоминание. Оно нахлынуло внезапно, словно яркая вспышка из прошлого.
*воспоминание*
Она была на пятом месяце беременности. Её мучил жуткий токсикоз, и иногда ей казалось, что она никогда больше не сможет есть. Но Омер, такой заботливый и терпеливый, решил приготовить для них особенный, праздничный ужин, чтобы хоть как-то поднять ей настроение.
Запах жарящегося мяса и свежей зелени, который обычно вызывал приступ тошноты, в тот вечер каким-то чудом оказался переносимым. Кывылджим, несмотря на слабость, не могла усидеть в спальне. Она вышла на кухню, чтобы хоть ненадолго быть рядом с ним. Увидев его широкую спину, склонившуюся над плитой, такую сильную и надежную, она не удержалась. Осторожно подошла, обняла его сзади , прижавшись животом к его пояснице.
Омер вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, почувствовав её прикосновение. Он развернулся, обнял её в ответ, и его глаза сияли нежностью.
В этот самый момент произошло нечто удивительное. Внутри неё, в самом центре её живота, раздался толчок. Это было первое ощутимое движение их сына.
— Ай!, - вскрикнула Кывылджим, отпрянув от Омера, её глаза расширились от изумления и радости. — Омер, он толкнулся!
Омер моментально среагировал. Он осторожно усадил её на ближайший стул, его движения были полны нежности и трепета. Не говоря ни слова, он развязал пояс её халата, отодвинул ткань, обнажая округлившийся живот. Его рука, такая большая и тёплая, осторожно легла на её кожу. Он ждал.
Через несколько мгновений маленький толчок повторился, прямо под его ладонью. Лицо Омера озарилось чистой, неземной радостью. Он склонился, прижался губами к животу, а затем поднял на неё глаза, полные слез и счастья.
— Совсем скоро, - прошептал он, его голос дрожал. — Совсем скоро мы встретимся с нашим сыном. Ты слышишь? Он уже ждет нас.
*конец воспоминания*
Аромат жареного мяса вернул Кывылджим в реальность, заставив моргнуть и отпустить сладкое видение. Она обнаружила себя сидящей за небольшим кухонным столом, а Омер, повернувшись к ней спиной, ловко переворачивал стейки на сковороде. Тот дом, та беременность, казалось, это было в другой жизни, хотя их сыну не было и года. Столько всего изменилось, столько всего сломалось. И вот они здесь, в другом снятом доме, пытаются собрать осколки.
Кухня наполнилась тягучей тишиной, лишь шипение масла на сковороде и редкий звон металла нарушали её, словно отмеряя время, застывшее между ними. Кывылджим наблюдала за ним, за тем, как его сильные руки привычно справляются с готовкой. Он всегда умел создавать уют, даже когда весь мир вокруг них рушился. Но в этот раз разрушение пришло изнутри, из самого сердца их собственного мира.
Омер закончил, выложил мясо на тарелки, добавил зелени. Он поставил одну тарелку перед ней, другую перед собой, затем налил в два бокала красного вина, которое так любил Кывылджим.
— Надеюсь, тебе понравится, - сказал он, его голос был мягким, но в нем слышалась проскользнула неуверенность. — Вино твое любимое, но только один бокал.
Она кивнула. Взяла вилку, но есть не торопилась. Как и он. Тяжелая, невысказанная тишина повисла между ними, прерываемая лишь стуком приборов о тарелки, когда Омер осторожно разрезал свой стейк.
Спустя несколько минут, они все также сидели друг напротив друга в полумраке гостиной. Едва уловимый свет фонарей с улицы пробивался сквозь занавески, рисуя тени на их измученных лицах. Воздух был наэлектризован, тяжелый, словно предвещал не бурю, а неизбежное землетрясение, после которого ничего не останется прежним. Еще недавно их объятия растопили лед долгого молчания, но сейчас в этом тепле чувствовалась лишь обжигающая горечь, предвестник неминуемого разрыва.
— Омер.., - её голос дрогнул, но затем обрел стальную решимость. — Мы должны это проговорить. Иначе я просто задохнусь.
Омер кивнул, его взгляд был сосредоточен на ней, глубокий и печальный, но терпеливый.
— Я до сих пор помню тот день. Когда я позвонила в полицию. Мой страх..он парализовал меня. Я предала тебя, Омер. Предала нас. Я думала, что спасаю остатки своей жизни, нашего будущего, но в итоге разрушила все. Я не смогу простить себя за это. Никогда.
Кывылджим сделала глубокий вдох, собирая все силы. Ее глаза наполнились слезами, но она упрямо моргала, не давая им упасть.
