15.
Сирена скорой помощи разрезала ночную тишину Стамбула, превращая город в смазанное пятно огней за окном. Внутри тесного отсека время замерло в какой-то страшной, вязкой агонии. Омер сидел на узкой скамье, его колени упирались в край носилок. Он не просто держал Кывылджим за руку - он сжимал её пальцы так, словно пытался передать ей собственную жизнь, своё дыхание, каждый удар своего сердца.
Её белое платье, которое ещё час назад казалось вершиной триумфа и изящества, теперь выглядело пугающе неуместным среди холодного пластика и металлических стоек с капельницами. Ткань смялась, на боку виднелось темное пятно от разлитой воды, а жемчужные пуговицы на манжетах тускло поблескивали в мертвенно-белом свете люминесцентных ламп.
Внезапно тело Кывылджим снова содрогнулось. Это была не просто дрожь - мощный спазм выгнул её спину, голова запрокинулась, а дыхание стало прерывистым, с хрипом вырываясь сквозь плотно сжатые челюсти.
— Она снова уходит! Давление растет!, - выкрикнул фельдшер, наваливаясь на неё, чтобы удержать на месте.
— Кывылджим! Нет! Смотри на меня!, - Омер прижал её холодную ладонь к своим губам, его глаза были полны дикого, первобытного ужаса. —Не смей закрывать эту дверь, слышишь?
Он посмотрел на её живот, скрытый слоями теперь уже измученного белого шелка. Сердце Омера обливалось кровью: он понимал, что каждая секунда этой судороги - это удар не только по ней, но и по их, ещё не рожденной дочери.
Когда машина с визгом затормозила у входа в госпиталь, двери распахнулись в хаос. Санитары подхватили носилки, и Омер бежал рядом по бесконечным коридорам, чувствуя, как его собственные легкие горят от нехватки воздуха.
В приемном покое их встретила бригада реаниматологов. В центре, преграждая путь Омеру, стоял высокий седовласый мужчина в темно-зеленом хирургическом костюме. Его взгляд упал на лицо Кывылджим, и он на мгновение закрыл глаза, словно от сильной боли. Это был доктор Арда - один из лучших нейрохирургов страны.
— Это она?, - голос врача был сухим и резким.
— Вы её ждали?, - Омер застыл, тяжело дыша. — Откуда вы её знаете?
Врач не ответил сразу. Он быстро проверил реакцию зрачков Кывылджим, отдал короткую команду медсестрам готовить операционную, а затем повернулся к Омеру. В его руках внезапно оказалась тонкая папка - история болезни, которую он хранил в своем кабинете.
— Я предупреждал её, Омер Бей, - сказал доктор Арда, и в его голосе прозвучало тяжелое, почти отеческое сожаление. — У Кывылджим ханым была обнаружена аневризма спинно-мозговой артерии. Крошечное выпячивание стенки артерии. Тикающая бомба.
Мир вокруг Омера начал медленно рушиться, кирпич за кирпичом.
— Почему..Почему не была проведена операция?
Доктор Арда открыл папку и достал лист бумаги, заполненный четким, узнаваемым почерком Кывылджим.
— Потому что операция требовала общего наркоза и приема агрессивных препаратов, которые с вероятностью 90% привели бы к потере ребенка. Она подписала официальный отказ от госпитализации.
Омер смотрел на этот листок бумаги, на её подпись, и чувствовал, как его душа разрывается в клочья. Всё это время, пока он выбирал это белое платье, пока они смеялись, пока праздновали день Кемаля - она несла этот смертный приговор внутри себя. Она маскировала свою болезнь так же искусно, как маскировала беременность под складками шелка. Она берегла его покой, зная, что в любой момент её сосуд может не выдержать.
— Аневризма разорвалась, - сухо констатировал всосудистный хирург. — Стресс, скачок давления..это стало последним толчком. Слишком много эмоций для такого диагноза.
— Спасите её, - Омер схватил врача за рукав, его голос превратился в надломленный шепот. — Спасите их обеих. Умоляю вас.
