5.
Шесть с половиной месяцев. Каждое утро Кывылджим просыпалась с надеждой, что сегодня, возможно, лед в сердце Омера растает. Каждый вечер ложилась спать с горьким осознанием того, что этого не произошло. Она видела его боль, его отстраненность, но продолжала бороться за их любовь, веря, что время залечит раны, нанесенные ее ложью и его недоверием.
*полгода назад*
Кывылджим, пытаясь найти утешение или хотя бы причину для своей нескончаемой скорби, перебирала старые документы, связанные с крушением лайнера, где погибала ее дочь. Она искала детали, которые могли бы дать ей хоть какое-то понимание. И среди вороха официальных бумаг, которые Омер когда-то старательно от нее прятал, она наткнулась на копию полицейского отчета, где мелким шрифтом, почти незаметно, было упомянуто имя. Имя, которое она сразу узнала. Мустафа, который также фигурировал в списке погибших, а затем, при более внимательном рассмотрении, и как косвенный виновник коушения. Мелкая деталь, не вошедшая в основные новости, старательно замятая, но теперь абсолютно очевидная.
Мир Кывылджим рухнул окончательно. Это было не просто горе - это было новое, жгучее предательство. Не только Омер скрывал от нее правду, но и его собственная семья была замешана в смерти ее дочери.
Когда Омер вернулся домой вечером, он застал Кывылджим, сидящую посреди спальни, окруженную ворохом бумаг. Ее лицо было бледным, глаза горели лихорадочным огнем, а в руках она сжимала то самое заключение.
— Ты знал, - прошептала она, и ее голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты знал!
Омер замер на пороге. Он сразу понял, о чем речь. Его лицо осунулось.
— Кывылджим, давай поговорим спокойно, - начал он, пытаясь подойти к ней, но она резко отшатнулась.
— Спокойно?, - ее голос сорвался на крик. — Спокойно? Моя дочь мертва из-за твоего племянника! Из-за твоей семьи! И ты знал об этом! Все это время ты смотрел мне в глаза, позволял мне убиваться горем, а сам скрывал это! Как ты мог, Омер?! Как ты мог быть так жесток?
Омер почувствовал, как внутри него поднимается волна раздражения и боли.
— Я хотел защитить тебя! Я не хотел добавлять тебе еще больше страданий! Это сложная история, Кывылджим, ты не знаешь всех деталей!
— Защитить?, - она рассмеялась горьким, душераздирающим смехом. — Ты лгал мне, Омер! Ты лгал мне в лицо! Снова! Ты позволил мне оплакивать ее, не зная, что ее смерть на совести твоей крови! Это не защита, это предательство! Как ты мог? Твоя семья - убийцы моей дочери! Ты предал меня!
Эти слова ударили по Омеру, как пощечина. Он сжал кулаки.
— Не смей говорить о моей семье! Я знаю это лучше тебя!, - его голос стал жестким, холодным. — А что насчет твоей лжи? Твоей постоянной лжи? Ты думаешь, мне легко? Я потерял ее тоже! А ты думаешь только о себе и своих обвинениях! Ты всегда была такой, Кывылджим! Всегда ставила свои принципы выше всего, а теперь хочешь найти виноватого во всех, кроме себя!
Кывылджим вскочила на ноги, ее глаза метали молнии.
— Моя ложь? Ты говоришь о моей лжи, когда твой племянник..когда ты скрывал это?! Это ты не способен прощать! Это ты живешь в своей холодной правоте, не видя ничего, кроме своих принципов! Ты не человек, Омер, ты машина! Ты не знаешь, что такое сострадание!
— Именно! Ты попала в точку!, - слова вылетали из Омера с неконтролируемой силой. — Я не могу простить! Не могу простить ни тебе, ни себе за то, что мы потеряли! Я не могу простить, что мы позволили этому случиться, а теперь ты хочешь, чтобы я принял, что моя семья...Я просто не могу! Я не могу простить, что ты своей слепой гордостью и стремлением к абсолютной правде не видела ничего, кроме себя!
— Мы позволили?, - Кывылджим была в шоке от его слов. — Ты сошел с ума?
— Нет! Это ты разрушила наши отношения своей правдой! Это ты всегда ставила свои принципы выше всего! И теперь ты хочешь обвинить меня в том, что моя семья... Мой племянник, да, он виновен, но ты не знаешь всей картины, Кывылджим! И ты не даешь мне шанса объяснить! Ты просто хочешь кричать и обвинять! Ты только и делаешь, что обвиняешь!
