16.
Прошло еще две недели. Больничные стены, ставшие для Кывылджим одновременно и тюрьмой, и убежищем, наконец должны были остаться позади. День выписки настал.
Кывылджим сидела в инвалидном кресле - современном, легком, но для неё оно всё еще казалось клеймом. На ней было свободное трикотажное платье, которое уже не могло скрыть перемены в её фигуре. На сроке четырех месяцев живот стал отчетливо виден - аккуратный, округлый, который теперь был центром её вселенной. Но под этим животом всё так же расстилалась пугающая пустота: чувствительность к ногам так и не вернулась.
В палату вошли двое: нейрохирург Арда и акушер-гинеколог Селин ханым. Омер стоял за спиной Кывылджим, положив руки ей на плечи - это был его безмолвный способ сказать: «Я здесь, я держу тебя».
— Кывылджим ханым, сегодня вы едете домой, - начал доктор Арда, изучая снимки МРТ. — Но вы должны понимать: ваше восстановление - это марафон, а не спринт. Гематома рассосалась, но нервные пути оглушены. Мы не можем дать гарантий, когда импульс пробьется вниз. Мы сделали всё возможное на данном этапе. Сейчас ваша главная задача - выносить ребенка. Любое агрессивное лечение или повторное вмешательство сейчас исключены: это убьет плод. Поэтому ближайшие пять месяцев пройдут в режиме сохранения.
— Что мне нужно делать?, - голос Кывылджим был ровным, в нем появилась та самая стальная выдержка, которая всегда её отличала.
— Упражнения, - доктор Арда подошел ближе. — Поскольку вы сами не можете двигать ногами, это будет пассивная гимнастика. Минимум трижды в день. Омер Бей или медсестра должны сгибать и разгибать ваши суставы: голеностоп, колени, бедра. Это нужно, чтобы избежать контрактур и застоя крови. Также обязателен ежедневный легкий массаж для стимуляции кровообращения. Ваша задача - мысленно пытаться совершить каждое движение вместе с помощником. Мы называем это идеомоторной тренировкой.
Доктор обменялся взглядом с Селин Ханым.
— Мы не оставляем надежды. Если
чувствительность не вернется за время беременности и в первый месяц после родов, мы подготовим вас к повторной микрохирургической операции. Примерно через четыре недели после кесарева сечения. Мы попробуем освободить нервные окончания от возможных спаек, которые могли образоваться после разрыва. Но сейчас об этом рано думать. Сначала - роды.
— Как пройдут роды?, тихо спросила Кывылджим, глядя на свой живот.
— Об естественных родах не может быть и речи, - отрезала Селин ханым. — Потужной период - это огромное давление на спинномозговой канал. Риск повреждения прооперированной зоны слишком велик. Только плановое кесарево сечение на 38-й неделе. Мы не будем дожидаться схваток. Мы выберем день, когда бригада нейрохирургов и акушеров будет готова.
Кывылджим почувствовала, как рука Омера на её плече сжалась чуть сильнее.
— Это безопасно?, - спросил Омер.
— Это самый безопасный путь для них обеих, - подтвердила врач. — И еще один важный момент: из-за отсутствия чувствительности в нижней части тела, Кывылджим ханым может не почувствовать тренировочные схватки или другие сигналы организма. Поэтому последние недели перед родами вы проведете здесь, под круглосуточным наблюдением.
Селин Ханым продолжила, присев около Кывылджим.
— С малышкой всё прекрасно. Она растет, и сейчас она - ваш главный стимул. Но ваше состояние накладывает на нас особые обязательства. Ближайшие пять месяцев пройдут под девизом «бережного контроля». Повторим ещё раз: поскольку вы много сидите или лежите, каждые два часа нужно менять положение тела. Омер Бей, это ваша зона ответственности, особенно ночью. Используйте специальные подушки. Вам нельзя сильно набирать вес. Лишние килограммы дадут колоссальную нагрузку на ваш и без того травмированный позвоночник. Диета должна быть богата белком и клетчаткой, чтобы кишечник работал идеально - при параличе это часто становится проблемой. Никаких стрессов. Любой скачок давления - это риск для сосудов мозга и спинного мозга.
Перед тем как врачи покинули палату, лицо Кывылджим омрачила тень сомнения, а в глазах отразился страх, который она не решалась озвучить раньше.
— Селин ханым, вы сказали, что из-за отсутствия чувствительности я могу не почувствовать начало схваток. Но.., - она на мгновение запнулась, невольно сильнее сжимая руку Омера. — Означает ли это, что я совсем ничего не буду чувствовать? Почувствую ли я движения своей дочери? Пойму ли я, когда она начнет толкаться?
Для Кывылджим это был вопрос жизни и смерти. Лишенная возможности ходить, она больше всего на свете боялась, что паралич лишит её и этой тонкой, физической связи с ребенком. Она боялась, что её дочь будет расти внутри неё, как в безмолвном коконе, а она останется лишь сторонним наблюдателем.
Селин ханым остановилась у двери и тепло, по-матерински улыбнулась. Она подошла обратно к креслу и присела рядом с Кывылджим.
— Конечно, почувствуете, дорогая, - мягко ответила она. — Уровень вашего поражения затрагивает ноги и нижнюю часть таза, но матка - это удивительный орган. По мере того как малышка будет расти, она будет подниматься выше, к уровню ребер и диафрагмы. Там ваши нервные окончания в полном порядке.
Врач накрыла руку Кывылджим своей ладонью.
— Схватки - это глубокая мышечная боль, её центры находятся ниже. Но толчки ребенка - это прикосновения к стенкам матки и брюшной полости. Примерно через пару дней, вы почувствуете первые «бабочки» и отчетливые пинки. Вы будете чувствовать, как она упирается ножкой вам в ребра. Этот контакт у вас никто не отнимет.
Кывылджим шумно выдохнула, и её плечи, до этого напряженные как струны, наконец опустились. Она посмотрела на Омера, который всё это время стоял рядом, и в её глазах впервые за долгое время блеснул свет истинного счастья.