— Мы сделаем всё возможное, - доктор Арда кивнул ассистентам, и носилки скрылись за двойными дверями операционной.
Красная лампа «In Progress» вспыхнула над дверью, отрезая Омера от всего, что ему было дорого. Он остался стоять посреди стерильного коридора. Его смокинг был помят, на руках остались следы её пальцев. Он посмотрел на свои ладони, которыми еще недавно обнимал её на балконе, обещая, что их дочь будет похожа на неё.
«Ты знала», -билось у него в голове. Ты знала, что умираешь, и всё равно улыбалась мне».
Белое платье, символ новой жизни и чистоты, на самом деле было покровом великой и страшной жертвы. Омер опустился на колени прямо в коридоре, уткнувшись лицом в ладони, и впервые в жизни зарыдал ю: в голос, отчаянно, проклиная тот миг, когда он позволил ей нести этот груз в одиночку.
___
Пять часов ожидания в коридоре клиники превратили Омера в каменное состояние. Он не садился, не пил воду, которую ему подносил Метехан, и не слышал тихих всхлипов Чимен. Его взгляд был прикован к матовым дверям операционного блока. В руках он сжимал пакет, который ему вынесла медсестра в начале операции: там, скомканное и безжизненное, лежало то самое платье. Символ её триумфа, ставший свидетелем её падения.
Когда двери наконец открылись, доктор Арда вышел к ним, снимая пропитанную потом маску. Лицо хирурга было серым от изнеможения.
— Омер Бей, - голос доктора был сухим. — Мы сделали всё, что было в человеческих силах. Гемостаз достигнут, аневризма клипирована.
— Она жива?, - коротко, как выстрел, бросил Омер. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости и боли.
— Да. Она жива. И..это граничит с чудом, но плод не пострадал. Мы постоянно мониторили сердцебиение ребенка, она выдержала операцию. Беременность сохранена.
Чимен вскрикнула и уткнулась в плечо Метехана. Но Омер не разделял их радости. Он видел взгляд врача.
— Какова цена, Арда бей? Говорите правду.
— Разрыв спинно-мозговой артерии привел к обширному кровоизлиянию в спинно-мозговой канал. Гематома сдавила нервные окончания. На данный момент у Кывылджим ханым полная потеря чувствительности и двигательной функции нижней части тела. Проще говоря, паралич обеих ног. Прогнозы..сейчас о них говорить рано. Но состояние крайне тяжелое.
Омер почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. Паралич. Его гордая, независимая Кывылджим, которая всегда шла впереди всех с высоко поднятой головой, теперь прикована к постели. И всё это - из-за её молчаливого, упрямого «героизма».
— Мне нужно к ней, - Омер шагнул к дверям реанимации.
— Нет, - Арда преградил ему путь. — Сейчас это категорически запрещено. Она находится в состоянии глубокого медикаментозного сна, на аппарате ИВЛ. Её организм должен стабилизироваться. Любая инфекция, любое волнение. и мы её потеряем. К ней нельзя минимум 48 часов.
— Вы не понимаете, - Омер почти зарычал, подходя к врачу вплотную. — Я должен посмотреть на неё! Я должен.
— Омер Бей, возьмите себя в руки!, - жестко оборвал его доктор. — Сейчас вы ей не поможете. Ей нужна стерильность и покой. Идите домой.
Омер замер, его грудь тяжело вздымалась. Злость, которая кипела в нем всё это время, теперь достигла своего пика. К ней нельзя. Она там, за толстым стеклом и железными дверями, празднует свою «победу» в глубоком сне, оставив его здесь, в этом коридоре, с грузом ответственности за её выбор.
Он посмотрел на пакет с белым платьем. Он ненавидел этот кусок шелка. Он ненавидел это платье за то, как мастерски оно скрывало правду.
— Значит, она там, а мы здесь?, - Омер обернулся к детям, его глаза горели темным, опасным огнем. — Она спасла ребенка, Чимен. Слышишь? Твоя мать спасла ребенка, но она забыла спросить, хочу ли я такой цены. Она решила, что её жизнь - это разменная монета.