— А потом..потом Доа..Всего полгода. Полгода, как её нет. И кажется, будто это было вчера. Каждое утро я просыпаюсь с пустотой в душе и с этой невыносимой болью. И с осознанием, что и в этом, возможно, есть доля моей вины. А ты..ты ушел. Оставил меня одну с этим горем, с этим чувством вины. На полгода. Шесть долгих месяцев тишины. Игнорирования. Я чувствовала себя так, будто меня похоронили заживо, и ты был тем, кто засыпал могилу землей. Я знаю, тебе было больно. Очень больно. Но и мне тоже. Мне было так страшно, так одиноко, что я думала, что просто не выживу.
Омер слушал, не перебивая, его лицо было маской боли, которая отражала каждое ее слово. Он медленно подошел к ней, взял ее руки, его прикосновение было нежным, но полным отчаяния.
— Кывылджим, послушай, - начал он, его голос был глубок, полон раскаяния и невыразимой тоски. — Я слушал каждое твое слово, и оно отзывается болью в моей груди. Я знаю, что мой уход был жестоким. Мое молчание было наказанием, в первую очередь, для меня самого. Я был сломлен. Сломлен нашей потерей, сломлен тем, что не смог защитить вас. А твой поступок..я понимал твой страх, понимал, что ты действовала из отчаяния, но это было так больно. Больнее всего было осознавать, что в тот момент ты не доверилась мне до конца.
Он сжал ее руки, его взгляд просил прощения.
— Но это не оправдание моему побегу. Моему трусливому бегству от нашей общей боли. Я должен был быть рядом, держать тебя за руку, разделить это горе, как мы делили все радости. Я был неправ. Глубоко неправ. И я каждый день об этом жалел. Каждую минуту. Я думал, что если уйду, то боль пройдет, но она лишь росла, множилась, разъедала меня изнутри. Я не спал ночами, думал о тебе, о том, как ты там. Я хотел вернуться, но меня парализовал страх. Страх, что я снова сделаю тебе больно. Страх, что ты меня не простишь.
Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была вся его измученная душа.
— Но я понял. Я не могу без тебя. Ни дня. Я не могу дышать, когда тебя нет рядом. Эта ночь..она показала мне, что между нами все еще есть что-то нерушимое. Что-то, что сильнее всей этой боли. Я люблю тебя, Кывылджим. Люблю так сильно, как не любил никого и никогда.
Кывылджим подняла на него глаза, полные слез, но в них была и любовь, и печаль, и обида, которая, казалось, разъела ее душу изнутри.
— Я тоже люблю тебя, Омер, - ее голос был тихим, почти неслышным шепотом. — И то, что произошло между нами тогда..это не ошибка. Это было прекрасно. Это было честно. Но это ничего не меняет.
Она осторожно высвободила свои руки из его.
— Я больше не могу. Не могу снова пройти через это. Снова надеяться, снова бояться, снова чувствовать, как мое сердце разрывается на части. Я не хочу. Я больше не хочу этих отношений. Мне так больно сейчас, что кажется, я не вынесу и дня больше. Пусть будет больно, пусть это будет конец, но я не хочу потом. Потом я просто не выдержу.
Слезы наконец хлынули из ее глаз, но она не пыталась их остановить. Они текли по щекам, смешиваясь с горечью.
— Я желаю тебе счастья, Омер. От всего сердца. Пусть ты найдешь его. Пусть даже с другой, - она закрыла глаза на мгновение, затем открыла их, смотря прямо на него сквозь пелену слез. — Мне..мне очень плохо. Я хочу спать.
Кывылджим отвернулась, поднялась и, шатаясь, направилась в спальню. Каждый шаг отзывался болью в ее груди, но она шла, пока Омер не догнал ее. Его рука легла на ее предплечье, мягко, но настойчиво. Она остановилась, не оборачиваясь. Он обошел ее, чтобы встать перед ней, и схватил ее за обе руки. Его взгляд был пронзительным, полным отчаяния и последней надежды. Он смотрел в ее глаза, пытаясь прочесть, понять, найти хоть малейшую трещинку в ее решимости. Долгая, мучительная тишина повисла между ними, наполненная невысказанными словами и болью.
— Кывылджим.., - голос был хриплым, едва различимым шепотом. — Ты действительно готова отказаться от меня? От всего, что у нас было? От всего, что могло бы быть?
Кывылджим подняла руку, ее пальцы нежно коснулись его щеки, погладили ее. Слезы текли по ее лицу, но ее взгляд был ясным, полным глубокой, всепоглощающей любви и необратимой печали.
— Я очень люблю тебя, Омер, - прошептала она, ее голос дрожал. — Очень сильно. Ты был самым большим счастьем в моей жизни. Самой большой любовью в моей жизни, но, - она замолчала, ее палец задержался на его щеке, — несмотря ни на что, я ставлю точку.