Когда шаги врачей затихли в коридоре, в палате воцарилась совсем иная тишина, не та давящая и стерильная, что была в начале недели, а густая, наполненная их общим дыханием и робкой надеждой.
Омер медленно обошел кресло. Он не стал стоять над ней, возвышаясь, а по-своему обыкновению опустился на корточки, оказавшись лицом к лицу с её новым состоянием. Его взгляд, полный нежности и невысказанной боли, задержался на её животе. Там, внутри, билась жизнь, которая стоила им обоим так дорого.
Омер подался вперед и бережно прислонился губами к её животу. Он закрыл глаза, вдыхая её запах, смешанный с легким ароматом больничного мыла. В этом жесте было всё: и его бесконечное раскаяние, и его клятва защищать её и их дочь, его преклонение перед мужеством жены.
Кывылджим почувствовала тепло его дыхания сквозь ткань. Она не могла чувствовать своих ног, но там, где его губы касались её живота, она чувствовала всё. Её руки, до этого бессильно лежавшие на подлокотниках, медленно поднялись. Она запутала пальцы в его густых волосах, чуть потянув его на себя, словно пытаясь убедиться, что он настоящий, что он здесь.
Омер обхватил её талию - там, где заканчивалась её чувствительность и начиналась её сила. Его руки крепко, но осторожно сжали её, фиксируя, удерживая от любого падения.
— Всё будет хорошо, Кывылджим, - прошептал он, не отрывая лица от её живота. Его голос вибрировал, и она чувствовала эту вибрацию всем телом. — Слышишь? Всё обязательно будет хорошо. Мы вернемся домой. Кемаль увидит тебя, и он будет счастлив. А потом родится она. И я клянусь тебе, я не остановлюсь, пока не увижу, как вы обе идете мне навстречу.
Кывылджим закрыла глаза, продолжая медленно перебирать пряди его волос. Она вспомнила слова акушера о том, что скоро она почувствует движения дочери. Эта мысль грела её изнутри сильнее любого лекарства.
— Я верю тебе, Омер, - тихо ответила она. В её голосе больше не было той колючей злости, только бесконечная усталость человека, который наконец нашел свою гавань. — Я буду ждать этого момента. Когда она толкнет меня..я пойму, что всё было не зря.
Омер поднял голову и посмотрел ей в глаза. Он увидел в них ту самую Кывылджим - свою королеву, свою опору, которая даже в этом кресле выглядела величественнее всех женщин мира.
— Поехали домой, - сказал он, поднимаясь и целуя её в лоб. — У нас впереди пять месяцев ожидания чуда. И я сделаю так, чтобы каждый этот день был наполнен любовью.
Он встал за её спиной, взялся за ручки кресла и уверенно покатил её к выходу. Впереди была долгая дорога, упражнения, страхи и новая операция, но сейчас, уезжая из больницы, Кывылджим впервые почувствовала, что её сердце больше не парализовано. Она ехала навстречу своей дочери, чувствуя на своих волосах теплое дыхание Омера и зная, что за её спиной стоит человек, который никогда больше не отпустит её руку.
___
Когда тяжелые двери дома распахнулись, Кывылджим на мгновение зажмурилась от хлынувшего света и родных запахов корицы, чистого белья и того едва уловимого аромата детской присыпки, который теперь всегда витал в их гостиной.
Омер медленно вкатил кресло в холл. Сонмез ханым стояла в центре, прижимая платок к глазам, Метехан замер рядом, стараясь выглядеть мужественно, но его выдавали дрожащие губы. А чуть впереди стояла Чимен, крепко прижимая к себе маленького Кемаля.
Увидев маму, Кемаль замер на секунду, его круглые глазки расширились, а затем он издал радостный визг. Он начал активно дрыгать ножками и тянуть маленькие ручки вперед, пальцы судорожно сжимались и разжимались, пытаясь поймать её образ. Он заливисто, звонко рассмеялся - так, как умеют только дети, которые дождались своего самого главного человека.
— Мама приехала, Кемаль!, - прошептала Чимен со слезами на глазах и осторожно поставила брата на пол.
Кемаль, который совсем недавно научился уверенно ходить, двинулся вперед. Его походка была еще чуть неуклюжей, «вразвалочку». Он сделал несколько шагов и вдруг остановился в метре от кресла. Его смех стих. Он наклонил голову набок, внимательно изучая странную конструкцию из металла и колес. Он не понимал, почему мама не бежит к нему навстречу, почему она сидит так неподвижно и почему её лицо так близко к его уровню.
Кывылджим затаила дыхание. Ей казалось, что сейчас её сердце разорвется от нежности и боли. Она протянула к нему руки.
— Иди ко мне, мой маленький..Иди к маме.
Кемаль подошел вплотную. Он коснулся ладошкой холодного металлического поручня кресла, словно проверяя его на прочность, а затем, не сводя глаз с лица Кывылджим, начал карабкаться вверх. Он привык, что мама - это опора.
Омер хотел помочь сыну, но Кывылджим едва заметным жестом остановила его. Она должна была сделать это сама.
Кемаль взобрался к ней на колени. Кывылджим не чувствовала тяжести его тела своими ногами, но она чувствовала его тепло всей душой. Малыш осторожно прижался щекой к её груди, обхватил её шею крошечными ручками и замер, вдыхая её запах. Он словно интуитивно чувствовал, что мама теперь другая, что она хрупкая и ей нужна его защита.
— Мама.
Это не было первым его словом, он уже лепетал его раньше, но сейчас, в этой тишине гостиной, под взглядами плачущей семьи, оно прозвучало совсем по-другому. Как признание того, что для него она осталась той же великой и единственной, несмотря на кресло и паралич.
Кывылджим уткнулась носом в его мягкие волосы и разрыдалась. Она крепко прижала сына к себе, одной рукой прикрывая свой четырехмесячный живот, где росла его сестренка.
— Да, родной..Мама здесь. Мама никогда тебя не оставит, - шептала она сквозь рыдания.