— Брат Омер, не надо..она же сделала это ради нас, - плача, прошептала Чимен.
— Ради нас?, - Омер сорвался на крик, не обращая внимания на медсестер. — Она сделала это ради своего упрямства! Она лишила меня права быть мужем! Она бросила нас всех в этот ад, не дав даже шанса побороться за неё!
Он резко развернулся и пошел к выходу из больницы. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Он злился на неё так сильно, что эта злость заглушала даже страх. Она была в реанимации, недосягаемая для его гнева, для его вопросов, для его боли. Она оставила его наедине с Кемалем, с разбитой семьей и с ребенком под сердцем, за которого она заплатила своей способностью ходить.
Омер вышел на ночной воздух и швырнул пакет с белым платьем в ближайшую урну. Ему было плевать на приличия. Он любил её больше жизни, но сейчас он ненавидел её за то, что она сделала его заложником своего подвига. Впереди были двое суток ожидания, двое суток тишины и двое суток ненависти к её бесконечному, святому и такому жестокому молчанию.
___
Через 2 часа дом встретил Омера гнетущей, мертвой тишиной. Раньше этот воздух казался ему наполненным её смехом, её строгими, но любящими замечаниями, ароматом её духов. Сейчас здесь пахло лишь пустотой.
Он зашел в детскую. В тусклом свете ночника он увидел маленького Кемаля. Метехан уже привез брата домой и заботливо уложил его - малыш спал, раскинув ручки, совершенно не подозревая, что мир его родителей только что разлетелся на куски. Омер постоял над кроваткой, глядя на сына. «Она сделала это ради нас», - пронеслось в голове. Злость на секунду отступила, сменившись щемящей болью, но как только он вышел из детской, она вернулась с новой силой.
Омер вошел в их спальню. Здесь всё еще хранило следы их присутствия. На туалетном столике лежали её украшения, которые она мерила перед праздником, на кресле - брошенный шарф. Омер сел на край огромной кровати и закрыл лицо руками.
Воспоминания нахлынули на него удушающей волной.
Всего три дня назад они сидели здесь же. Кывылджим сидела у него на коленях, уютно пристроив голову на его плече. Они смотрели в планшете варианты дизайна для детской их будущей дочери.
— Омер, смотри, этот нежно-лавандовый.., - шептала она, водя пальцем по экрану. — Он спокойный. Наша девочка будет очень деятельной, ей нужно место для отдыха.
— Она будет такой же упрямой, как ты, смеялся тогда Омер, целуя её в шею. — И такой же красивой. Мы выберем самый лучший цвет, любовь моя. Только скажи.
Тогда она улыбалась. Теперь он понимал - эта улыбка была актом высшего мужества. Она знала о своей аневризме, знала, что лавандовый цвет детской она может не увидеть. Она планировала жизнь, в которой ей, возможно, не было места, и ни единым мускулом на лице не выдала своего страха.
— Почему ты не доверилась мне?, - прошептал он в пустую комнату. — Почему считала, что я не вынесу этой правды вместе с тобой?
Он вспомнил её взгляд на сцене, её слова: «Пока со мной рядом Омер - я справлюсь». Она врала. Она справлялась в одиночку, пока он, как слепец, радовался их «идеальной» жизни.
И вдруг в его сознании, как вспышка молнии, возникло лицо Баде. Её ядовитая ухмылка, её белое платье, её визгливый голос, выкрикивающий ложь о беременности прямо в лицо Кывылджим.
Слова доктора Арды зазвучали в ушах набатом: «Стресс, скачок давления..это стало последним толчком».
Омер сжал кулаки так, что суставы побелели. Ярость, холодная и острая, как сталь, заполнила его существо. Это не просто «случайность». Это было убийство. Баде знала, куда бить. Она хотела унизить Кывылджим, хотела разрушить их союз, но в итоге она ударила по тончайшему сосуду в её теле.
— Это ты.., - прорычал Омер, глядя в темноту. — Это ты толкнула её в эту пропасть.