Омер медленно отпустил ее руки. Его пальцы задержались на ее коже еще на мгновение, словно пытаясь удержать ускользающее тепло, затем отпустили. Он смотрел, как Кывылджим, не оборачиваясь, медленно идет в спальню, ее плечи слегка опущены, каждый шаг кажется неимоверным усилием. Дверь тихо закрылась за ней, оставляя его одного в опустевшей гостиной.
Тишина, казалось, стала тяжелее, давила на стены, на его грудь. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как мир вокруг него рассыпается на миллионы осколков. Омер медленно, почти механически, опустился на диван. Он откинул голову назад, закрывая глаза, и глубоко вздохнул. Внутри у него все сжалось в тугой, мучительный узел. Слова Кывылджим эхом отдавались в его голове, каждое из них – как удар. «Я ставлю точку.» Конец. Необратимый. Он пытался вдохнуть, но воздух казался слишком плотным, слишком тяжелым. Отказаться от нее? Отпустить? От чего-то самого важного в его жизни? Он сидел так, погруженный в глубокую, оглушительную тишину, его сознание отчаянно переваривало сказанное, пытаясь осознать эту беспощадную, окончательную правду.
___
Через 10 минут дверь спальни снова тихо открылась. Омер не сразу открыл глаза, все еще погруженный в оглушительную тишину своей боли, думая, что это эхо его собственного отчаяния. Но легкий шорох, неуловимый запах ее кожи заставили его распахнуть веки.
Кывылджим стояла в проеме, закутанная в одно полотенце. Ее влажные волосы были слегка растрепаны, а взгляд был устремлен на него - глубокий, нечитаемый, полный электрической искрой, которая зажглась в самый неподходящий момент.
Она шагнула вперед, ее босые ступни бесшумно скользили по полу. Она не говорила ни слова, но ее присутствие, ее решимость были красноречивее любых слов. Омер не двигался, его сердце колотилось в груди, не понимая, что происходит, но предчувствуя что-то неизбежное.
Она остановилась прямо перед ним, затем, не говоря ни слова, осторожно села к нему на колени. Его руки инстинктивно обхватили ее талию, словно боясь, что она исчезнет. Ее взгляд не отрывался от его лица, она смотрела на него с такой интенсивностью, что казалось, проникает в саму его душу.
Затем, она медленно развязала узел полотенца, позволяя ему соскользнуть с ее тела на пол, обнажая себя перед ним. В комнате повисла тишина, наполненная лишь их прерывистым дыханием и пульсирующей, невыносимой близостью.
Омер не мог отвести взгляд. Его руки инстинктивно легли на ее бедра, сжимая их. Он притянул ее ближе и начал целовать. Поцелуй был голодным, отчаянным, полным боли и желания, смесью прощания и возвращения. Его пальцы впились в ее ягодицы, притягивая ее еще ближе.
Он оторвался от ее губ, чтобы опустить руку вниз, между их телами, и нашел ее чувствительное место. Он начал нежно, но настойчиво стимулировать ее клитор. Кывылджим издала тихий стон, заерзав на его бедрах, ведь ее тело отреагировало мгновенно.
Омер почувствовал, как его собственное желание взрывается с неконтролируемой силой. Он быстро расстегнул ремень, даже не удосужившись снять брюки и боксеры до конца. Он приподнял ее немного выше, и его член, твердый и горячий, скользнул по ее половым губам.
Пройдясь несколько раз дразнящими движениями вверх-вниз, он вошел в нее. Глубоко. Это был не акт нежности, а отчаянный, животный акт соединения.
— Ты моя, Кывылджим. Моя. Только моя, - шептал он ей на ухо, его голос был хриплым от желания, слова сводили ее с ума.
От его слов и резких движений внутри неё, она кончила буквально за пару минут, ее тело выгнулось в спазме, она застонала, прижимаясь к нему. Но Омер не думал останавливаться. Он врывался в ее плоть, двигаясь тяжело и быстро, пока сам не достиг пика ощущений. Он застонал, выкрикивая ее имя, и кончил в нее, чувствуя, как его тело содрогается от напряжения.
Она гладила его по голове, прижимая к себе, пока он тяжело дышал, уткнувшись ей в шею. Их тела были мокрыми от пота, но их сердца бились в унисон, заглушая тишину.
Он резко проснулся. Рывок был таким сильным, что он вздрогнул, его тело содрогнулось, а дыхание сбилось. Сердце колотилось в груди, как бешеное, отголоски их близости ещё ощущались на грани сознания, а запах ее кожи, ее влажных волос, казалось, витал в воздухе. Он распахнул глаза, оглядывая комнату, ища ее, ее обнаженное тело на своих коленях, ее руки, обнимающие его шею.