Омер подошел сзади, обнял их обоих, положив подбородок на голову Кывылджим. Сонмез ханым подошла и положила руку на плечо дочери. Семья снова была в сборе.
Завтра Кемалю должен был исполниться год. Этот первый день рождения сына, который они так мечтали отпраздновать шумно и весело, теперь приобретал совсем другой смысл.
Кывылджим посмотрела на Кемаля, который теперь с интересом теребил пуговицу на её платье, и поняла: ради этого маленького мужчины и ради той крохи, что внутри, она не просто будет делать упражнения - она перевернет мир. Она пойдет. Обязательно пойдет. Потому что её детям нужна мама, которая ведет их за руку, а не просто ждет на месте.
Омер видел, как дрожат руки Кывылджим от переизбытка чувств, и как тяжело ей удерживать равновесие в кресле с ребенком на руках. Он осторожно потянулся к Кемалю, намереваясь забрать его, чтобы дать жене перевести дух.
— Давай, чемпион, иди к папе. Маме нужно отдохнуть, - мягко проговорил Омер.
Но Кемаль, обычно послушный и контактный, вдруг проявил недюжинное упрямство. Он издал протестующий звук, похожий на обиженный всхлип, и еще сильнее вцепился крошечными ручками в воротник платья Кывылджим. Он зарылся лицом в её шею, буквально прирастая к ней. Малыш, который не видел маму больше месяца, не собирался отпускать её ни на секунду. Для него мир наконец-то встал на свои места, и он боялся, что если он отпустит её, она снова исчезнет за белыми дверями больницы.
Кывылджим почувствовала, как к горлу снова подкатил ком. Она поцеловала сына в макушку.
— Всё хорошо, Омер..пусть останется. Он скучал.
Но кресло было тесным и неудобным для долгого воссоединения. Кывылджим посмотрела на большой мягкий диван в центре гостиной, который всегда был их семейным гнездом.
— Омер, пересади меня на диван, пожалуйста, - тихо попросила она. — Я хочу почувствовать себя дома, а не в больнице.
Метехан тут же шагнул вперед, с нежностью забирая Кемаля. Малыш на этот раз не сопротивлялся брату, понимая, что мама никуда не уходит. Омер подошел к креслу, осторожно подхватил Кывылджим под спину и колени. Она невольно обхватила его за шею. Её тело казалось ему пугающе легким, а ноги - безжизненными, но он старался сохранять на лице уверенную улыбку.
Он бережно опустил её на подушки. Кывылджим со вздохом облегчения откинулась назад. В этой полулежачей позе её платье натянулось, целиком облегая округлившийся живот.
Кемаль, как только Метехан поставил его на пол, тут же подошел к дивану и замер. Его внимание привлек этот необычный объем под платьем мамы. Малыш протянул ладошку и очень осторожно дотронулся до живота. Он стоял тихо, словно прислушиваясь к чему-то, чего взрослые не слышали. Его глазки светились любопытством.
— Ляля!, - вдруг радостно воскликнул Кемаль.
Затем Кемаль сделал то, от чего у всех присутствующих перехватило дыхание: он осторожно забрался на диван и улегся головой прямо на колени Кывылджим, обнимая её живот.
Кывылджим смотрела на него сверху вниз. Кемаль лежал на её коленях, как на самой мягкой подушке в мире, а для неё её собственные ноги были просто пространством, которое она видит, но не ощущает.
Эта вспышка боли - осознание паралича, на мгновение отразилась в её глазах, но она тут же подавила её.
— Да, Кемаль..это ляля, - прошептала она, и её пальцы нежно запутались в волосах сына.
Омер сел рядом на пол, положив голову на край дивана, рядом с ними. Он взял свободную руку Кывылджим и прижал её к своей щеке, целуя тыльную сторону ладони.
— Завтра ему год, - тихо сказал Омер, глядя на эту идиллическую и одновременно болезненную картину. — Наш сын уже такой большой. И он знает, что в этом доме скоро станет еще больше любви.
Кемаль засопел, засыпая прямо на коленях у мамы, укачанный её спокойным голосом и запахом дома. В гостиной воцарилась тишина - тишина семьи, которая прошла через огонь и теперь просто училась жить заново, ценя каждый вздох и каждое слово «мама».
Сонмез султан, не сводя глаз с округлившегося живота дочери, наконец озвучила вопрос, который мучил её всё это время.
— Почему вы так долго скрывали, что ты беременна, Кывылджим?, - в её голосе не было упрека, только тихая печаль. — Мы могли бы оберегать тебя больше, мы бы не позволили этому случиться.
Омер встретился взглядом с Кывылджим. Он видел, как она побледнела, и решил взять удар на себя.
— Мы хотели рассказать всем чуть позже,Сонмез ханым, - мягко ответил он, сжимая руку Кывылджим— Мы мечтали, что это будет самый счастливый вечер. Думали, что выберем подходящий момент, когда все будут в сборе. Но судьба распорядилась иначе. Мы не хотели, чтобы вы тревожились раньше времени.
Метехан и Чимен сидели напротив. В их глазах Кывылджим видела то, что пугало её больше всего на свете: сочувствие. Они смотрели на неё как на раненую птицу, как на кого-то, кто навсегда лишился своей силы. Её сердце сжалось от этой жалости. Ей, всегда такой независимой и строгой, было невыносимо чувствовать себя объектом сострадания.
— Мама..а что будет дальше?, - тихо спросила Чимен, озвучив общий страх. — Как мы будем жить эти месяцы?
Кывылджим почувствовала, как к горлу подступает ком, но она заставила себя натянуть улыбку. Это была «улыбка Арслан» - гордая и непоколебимая.
— Всё будет хорошо, - её голос звучал на удивление твердо. — Врачи составили четкий план. Ближайшие пять месяцев я буду дома, с вами. Будем делать гимнастику, готовиться к появлению малышки. На тридцать восьмой неделе мне сделают кесарево сечение, и наша девочка появится на свет. А через месяц после родов.., - она на секунду замолчала, — врачи сделают еще одну операцию на позвоночнике. Они попробуют восстановить чувствительность.