Если бы не этот скандал, если бы не эта грязь, которую Баде вылила на них перед всеми гостями, Кывылджим могла бы дожить до плановой операции, или аневризма могла бы не разорваться вовсе. Баде стала тем самым палачом, который привел приговор в исполнение.
Злость на Кывылджим за её молчание всё еще жгла его изнутри, но теперь она смешалась с ледяным желанием возмездия. Он посмотрел на пустую половину кровати. Кывылджим сейчас в реанимации, её ноги неподвижны, её жизнь висит на волоске, а их дочь борется за выживание внутри парализованного тела. И всё это - из-за женщины, которая решила поиграть в месть.
Омер встал, подошел к окну и посмотрел на ночной Стамбул.
— Ты не просто ответишь за это, Баде, - тихо, но отчетливо произнес он. — Я уничтожу каждого, кто приложил руку к тому, что она теперь не может ходить.
В эту ночь Омер Унал окончательно перестал быть просто любящим мужем. В нем проснулся человек, которому нечего терять, кроме женщины, спящей сейчас под писк аппаратов ИВЛ. Он злился на Кывылджим, но он был готов сжечь весь мир ради неё - и первой в этом огне должна была сгореть Баде.
___
Прошел месяц. Месяц, который для Омера ощущалась как вечность, растянутая между бессонными ночами у кроватки Кемаля и мучительными часами в офисе. Он пытался работать, но буквы расплывались перед глазами, а цифры не складывались. Каждая секунда была наполнена тревогой за Кывылджим.
Неделю назад Кывылджим начала приходит в себя. Но вместо облегчения, Омер получил новый удар: она отказалась его видеть. Через медсестер передала, что не хочет никого, а особенно его, видеть. Её слова, полные горечи, доходили до него эхом: «Всё, что случилось - это из-за Омера».
В один из дождливых дней Омер не выдержал. Он оставил Кемаля с Метеханом и приехал в больницу. Он знал, что его не пустят, но ему нужно было увидеть её, сказать ей всё, что накопилось за эти дни.
Дверь палаты Кывылджим была приоткрыта. Омер вошел тихо, словно призрак. Она лежала, отвернувшись к окну, её волосы рассыпались по подушке. Комната была наполнена запахом лекарств и тишиной.
Месяц в больничных стенах превратила жизнь Кывылджим в монохромный кошмар. Она часами смотрела в окно на серый стамбульский дождь, чувствуя себя запертой в собственном теле. Тишина в палате нарушалась лишь мерным писком мониторов, который напоминал ей о том, что она всё еще жива, хотя половина её существа, та, что отвечала за движение, за легкость, за уверенную походку - казалась мертвой.
Она запретила пускать к себе кого-либо. Ей было слишком больно видеть сочувствие в глазах матери или слезы Чимен. Но больше всего она боялась Омера. В её сознании он стал точкой отсчета этой катастрофы. Каждый раз, когда она пыталась пошевелить пальцами ног и чувствовала лишь пустоту, перед глазами вставало лицо Баде и растерянный взгляд Омера на празднике.
Когда дверь палаты открылась, Кывылджим даже не шевельнулась.
— Уходи, Чимен. Я просила оставить меня одну, - её голос был едва слышным.
— Это не Чимен, Кывылджим.
Этот голос заставил её сердце сжаться. Омер. Он зашел, принеся с собой холодный воздух коридора и запах горького кофе. Он выглядел так, будто сам прошел через ад: осунувшееся лицо, тени под глазами, в которых застыла невыносимая усталость.
— Омер, я не хочу.., - начала она, пытаясь отвернуться.
— А я хочу!, - резко перебил он. Он прошел вглубь палаты, и его шаги звучали оглушительно в этой стерильной тишине. — Я молчал, Кывылджим. Я ждал, пока ты придешь в себя, пока врачи разрешат зайти. Но больше я не буду стоять за дверью.
Он остановился у кровати, его взгляд упал на её неподвижные ноги под одеялом.