Но диван был пуст. Тишина в гостиной была давящей, холодной. Он был один. Руки, которые во сне сжимали ее бедра, были сжаты в кулаки, и осознание обрушилось на него с такой силой, что он застонал, прикрывая глаза ладонью.
Это был сон. Всего лишь сон. Мучительный, невероятно реальный сон, который его подсознание услужливо нарисовало, чтобы еще сильнее подчеркнуть боль реальности. Он все еще сидел на диване, там, где опустился после того, как Кывылджим ушла в спальню, где дверь тихо прикрылась за ней. Он закрыл глаза, переваривая сказанное, и, видимо, уснул, утомленный болью и отчаянием.
Слезы обожгли глаза. Сон был таким ярким, таким живым, что на мгновение он почти поверил. Верил, что она вернулась. Что она передумала. Что эта близость, эта страсть могла изменить все. Но реальность была куда более жестокой. Она поставила точку. А он остался здесь, один, с фантомными ощущениями ее тела на своих коленях и невыносимой, жгучей пустотой в душе.
Не в силах больше оставаться в этой комнате, где каждый предмет кричал о ее отсутствии, Омер поднялся. Ему нужно было выбраться, хоть на секунду, из этих стен, из этого удушающего одиночества. Он направился к балкону, распахнул стеклянную дверь и вышел наружу.
Холодный ночной воздух ударил в лицо, заставляя его сделать глубокий, прерывистый вдох. Он оперся руками о перила, пытаясь нормализовать бешеное сердцебиение, успокоить рваное дыхание. Ему нужно было что-то, что могло бы заглушить эту внутреннюю боль, хоть на мгновение.
Он полез в карман, достал пачку сигарет и зажигалку. Прикурил, делая глубокую затяжку, и позволил едкому дыму заполнить легкие, а затем медленно выпустил его в ночное небо. Дым растворялся в темноте, так же, как и его надежды. Он смотрел вдаль, на огни города, которые казались такими далекими и безразличными к его страданию. Каждая затяжка была попыткой выдохнуть боль, но она лишь глубже въедалась в него.
Спустя неделю.
Ключ с трудом повернулся в замке, и тяжелые шаги Омера эхом разнеслись по прихожей. Запах алкоголя и уличной прохлады витал вокруг него, смешиваясь с горечью, которая сковала его изнутри. Он неуклюже прошел на кухню, его взгляд скользнул по бутылке виски на полке. Открыв ее, он налил три стакана и осушил их один за другим, не морщась, словно это была обычная вода, а не обжигающая жидкость.
В его помутневшем сознании вспыхнул образ, от которого скрутило внутренности. Кывылджим, в домашнем костюме, улыбается, прижимая к себе их десятимесячного сына. Эта сцена, яркая и невыносимо болезненная, ударила с новой силой. Боль от осознания того, что они не справились, что этот образ остался лишь призраком прошлого, пронзила его. Мир качнулся. Он налил ещё два стакана и выпил их, пытаясь заглушить невыносимую тоску. Пошатываясь, он направился в спальню.
Из своей комнаты, осторожно приоткрыв дверь, вышла Баде. Она жила с ним в последнее время, помогая по дому и с делами, но никогда не видела его таким. Его лицо было бледным, глаза пустыми, а движения неуклюжими. Впервые она видела его настолько сломленным, настолько беззащитным. Не раздумывая, она подошла к нему, подхватила под руку, её хрупкое тело лишь слегка упиралось в его тяжесть. Она помогла ему дойти до спальни и усадила на край дивана, присаживаясь рядом, осторожно, словно боясь нарушить его хрупкое равновесие.
На прикроватной тумбе, в резной рамке, стояла фотография. На ней Омер сидел на диване, осторожно держа на руках новорожденного сына, а Кывылджим, смеясь, обнимала его сзади за шею, ее лицо светилось счастьем. Фото было сделано всего через пять дней после ее выписки из роддома, запечатлев момент чистейшей, нетронутой радости. Баде бросила на снимок быстрый, оценивающий взгляд, а затем перевела его на Омера, который смотрел в пустоту, тяжело дыша.
— Она этого не стоит, Омер, - тихо прошептала Баде, её голос был мягким, но в нем прозвучала скрытая твердость. — Ни тебя, ни счастья, которое ты можешь дать.
Её рука нежно коснулась его щеки, а затем обхватила подбородок, мягко, но настойчиво разворачивая его лицо к себе. Прежде чем он успел что-либо осознать или отреагировать, ее губы накрыли его. Поцелуй был мягким, но решительным, попыткой стереть старую боль новой, неожиданной близостью.