Она говорила это так уверенно, будто это была уже свершившаяся победа. Рассказала про пассивные упражнения, про режим, про то, как Омер будет ей помогать. Она старалась быть для них прежней Кывылджим - той, которая всегда знает выход.
Но как только она закончила говорить, силы покинули её. Она почувствовала, как тяжелеют веки, а спина начинает ныть. Кывылджим медленно склонила голову и положила её на плечо Омера, закрыв глаза. Разговор исчерпал её до дна.
Омер почувствовал, как она затихла. Он обнял её, чувствуя её хрупкость.
— На сегодня хватит разговоров, - сказал он, обращаясь к родным. — Кывылджим очень устала. И нам пора начинать наш первый сеанс гимнастики. Доктора сказали, нельзя терять ни дня.
Метехан осторожно забрал спящего Кемаля с её колен, чтобы не разбудить. Омер поднялся, затем бережно подхватил Кывылджим на руки. Её ноги безвольно качнулись, и на мгновение в гостиной снова стало слишком тихо - все увидели эту страшную неподвижность.
— Мы скоро спустимся, - бросил Омер, стараясь не подавать виду, как больно ему самому видеть её такой.
Он понес её по лестнице в их спальню. Кывылджим обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом. Каждый его шаг отдавался в её груди.
— Спасибо, Омер, - прошептала она, когда они вошли в комнату.
— Не за что, - он мягко опустил её на кровать. — Теперь это наша рутина. Сначала упражнения, потом отдых. Я не дам твоим мышцам забыть, как нужно двигаться. Мы заставим их вспомнить.
Дверь спальни закрылась, отсекая их от остального мира. Здесь, в этой комнате, наконец-то исчез запах антисептиков, сменившись знакомым ароматом их дома - смесью дорогого парфюма Омера и тонкого запаха цветов, которые он распорядился расставить к её приезду.
Омер бережно опустил Кывылджим на середину их широкой кровати, подложив под спину несколько мягких подушек. Она почувствовала привычную прохладу простыней, и на мгновение ей показалось, что этого кошмара последних недель никогда не было.
— Омер, - тихо позвала она. — Достань, пожалуйста, мой домашний костюм. Тот кремовый. Я больше не могу видеть на себе это платье.
Омер тут же направился к гардеробной. Он нашел его мгновенно - мягкий, струящийся шелк, который Кывылджим так любила носить. Он принес его и сел на край кровати, готовый помочь.
Кывылджим начала переодеваться. Это было непросто: ей приходилось перекатываться с боку на бок, помогая себе руками, чтобы снять платье и натянуть верх костюма. Омер замер, его руки, протянутые, чтобы помочь, остановились на полпути.
Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни тени жалости. В них горел тот самый огонь, который Кывылджим знала так хорошо: смесь обожания, восторга и чистого мужского восхищения. Его взгляд скользил по её плечам, по груди, которая из-за беременност стала тяжелее и соблазнительнее, по изгибу её шеи.
Когда Кывылджим целиком сняла платье - её живот предстал перед ним во всей красе - гладкий, аккуратный, сияющий в мягком свете ночника. Омер сглотнул, его дыхание стало чуть тяжелее. Он смотрел на неё не как на пациентку, а как на самую желанную женщину в своей жизни. Несмотря на бледность после больницы, её тело сейчас казалось ему совершенным - в нем зрела новая жизнь, и оно хранило в себе всю ту страсть, которая связывала их с первого дня.
Кывылджим перехватила его взгляд. Она замерла с шелковой блузой в руках, и легкий румянец впервые за долгое время коснулся её щек. Она так боялась, что после того, что случилось, она станет для него лишь объектом заботы, существом, требующим ухода. Но то, как он смотрел на неё сейчас, жадно, восхищенно - сказало ей больше, чем любые слова утешения.
— Омер.., - прошептала она, и в её голосе промелькнула кокетливая нотка, которой она сама от себя не ожидала. — Ты так смотришь на меня, будто я сейчас не в инвалидном кресле приехала, а с подиума сошла.
Омер медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся её щеки, а затем спустился ниже, к ключице.
— Для меня ты всегда на подиуме, Кывылджим, - хрипло ответил он. — Ты даже не представляешь, как ты красива. Твоё тело..оно совершает чудо прямо сейчас. Ты стала еще прекраснее, если это вообще возможно. Я смотрю на тебя и единственное, о чем могу думать: это как сильно я тебя люблю.
Кывылджим улыбнулась искренне, тепло. Она позволила ему помочь себе натянуть шелковый верх, а затем и брюки костюма. Его прикосновения были обжигающими и нежными. То, что он всё еще видел в ней женщину, то, что его тянуло к ней физически, дало ей невероятный прилив сил. Она поняла, что паралич ног не сможет парализовать их страсть.
Она закончила переодеваться и, когда Омер снова сел рядом, она потянулась к нему, запутывая пальцы в его волосах.
— Спасибо, что смотришь на меня так, - прошептала она ему в губы. — Мне это было нужно больше, чем любые лекарства.
Омер нежно поцеловал её, а затем, вспомнив наставления врачей, неохотно отстранился.
— А теперь, моя прекрасная королева, время гимнастики, - он подмигнул ей, стараясь сохранить этот легкий, интимный настрой. — Нужно, чтобы твои ноги были в тонусе, когда ты решишь пойти мне навстречу.
Омер осторожно расправил шелковую штанину её, обнажая ступни. Его руки были теплыми и уверенными, но в каждом движении чувствовалась почти религиозная бережность.
— Начнем с малого, - тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Доктор Арда сказал: суставы не должны забывать свою работу.
Он обхватил её правую стопу. Одной рукой придерживал пятку, другой - носок, и начал медленно вращать ступню по часовой стрелке. Кывылджим смотрела на это, затаив дыхание. Это было странное, сюрреалистичное зрелище: она видела, как её нога двигается в руках Омера, видела, как натягивается кожа на щиколотке, но внутри была лишь тишина. Абсолютный ноль.