— Во-первых, Баде. С ней покончено. Она в психиатрической клинике, под строгим наблюдением. Никакой беременности нет и не было. Это была ложь, рожденная её безумием. Между мной и этой женщиной не было ничего с той секунды, как я обрёл тебя в тот день. Это правда, Кывылджим. Грязная, жестокая, но правда.
Кывылджим наконец повернула к нему голову. Её губы дрогнули.
— И это должно меня вылечить? Твоя «правда» вернет мне чувствительность?, - прошептала она с нескрываемой горечью. — Ты привел её в нашу жизнь, Омер. Ты позволил этому случиться.
Омер набрал в грудь воздуха, и в этот момент плотина сорвалась. Всё то напряжение, вся та ярость на её молчание, которую он подавлял в себе, выплеснулись наружу.
— А ты?, - закричал он, и его голос сорвался на хрип. — Ты позволила себе играть со смертью все это время! Ты знала об аневризме, Кывылджим! Ты ходила по краю пропасти, носилась с Кемалем, планировала праздники, зная, что в твоем позвоночнике тикает бомба! Ты подписала отказ от операции, не сказав мне ни слова! Ты решила, что имеешь право распоряжаться своей жизнью и жизнью нашей дочери в одиночку?
— Я спасала её!, - выкрикнула она в ответ, и на её бледном лице выступили пятна гнева.
— Ты убивала нас обоих!, - Омер ударил кулаком по спинке кровати. — Ты сделала из меня случайного прохожего в собственной семье! Пока я планировал наше будущее, ты планировала свои похороны? Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда врач показал мне твою подпись? Ты не доверяла мне, Кывылджим! Ты думала, я не поддержу твой выбор? Ты думала, я заставлю тебя убить ребенка?
Он сорвался на крик, его лицо покраснело от гнева и боли. Кывылджим смотрела на него, и внезапно вся её броня из обиды рухнула. Она увидела в его глазах не только злость, но и бездонный, первобытный страх потерять её. Она вдруг осознала, какую пытку он прошел за эти пять часов операции.
Слова Омера о её молчании, о «предательстве» доверия и эгоизме хлестали Кывылджим по лицу сильнее, чем любая пощечина. В ней вскипела ответная, отчаянная ярость - ярость человека, который заперт внутри собственного неподвижного тела. Она приподнялась на локтях, её лицо, всегда такое собранное, сейчас было искажено гримасой невыносимой душевной муки.
— Хватит! Замолчи!, - сорвалась она на крик, и её голос эхом ударился о стерильные стены палаты. — Какого «партнерства» ты хотел? Чтобы я видела в твоих глазах этот ужас еще тогда? Чтобы ты запретил мне спасать нашу дочь? Посмотри на меня, Омер! Посмотри на эти ноги!
Она рванула одеяло, обнажая свою неподвижность, и её голос перешел в захлебывающийся крик.
— Я тебе такая не нужна! Не лги себе! Ты - Омер Унал, ты привык, чтобы рядом с тобой была королева! А я теперь - инвалид! Я - половина женщины! Иди, найди себе другую! Ту, которая сможет ходить с тобой под руку, ту, которая наденет туфли на каблуках, а не будет лежать в этой кровати!
Омер оцепенел. Его крик застрял в горле, а ярость мгновенно испарилась, сменившись леденящим ужасом. Он смотрел на неё, не в силах пошевелить даже пальцем.
Но Кывылджим уже не могла остановиться. Её прорвало. Страх, который она копила всю неделю, выплескивался наружу ядовитым потоком:
— Ты сейчас так говоришь, потому что тебе жалко меня! Потому что ты чувствуешь вину за Баде! Но пройдут годы, Омер! Год, два, три..И ты начнешь меня ненавидеть! Ты будешь смотреть на меня и видеть не любимую женщину, а обузу! Тяжелый, неповоротливый груз, который мешает тебе жить, путешествовать, дышать! Я стану для тебя камнем на шее, который тянет тебя на дно! Уходи сейчас, пока мы еще не начали презирать друг друга!
Омер стоял, бледный как полотно, его губы мелко дрожали. Видеть сильную, гордую Кывылджим в таком состоянии самобичевания было для него невыносимее, чем известие о её параличе.