— Какое объяснение? Картина ясна! Моя дочь мертва из-за твоего племянника, и ты знал об этом! Нет, Омер, нет!, - слезы отчаяния и ярости потекли по ее щекам. — Я больше не могу! Я не могу жить с человеком, который так предавал меня! Это конец, Омер! Конец!
Омер, пылая от гнева и боли, почувствовал, как что-то окончательно рвется внутри. Он посмотрел на нее с холодной, отстраненной решимостью.
— Хорошо! Тогда и не надо!, - он подошел к двери их спальни, быстро достал дорожную сумку и начал кидать туда вещи. — Я тоже не могу! Я не могу жить с тем, что произошло, не могу жить с твоими обвинениями, не могу жить с этой болью, которая разрывает меня на части! Я не могу простить, Кывылджим! Я не простил тебя.
Кывылджим стояла, парализованная, наблюдая, как он собирается.
— Куда ты? Ты просто так уйдешь?
— Да! Я ухожу!, - застегнул сумку, подошел к двери и повернулся к ней в последний раз. Его глаза были полны невыносимой тоски, смешанной с гневом. — Я не могу больше! Мы разрушены! И ты, и я. Нет больше никаких «мы»!
С этими словами Омер резко вышел из дома, оставив Кывылджим одну, посреди развалин их любви, окутанную лишь обрывками полицейского отчета и невыносимой пустотой. Дверь захлопнулась с глухим стуком, эхом отдаваясь в ее опустошенном сердце.
Вскоре после той роковой ссоры, ставшей последним гвоздем в гроб их брака, Омер и Кывылджим, каждый по-своему, приняли окончательное решение о разводе. Больше не было ни сил, ни желания бороться за то, что, казалось, умерло безвозвратно.
___
Они не общались. Не созванивались. Телефон Омера, когда-то всегда доступный, теперь молчал. Ее звонки, если она осмеливалась их совершать, обрывались после первого гудка, уходя в безмолвную пустоту голосовой почты. Его номер, когда-то занесенный в «Избранное», теперь висел в списке контактов как немое обвинение - она не могла удалить его, но и пользоваться им не могла. Он словно вырвал себя из ее жизни с хирургической точностью, не оставив после себя ни одного шва, только рану. Всяческие попытки Кывылджим пересечься с ним, хоть мельком, натыкались на невидимую стену. Это было не просто игнорирование - это было стирание, вычеркивание ее из его реальности.
Все общение об их общем сыне теперь было через госпожу Сонмез. Бедная Сонмез, сгорбившаяся под тяжестью собственной боли и горя дочери, становилась невольным почтальоном. Ее голос по телефону был тих и полон печали, когда она передавала сухие, лаконичные фразы от Омера: «Он сказал, в какое время ему забрать сына в субботу». Ни одного слова о ней, ни одного вопроса о ее самочувствии, ни единого намека на прежнюю близость. Для Кывылджим это было унизительно до предела. Она чувствовала себя ребенком, которого не допускают к взрослым разговорам, или чужим человеком, с которым разговаривают только через посредника.
Сначала Кывылджим горела в огне ярости. Она проклинала Омера с каждым выдохом, с каждым стуком сердца. Проклинала его имя, его семью, его ложную праведность, его предательское молчание. Она металась по дому, как загнанный зверь, ее кулаки сжимались до боли, а слова, которые она шептала в пустоту, были полны желчи. «Как он посмел? Как он посмел бросить меня? Пусть он захлебнется своей гордостью! Пусть он почувствует хотя бы каплю той боли, что он причинил мне, что они причинили нам!» Она хваталась за эту злость, как за спасательный круг, чтобы не утонуть в море безысходности, чтобы ее не поглотила всепоглощающая, парализующая скорбь. Ярость была ее последним щитом.
Но щит рано или поздно трескается. Неделя сменяла неделю, и гнев начал выгорать, оставляя после себя лишь пепел и пульсирующую пустоту. Эмоциональное истощение навалилось на нее всей своей тяжестью. И тогда, сквозь эту пустоту, просочилась другая, куда более страшная и невыносимая потребность. Острая, физическая жажда его присутствия. Ей хотелось услышать его голос, почувствовать его тепло рядом, опереться на его плечо, даже если бы он просто молчал. Ей нужен был тот, кто разделил бы с ней этот ад, кто хотя бы просто был свидетелем ее боли.
Она начала писать ему. Сначала это были сбивчивые, полные обиды сообщения, вопросы, на которые она требовала ответа:
«Как ты можешь так поступать?»
«Ты должен мне объяснение!».
Потом они стали короче, отчаяннее, мольбы смешивались с упреками:
«Я не могу одна»
«Мне очень плохо без тебя, Омер».