— Тебе не больно?, - спросил Омер, поднимая взгляд.
— Я..я ничего не чувствую, Омер. Совсем, - прошептала она, и в её голосе промелькнула тень прежнего отчаяния.
Омер не дал этой тени разрастись. Он наклонился и нежно поцеловал её колено прямо через шелк.
— Пока не чувствуешь. Но я буду говорить с твоими нервами каждый день, пока они не ответят.
Он перешел к коленям. Медленно сгибал её ногу, подтягивая колено к животу, а затем плавно выпрямлял. Он делал это ритмично, считая про себя. Кывылджим видела, как на лбу Омера выступила бисеринка пота - не от физической нагрузки, а от невероятной концентрации. Он боялся сделать лишнее движение, боялся причинить вред. Его забота была осязаемой, она обволакивала её, как кокон.
Спустя полчаса, когда пассивная гимнастика была закончена, Омер аккуратно уложил её ноги на подушки. Кывылджим тяжело вздохнула, чувствуя моральное истощение.
— Ну вот, обязательная программа выполнена, - Омер выпрямился, но не отошел. В его глазах зажегся странный, лукавый огонек, который Кывылджим не видела с той самой ночи до аварии. — Но остался еще один пункт.
— Какой?, - удивилась она. — Врач больше ничего не говорил.
— Это упражнение по моей личной методике, - серьезно произнес Омер. — Методика Омера Унала. Она направлена на восстановление..души.
Кывылджим не успела спросить, что это значит. Омер сел совсем близко, почти нависая над ней. Его рука скользнула ей за затылок, притягивая к себе, и он накрыл её губы своими. Это не был дежурный поцелуй. Это был глубокий, требовательный и невероятно страстный поцелуй, в котором смешались вся его тоска по ней, весь страх потери и всё то обожание, которое он копил эти недели.
Его руки начали блуждать по её телу. Он ласкал её плечи, спускался к изгибу талии, его ладони накрывали её грудь, ставшую такой чувствительной. Он касался её так, будто она была сделана из самого хрупкого фарфора, но при этом с жадностью мужчины, который дорвался до своего сокровища.
Кывылджим почувствовала, как по телу, по той его части, что всё еще жила и дышала, пробежала мощная волна жара. Её сердце забилось в унисон с его сердцем. В этом поцелуе не было места болезни, инвалидности или страху. Были только они.
Когда воздух окончательно закончился, Омер неохотно отстранился, уткнувшись лбом в её лоб. Его дыхание было сбивчивым, а глаза - темными от желания.
Кывылджим несколько секунд пыталась прийти в себя, её губы припухли, а щеки горели ярким румянцем. Она посмотрела на него, и в её глазах впервые за долгое время заплясали искры жизни.
— Омер Унал.., выдохнула она, пытаясь выровнять дыхание. — Твоя методика - это лучшее упражнение, которое я когда-либо делала.
Она притянула его за воротник рубашки к себе, заставляя его улыбнуться.
— Но у меня есть замечание как у дисциплинированного пациента, - добавила она с легкой лукавой улыбкой. — Врачи сказали делать гимнастику три раза в день. Так вот, твоё специальное упражнение я настаиваю, чтобы мы делали его гораздо чаще.
Омер негромко рассмеялся - это был первый искренний смех в этой спальне за долгое время. Он снова поцеловал её, на этот раз нежно, в кончик носа.
— Слушаюсь, госпожа Кывылджим. Я готов к сверхурочным тренировкам.
В эту ночь, засыпая в объятиях Омера, Кывылджим впервые за долгое время не думала о том, что её ноги не двигаются. Она думала о том, что её сердце бьется, её дочь растет, а мужчина, которого она любит, по-прежнему видит в ней самую желанную женщину на свете. И это было самым главным лекарством.
___
Утро дня рождения Кемаля началось с ярких лучей солнца, пробивающихся сквозь шторы. Внизу, в гостиной, всё замерло в ожидании праздника: разноцветные шары, которые Омер, Метехан и Кывылджим развешивали почти до рассвета, ленты с надписью «1 год» и гора подарков. Ночью, несмотря на усталость и инвалидное кресло, Кывылджим руководила процессом, смеялась над тем, как Омер запутался в гирлянде, и казалось, что она абсолютно счастлива.
Но утро принесло с собой тяжелую реальность.
Омер проснулся от едва слышного, прерывистого звука. Сначала он подумал, что это ветер, но, открыв глаза, понял - Кывылджим плачет. Она лежала на боку, отвернувшись от него, и её плечи мелко дрожали. Она старалась плакать в подушку, чтобы не разбудить его, но горечь была слишком сильной.
— Кывылджим.., - Омер мгновенно придвинулся к ней, бережно приподнимая её и прижимая к своей груди. — Что случилось? Тебе больно? Спина? Ноги?
Он встревоженно заглядывал ей в лицо, вытирая пальцами горячие слезы, которые никак не останавливались.
— Нет, Омер.., - её голос сорвался, она спрятала лицо у него на плече. — Со мной всё в порядке..физически. Просто сегодня Кемалю год. Его первый настоящий день рождения.
Она всхлипнула, и её пальцы судорожно сжали его пижаму.
— Я так ждала этого дня, Омер. Еще до всего этого..я представляла, как надену красивое платье, как возьму его за руку, и мы вместе сделаем его первые «именинные» шаги по дому. Я хотела кружить его, бегать за ним, когда он полезет к торту..а теперь? Теперь я буду сидеть в этом кресле, как памятник. Я буду смотреть на него снизу вверх. Я даже не смогу быстро подхватить его, если он упадет.
Кывылджим подняла на него глаза, покрасневшие от слез и полные невыносимой тоски по своей прежней жизни.
— Весь праздник я буду напоминанием о том, что случилось. Я не хочу, чтобы на фотографиях с его первого года была мама в инвалидной коляске. Это несправедливо, Омер. Почему именно сегодня я чувствую себя такой беспомощной?
Омер слушал её, и его сердце обливалось кровью. Он понимал каждое её слово. Для такой гордой и активной женщины, как Кывылджим, эта пассивность была пыткой. Он крепко обнял её, укачивая и целуя в висок.