Когда Кывылджим выкрикнула эти страшные, полные яда и боли слова о «другой женщине» и «обузе», в палате на мгновение стало так тихо, что был слышен лишь прерывистый гул медицинских приборов. Омер замер, его лицо побелело, а в глазах отразился такой шок, будто она ударила его в самое сердце.
Но затем его оцепенение сменилось резкой, властной решимостью. Он не просто подошел - он сел на край её кровати, почти вплотную, и его руки железной хваткой, но в то же время бережно, обхватили её лицо.
— Замолчи!, - его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемой бури, заставил её осечься. — Слышишь меня? Замолчи немедленно! Никогда, ты слышишь, никогда больше не смей произносить эти слова!
Он смотрел ей прямо в глаза, не давая отвернуться, и в его взгляде была такая концентрация любви и ярости, что Кывылджим невольно затихла.
— Ты думаешь, я полюбил тебя за то, как ты ходишь или какие туфли носишь? Ты думаешь, моя любовь - это контракт, который аннулируется, если ты заболеешь? Ты оскорбляешь меня, Кывылджим! Ты оскорбляешь всё, что между нами есть!
Он придвинулся еще ближе, так что их лбы соприкоснулись. Его дыхание обжигало её щеки.
— Через пару лет я буду тебя ненавидеть?, - он горько усмехнулся, и в его глазах блеснули слезы. — Ты правда считаешь, что я смогу ненавидеть женщину, которая подарила мне сына? Которая пожертвовала своим телом, чтобы спасти нашу дочь? Каждый раз, когда я буду смотреть на тебя, я буду видеть не «обузу», а величайшее мужество, которое я когда-либо встречал в жизни. Я буду видеть женщину, которая ради любви пошла на этот ужас.
Он перехватил её руки и с силой прижал их к своей груди, туда, где бешено билось его сердце.
— Чувствуешь? Оно бьется только для тебя. Какая другая, Кывылджим? Для меня нет других женщин. Есть только ты - в любом состоянии, в любом виде.
Кывылджим попыталась что-то возразить, но он не дал ей, прижав палец к её губам.
— Пожалуйста, родная, успокойся.., - он начал бережно вытирать слезы с её щек своими дрожащими пальцами. — Ты не должна так кричать. Ты не должна так волноваться. Подумай о малышке.
Он осторожно, с благоговением положил ладонь на её живот, скрытый под больничной сорочкой.
— Пожалуйста, Кывылджим.. Ради неё. Она всё слышит. Ей сейчас страшно. Она боролась вместе с тобой пять часов на операционном столе, она выжила, потому что хотела к тебе.
Кывылджим продолжала всхлипывать, но её крик утих. Она вдруг увидела правду: он действительно не уйдет. Он действительно готов нести этот ужас вместе с ней.
— Омер..., - выдохнула она, и её рука слабо коснулась его волос.
— Я здесь, - шептал он, целуя её ладони. — Я никуда не уйду. Только не сдавайся. Не ненавидь себя, потому что я люблю тебя за двоих. Пожалуйста, просто успокойся ради нашей маленькой девочки. Дыши вместе со мной.
В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их общим, прерывистым дыханием. Омер продолжал держать её руки и прижимать ладонь к её животу, словно создавая защитный купол вокруг Кывылджим и их нерожденного ребенка. И в этом жесте было больше клятвы, чем во всех словах, сказанных ими в день свадьбы.
Тихий стук в дверь заставил обоих вздрогнуть. В палату вошла акушер-гинеколог, а следом медсестра вкатила аппарат УЗИ. Тяжелый воздух, пропитанный недавним криком и слезами, мгновенно сменился леденящей клинической тревогой.
Кывылджим, которая только что отталкивала Омера, вдруг почувствовала, как внутри всё обрывается. На этом сроке, три с половиной месяца, она еще не чувствовала шевелений. Малышка была слишком мала, чтобы давать о себе знать толчками, и эта тишина внутри теперь казалась Кывылджим зловещей. После пятичасового наркоза, после разрыва аневризмы и того страшного онемения, которое сковало её ноги, она была уверена: такая катастрофа не могла пройти бесследно для крошечного существа под её сердцем.