— Посмотри на меня, - тихо, но твердо сказал он, беря её лицо в ладони. — Кемалю сегодня исполняется год только потому, что у него есть ты. Самая сильная, самая любящая мама на свете. Думаешь, ему важно, сидишь ты или стоишь? Для него ты - целый мир. Он проснется и увидит твои глаза, твою улыбку. Он полезет к тебе на колени, и это кресло станет для него самым лучшим местом в доме, потому что там мама.
Он прижался своим лбом к её лбу.
— И на фотографиях, Кывылджим, будет не мама в коляске. Там будет женщина, которая совершила невозможное. Которая спасла его сестренку, которая вернулась к нему из операционной. Твоя красота не в туфлях на каблуках, а в этой невероятной силе.
Омер осторожно положил руку на её живот, который уже заметно выпирал под ночной сорочкой.
— Она тоже хочет праздника. Она хочет чувствовать, что мама счастлива. Давай сделаем этот день прекрасным, не потому что мы будем бегать, а потому, что мы вместе. Я буду твоими ногами сегодня. Я буду носить тебя на руках к каждому, к каждому подарку. Ты не будешь сидеть в стороне. Ты будешь в самом центре.
Кывылджим глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Слова Омера, его тепло и рука на животе понемногу возвращали её из бездны отчаяния. Она шмыгнула носом и слабо улыбнулась сквозь слезы.
— Ты всегда находишь нужные слова, Омер.
— Это потому что я говорю правду, - он нежно поцеловал её в губы. — А теперь вытирай слезы. Наш именинник скоро проснется, и он должен увидеть самую красивую маму в мире. Иди в душ, я помогу тебе, а потом выберем то самое платье. Ты будешь королевой этого праздника, обещаю.
Кывылджим кивнула. Боль не ушла совсем, но она трансформировалась в решимость. Омер прав - её сын спит, её дочь растет, и сегодня - день триумфа жизни, а не болезни. Она позволила Омеру подхватить себя на руки, чтобы начать этот долгий, сложный, но бесконечно важный день.
Принятие душа стало для Кывылджим настоящим испытанием. Пока Омер предельно осторожно поддерживал её, стараясь не задеть швы и не доставить дискомфорта, она чувствовала, как внутри всё выгорает от стыда и бессилия. Женщина, которая привыкла быть опорой для всех, теперь не могла даже удержать равновесие без посторонней помощи. Каждая капля воды напоминала ей о том, что её тело больше не подчиняется ей полностью.
Когда Омер ушел готовить праздничный завтрак, Кывылджим осталась одна в спальне. Она взяла в руки косметичку и фен - то немногое, что она всё еще могла контролировать. Глядя в зеркало, она словно накладывала на лицо маску своей прежней жизни. Каждое движение кистью, каждый взмах расчески возвращали ей крупицы достоинства.
Через полчаса Омер тихо вошел в комнату. Он остановился в дверях, и поднос в его руках едва заметно дрогнул. Кывылджим сидела в кресле в шелковом халате. Её волосы спадали на плечи мягкими, идеальными волнами, а макияж подчеркивал её статную красоту и скрывал следы слез.
— Ты..ты просто ослепительна, Кывылджим, - прошептал он, подходя ближе. В его глазах было столько нежности и гордости, что у неё перехватило дыхание. — Ни одна болезнь не сможет забрать у тебя это величие.
Он поставил завтрак на столик и достал из шкафа платье, которое она выбрала - изумрудное, из мягкой ткани, с завышенной талией, чтобы не стеснять живот. Но прежде чем помочь ей одеться, Омер привычно опустился на колени.
— Сначала дело, потом праздник, - мягко сказал он.
Он начал делать утреннюю гимнастику, аккуратно сгибая и разгибая её ноги. Кывылджим смотрела на свои накрашенные губы в зеркале и на его склоненную голову. В этой сцене было всё их нынешнее существование: красота и паралич, любовь и физическая терапия.
Вдруг тишину спальни нарушил знакомый, ритмичный звук. Топ-топ-топ..
Дверь, которую Омер не закрыл плотно, медленно отворилась. На пороге стоял Кемаль. Он был в своей любимой пижамке с медвежатами, волосы взъерошены после сна, а в одной руке он крепко сжимал старого плюшевого мишку. Малыш тер глазки свободной рукой, выглядя бесконечно трогательным и сонным.
Увидев родителей, он замер. Его взгляд переместился с папы, сидящего на полу, на маму, которая сегодня выглядела как-то по-особенному ярко.
— Мама, - его голос прозвучал вопросительно и нежно.
Он сделал еще несколько шагов вглубь комнаты, пошатываясь от сна, и подошел прямо к инвалидному креслу. Кемаль протянул своего мишку Кывылджим, словно хотел поделиться с ней самым ценным в свой день рождения.
— Ляля.., - пролепетал он, указывая пальчиком на её живот, а затем прислонился головой к её колену, которое она по-прежнему не чувствовала.
Кывылджим почувствовала, как горло снова сдавило, но на этот раз это были не слезы горечи. Она подхватила сына под мышки и рывком усадила его к себе на колени, вдыхая его сонный, теплый детский запах.
— С днем рождения, мой маленький принц, - прошептала она, целуя его в макушку. — Твой первый год. Твой самый важный день.
Омер поднялся с колен и обнял их обоих. Он посмотрел на часы: официально Кемалю исполнился год именно в эти минуты.
— Ну что, именинник, готов принимать подарки?, - Омер подмигнул сыну. — Мама сегодня самая красивая, дом полон шаров, и вся семья ждет только тебя.
Когда они вышли из спальни и направились к лестнице, дом уже дышал праздником. Снизу доносились приглушенные голоса, смех и шорох праздничной упаковки. Как только они показались на верхней площадке, внизу раздались хлопки праздничных хлопушек, и холл заполнился разноцветным конфетти.
— С днем рождения, Кемаль!, - хором выкрикнули Сонмез, Чимен и Метехан.