Когда врач начала поднимать край её сорочки, Кывылджим судорожно повела рукой по простыне. Её пальцы слепо, почти в панике, искали опору. Омер мгновенно среагировал: он перехватил её ладонь, и она вцепилась в него мертвой хваткой. Её ногти впились в его кожу, но он даже не поморщился. Сейчас он был для неё не источником проблем, а единственным мостом, удерживающим её над пропастью.
— Мне страшно, - прошептала она, глядя на Омера глазами, полными мольбы. — Омер, она не толкается..я совсем её не чувствую..вдруг из-за меня..из-за того, что я не могу ходить...
— Тише, - Омер прижался своим лбом к её виску, не отпуская её руку. — Еще рано для толчков, ты же знаешь. Она там, она борется. Она такая же сильная, как ты.
Врач нанесла прохладный гель на живот. Кывылджим вздрогнула, она видела движение рук доктора, но её собственное тело ниже пояса реагировало на прикосновения приглушенно, пугающе слабо. Эта диссоциация усиливала страх: если она не чувствует себя, как она почувствует своего ребенка?
В палате воцарилась мертвая тишина. Слышно было только, как датчик скользит по коже. Омер замер, его взгляд был прикован к темному экрану монитора.
Вдруг из динамиков раздался шум, похожий на помехи радио, а затем - быстрый, четкий, ритмичный звук, заполнивший всё пространство:
Тук-тук-тук-тук-тук..
— Слышите?, - врач тепло улыбнулась, поворачивая экран к ним. — Это сердце настоящего бойца. 156 ударов в минуту. Ритм идеальный.
Огромный, неподъемный камень, давивший на её грудь неделю, наконец рухнул. Омер прижал её ладонь к своим губам, его плечи тоже мелко задрожали от облегчения.
— Посмотрите, - доктор указала на монитор. — Малышка еще слишком мала, чтобы вы чувствовали её движения через слои тканей, но посмотрите, как она активна.
На черно-белом экране Кывылджим увидела чудо: крошечный силуэт, размером с ладонь, совершил плавный кувырок. Маленькая ручка мелькнула у лица, а затем малышка вытянула обе ножки, словно потягиваясь.
— Она двигается, - выдохнула Кывылджим, не отрывая взгляда от экрана. — Омер, посмотри, она шевелит ножками.
В этой фразе была вся её боль и вся её надежда. Ножки дочери на экране двигались так уверенно, в то время как собственные ноги Кывылджим оставались неподвижными под простыней.
— Да, - голос Омера был хриплым. — Она двигается за двоих, Кывылджим. Она показывает тебе, что всё было не зря.
Врач закончила осмотр и начала вытирать гель.
— На вашем сроке это абсолютно нормальная картина. Плод развивается согласно графику. Гематома от аневризмы не затронула матку, плацента держится крепко. Ваша дочь - маленькое чудо, Кывылджим ханым. Она пережила операцию без малейших последствий.
Когда врачи вышли, Кывылджим не отпустила руку Омера. Она продолжала смотреть в ту точку, где только что был монитор.
— Три с половиной месяца, - тихо повторила она. — Она еще такая крошечная, Омер, я должна выдержать. Если она нашла в себе силы выжить в этом хаосе, я не имею права опускать руки.
Омер сел рядом, осторожно обнимая её за плечи.
— Мы выдержим. Ты видела её? Она уже танцует. Я найду способ, Кывылджим. Я найду лучших врачей, ты обязательно встанешь. Мы пройдем этот путь. Главное - она здесь, и она ждет нас.
Кывылджим впервые за долгое время не оттолкнула его. Звук этого быстрого, живого сердцебиения стал для них обоих напоминанием: жизнь продолжается, даже если она теперь выглядит иначе. Она всё еще не знала, сможет ли когда-нибудь снова ходить, но теперь у неё был смысл - дать жизнь той, чьи ножки так резво мелькали на экране монитора.