Кемаль, испугавшись резкого звука, на секунду прижался к Омеру, но увидев летящие блестки, тут же заулыбался.
— Сынок, забери, пожалуйста, именинника, попросил Омер, передавая сына брату. — Мне нужно спустить маму.
Метехан бережно подхватил Кемаля, который уже тянулся к ярким бумажкам на полу. Омер подошел к Кывылджим, которая сидела в кресле, сияя своей безупречной укладкой и изумрудным платьем. Он привычным, отточенным движением подхватил её на руки - легко, словно она была пушинкой. Кывылджим обхватила его за шею, стараясь не смотреть на пустующее кресло, которое осталось наверху.
Омер медленно и уверенно спустил её по лестнице. Каждый шаг он делал так плавно, чтобы она не почувствовала тряски. Он усадил её во главе праздничного стола, который Сонмез ханным накрыла с особой любовью.
Кемаль, оказавшись на полу, тут же забыл о торжественности момента. Его захватил океан разноцветных шаров, плавающих по гостиной. Он бегал между ними, толкал их крошечными ладошками и заливисто смеялся, совершенно не обращая внимания на взрослых.
Пока все рассаживались, Метехан незаметно ускользнул на кухню. Через минуту он вернулся, держа в руках огромный, благоухающий росашек - любимых цветов Кывылджим. Он подошел к ней и сел на стул прямо напротив, заглядывая ей в глаза.
— Сестра Кывылджим, - начал он, и его голос прозвучал удивительно по-взрослому, без тени юношеской неловкости. — Сегодня день рождения Кемаля, и это большое счастье для всех нас. Но я хочу сказать это именно тебе. Сейчас.
Он накрыл её руку своей - его ладонь была широкой и тёплой. Кывылджим замерла, глядя на него.
— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, - продолжал Метехан, не отрывая взгляда. — Я видел, как ты смотрела на лестницу, когда отец нёс тебя. Я вижу, как ты пытаешься улыбаться, когда внутри всё разрывается. Ты боишься стать для нас «слабой».
Кывылджим судорожно вздохнула, её пальцы дрогнули под его рукой. Метехан сжал их чуть крепче.
— Послушай меня, - он подался вперёд. — Ты - сердце этого дома. И неважно, сидишь ты или стоишь. Ты та, кто научила меня многому, даже не осознавая этого. Ты научили моего отца быть по-настоящему счастливым. То, что тысейчас проходишь - это не слабость. Это высшая форма силы. Ты носишь под сердцем мою сестру, ты сохранила Кемалю мать, пройдя через ад.
Он на мгновение замолчал, подбирая слова, и его голос стал чуть тише, проникновеннее.
— Если тебе кажется, что ты стала обузой - выкинь это из головы. Ты - наша опора. И если однажды твоя опора пошатнулась, теперь наша очередь быть твоии фундаментом. Я клянусь тебе, я буду рядом. Нужно будет перенести - я перенесу. Нужно будет отвезти - я отвезу. Я буду защищать твой покой так же, как ты защищала нашу семью. Ты со всем справишься, Кывылджим.
Кывылджим слушала его, и её стальная маска, которую она так тщательно накладывала утром вместе с макияжем, начала трескаться. Она видела в глазах Метехана не жалость, которую ненавидела, а глубокое, искреннее мужское уважение и преданность. Он признавал её равной, даже в её нынешнем состоянии.
Слёзы хлынули из её глаз, смывая всю ту боль, что копилась с момента пробуждения. Она не выдержала и, подавшись вперёд, обхватила шею Метехана руками, прижимаясь к его плечу.
— Спасибо..спасибо тебе, Метехан, - всхлипывала она, и её голос дрожал от нежности. — Ты даже не представляешь, как мне важно было это услышать..Спасибо, сынок.
При слове «сынок» Метехан замер, а затем крепко, обнял её в ответ, закрыв глаза. Омер, сидевший рядом, незаметно смахнул слезу и положил руку на плечи сыну и жене.
— Ну вот, - Чимен шмыгнула носом, пытаясь разрядить обстановку, — Метехан у нас теперь главный оратор. Мам, он прав. Мы - банда. А банда своих не бросает.
Кывылджим отстранилась от Метехана, вытирая лицо салфеткой, которую ей тут же подал Омер. Она улыбалась, на этот раз по-настоящему, открыто.
— Я справлюсь, - сказала она, глядя на них всех. — Теперь я точно знаю, что справлюсь. У меня нет другого выбора с такой поддержкой.
В этот момент Кемаль, привлечённый общим вниманием, подполз к Метехану и начал тянуть его за штанину, требуя своей порции ласки. Метехан подхватил брата на руки и усадил его на колени к Кывылджим.
— Видишь, чемпион?, - сказал Метехан малышу. — Мама у нас самая лучшая. И мы ей всегда поможем.
Праздник продолжился, и хотя Кывылджим всё ещё не чувствовала своих ног, она каждой клеточкой своего тела ощущала, что она - дома, она любима и она больше никогда не будет одна в своей борьбе. Кемаль тянулся к праздничному торту, Метехан шутил, Омер не отпускал её руку, а внутри неё, на четвёртом месяце, маленькая ляля словно в унисон со всеми остальными была готова дать о себе знать тихим, едва уловимым движением.
___
Пока в доме звенел детский смех и слышался звон посуды - семья заканчивала праздничный завтрак, Омер решил, что Кывылджим нужно немного тишины. Он аккуратно вывез её кресло на террасу, а затем в сад. Они направились к их любимому месту - большой круглой качели с мягкими подушками, где раньше так любили сидеть по вечерам, обсуждая планы на будущее.
Омер осторожно пересадил её с кресла на качелю, устроив среди подушек так, чтобы она могла откинуться назад. Он сел рядом, укладывая её к себе на грудь и слегка подталкивая качелю ногой. Мерное покачивание всегда успокаивало её, но сегодня Кывылджим была напряжена.
Она замолчала, её взгляд опустился вниз, на свои ноги, обутые в мягкие туфли. Омер заметил, как её лицо исказилось от предельной концентрации. Она замерла, даже перестала дышать. Она пыталась хотя бы на миллиметр пошевелить большим пальцем правой ноги. В её голове это движение уже произошло, но тело ответило лишь глухой, пугающей тишиной.
Прошла минута, другая. Ничего. Ноги оставались лежать на подушках неподвижными бревнами. Кывылджим резко выдохнула, её плечи опали, а в глазах снова блеснули слезы бессилия.
— Опять ничего, - горько прошептала она, отворачиваясь. — Я так стараюсь, Омер. Я кричу им внутри себя, а они..они будто не мои.
Омер хотел было обнять её, привлечь к себе, чтобы утешить, но в этот момент Кывылджим резко отпрянула от него. Её глаза расширились, а рука мгновенно легла на живот.
— Что? Что такое? Тебе больно?, - Омер вскочил с места, перепугавшись.
Кывылджим не отвечала. Она сидела неподвижно, прислушиваясь к чему-то внутри себя, её губы слегка приоткрылись в немом изумлении.
— Она..она толкнулась, - выдохнула она, и её голос дрогнул от восторга. — Омер, это не просто шевеление. Она меня пнула! Прямо сейчас!
Омер замер, боясь пошевелиться. Он быстро опустился на колени перед качелей и осторожно положил ладонь на то место, куда указывала рука Кывылджим. Сначала была тишина, а затем..под его ладонью что-то отчетливо и уверенно толкнуло вверх.
— О Аллах, - Омер рассмеялся, и в этом смехе было столько первобытной радости, что слезы брызнули из его глаз. — Я чувствую! Я чувствую её!
Второй толчок был еще сильнее. Малышка словно приветствовала отца, заявляя о своем присутствии в этот праздничный день.
— Видишь?, - Омер поднял сияющие глаза на Кывылджим. — Она говорит тебе: «Мама, не грусти о ногах. Посмотри, как я умею!» Она толкается за вас двоих!
Кывылджим смеялась и плакала одновременно. Этот толчок стал для неё сигналом: жизнь внутри неё требует внимания. Все её попытки пошевелить ногами померкли перед этой невероятной энергией новой жизни.
Омер больше не мог сдерживаться. Нахлынувшее счастье требовало выхода. Он рывком подхватил Кывылджим на руки, вынимая её из подушек качели. Она вскрикнула от неожиданности, обхватывая его за шею.
— Омер, что ты делаешь?, - смеялась она.
А он, не обращая внимания на её парализованные ноги, которые безвольно качались в такт его движениям, начал кружить её прямо посреди цветущего сада. Изумрудное платье развевалось на ветру, её волосы рассыпались по его плечам.
— Она боец! Вся в тебя!, - кричал он, кружась всё быстрее.
В этот момент Кывылджим чувствовала себя не женщиной в инвалидном кресле, а птицей, которую наконец выпустили из клетки. Она чувствовала силу рук Омера, чувствовала биение сердца дочери внутри и понимала: пусть её ноги сегодня не слушаются, её душа сейчас танцует.
Они кружились под ярким солнцем, и их смех разносился по всему саду, долетая до окон дома, где семья праздновала его первый год Кемаля. Это был день триумфа. День, когда жизнь дала им самый важный ответ: всё будет хорошо.
Смех и радость еще вибрировали в воздухе, когда Омер занес Кывылджим обратно в дом и осторожно усадил её на стул напротив накрытыго стола. Она сияла: шевеление дочери стерло утреннюю горечь, и теперь она с аппетитом принялась за завтрак, переглядываясь с Омером сияющими глазами. Кемаль сидел в своем стульчике, размазывая кашу, а семья обсуждала планы на вечер.
Идиллия казалась абсолютной. Но резкий, требовательный звонок в дверь разрезал эту атмосферу.
Севиляй поспешила открыть. В холле послышались тяжелые шаги и приглушенные мужские голоса. В столовую вошли трое мужчин в строгих костюмах и двое полицейских в форме. Весь смех за столом мгновенно смолк. Сонмез султан испуганно прижала руку к груди, а Метехан резко встал, заслоняя собой Чимен и Кемаля.
— Омер Унал?, - произнес один из полицейских, выходя вперед.
Омер медленно поднялся. Его лицо в секунду стало непроницаемой маской
— Да, это я. В чем дело?
— Омер бей, в рамках расследования дела о, - полицейский заглянул в бумаги, — об махинациях со сделками компании «Ünal Holding», нам приказано доставить вас в отделение для дачи показаний.
Кывылджим почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног, хотя она и так сидела. Она вцепилась в руку Омера, её пальцы побелели.
— Что?, - выдохнула она, и её голос сорвался.
— Простите, госпожа, мы только исполняем ордер, — холодно ответил полицейский. — Омер бей, пройдемте с нами.
— Омер!, - Кывылджим попыталась приподняться, забыв о своем параличе, и тут же бессильно повалилась обратно на стул. Её беспомощность в этот момент ударила по ней сильнее, чем новость о полиции.
Метехан шагнул к полицейским.
— Метехан, тихо!, - Омер резко оборвал сына. Он понимал, что сопротивление только усугубит ситуацию.
Омер наклонился к Кывылджим. Его глаза, только что светившиеся счастьем, теперь были полны невыносимой боли за неё. Он взял её лицо в свои ладони, игнорируя полицейских.
— Кывылджим, посмотри на меня. Посмотри на меня!, - он заставил её поймать свой взгляд. — Это недоразумение. Я вернусь очень скоро. Обещаю тебе. Метехан!, - Омер обернулся к сыну. — Глаз не спускай с них.
Кывылджим смотрела ему вслед, и звук его шагов, а затем хлопок входной двери отозвались в её сердце похоронным звоном. В гостиной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только плачем Кемаля.
Кывылджим опустила взгляд на свой живот. Там, внутри, всё еще ощущалось то самое эхо толчка, который они почувствовали вместе всего десять минут назад. Но теперь это движение казалось ей не радостью, а криком о помощи.