Каждое отправленное сообщение исчезало в бездонной цифровой бездне, оставаясь без ответа. Ни одного гудка, ни одного уведомления о прочтении, ни единой надежды. Телефон лежал в ее руке, холодный и безжизненный, как ее сердце.
Ночью она просыпалась от собственного крика, задыхаясь от страха и горя. Ей снилась дочь. Иногда она видела ее смеющейся, бегущей по зеленой траве, иногда слышала ее голос, зовущий ее. А потом видение рассыпалось на мелкие осколки, растворяясь в воздухе, оставляя после себя лишь пустоту и невыносимую, жгучую боль утраты, которая была такой же свежей, как в первый день. Кывылджим металась в постели, пытаясь обнять невидимый призрак, ее тело сотрясали рыдания. Она инстинктивно протягивала руку, ища рядом теплую, сильную ладонь Омера, но находила лишь холодную, пустую простыню.
Рядом никого не было. Никогда больше не будет. Она была одна. Со своим горем, со своими кошмарами, со своей опустошенной жизнью. В этом огромном, некогда теплом доме, полном воспоминаний, она была абсолютно одна. Без него.
___
*настоящее время*
Утро понедельника. Часы на стене гостиной показывали почти десять, и каждый их тик отзывался натянутой струной в голове Кывылджим. Она ходила по комнате кругами, словно загнанный зверь в клетке. Глаза, опухшие от бессонной ночи, следили за входной дверью, но она оставалась закрытой. Сына, которого Омер забирал на все выходные, до сих пор не привезли. И привезти его должн был не он сам, а Баде - его новая помощница, правая рука, тень, которая неизменно маячила рядом с Омером, пока она сама растворялась в его прошлом.
Раздражение росло в ней с каждой минутой. «Неужели так трудно быть пунктуальной?» - шептала она сквозь стиснутые зубы, крепко обхватив себя руками. Это было не просто опоздание. Это было личное оскорбление. Когда Омеру нужно было забрать сына, Баде являлась минута в минуту, машина останавливалась точно в назначенное время. Никаких опозданий, никаких задержек. Но когда дело касалось возвращения ребенка - вдруг она позволяла себе опаздывать.
«Снова она», - с горечью думала Кывылджим, представляя, как Баде, вероятно, пьет кофе где-нибудь с Омером, неторопливо обсуждая планы, пока она здесь, на нервах, ждет собственного ребенка. Это было так типично для них. Взять легко, отдать, когда получится. Это была демонстрация власти, или просто безалаберность? Она не знала, что злило ее больше.
Госпожа Сонмез, сидевшая на диване, наблюдала за дочерью с глубокой печалью. Она видела эту измотанность, эту ярость, эту боль, которую Кывылджим старалась скрыть за раздражением.
— Успокойся, Кывылджим! Она, наверное, просто попала в пробку, - тихо произнесла Сонмез султан, пытаясь успокоить ее.
— В пробку? В какую еще пробку, мама? Она никогда не привозила его вовремя!
Сонмез вздохнула, ее взгляд задержался на лице дочери. В нем читалась не только усталость, но и что-то еще, что-то более глубокое и болезненное, чем просто негодование из-за опоздания.
— Кывылджим, скажи мне честно. Ты..ты ревнуешь, не так ли?
Эти слова повисли в воздухе, словно ядовитое облако. Кывылджим застыла, ее лицо моментально напряглось. Она почувствовала, как к щекам приливает жар, а сердце начинает колотиться быстрее. Ревнует? Его? Мужчину, пока ещё своего мужа, который вычеркнул ее из своей жизни, который общался с ней только через посредников, который даже не удосужился сам привезти сына?
— Что за глупости, мама!, - выдохнула она, отворачиваясь от нее. В ее голосе звенели стальные нотки, которые всегда появлялись, когда она чувствовала себя загнанной в угол.
— Какая ревность? Я просто хочу, чтобы мой ребенок был вовремя дома! Это элементарное уважение, которого, видимо, у некоторых нет!
— Я же вижу, - мягко, но настойчиво продолжала Сонмез. —Каждое упоминание его имени, любое сообщение от него..ты вся меняешься. И эта Баде, она всегда рядом с ним, всегда что-то делает для него. Тебе это не нравится.
— Мне не нравится, что она опаздывает! Мне не нравится, что она вмешивается в нашу жизнь!,- Кывылджим резко развернулась, ее глаза метали молнии. — Мне не нравится, что мой, пока ещё муж, нашел себе такую удобную «правую руку», которая, очевидно, справляется со всем, с чем я, по его мнению, не справлялась! Это не ревность, мама! Это..это бесит! Он так быстро все забыл, так быстро заменил меня на кого-то, кто даже не может привезти ребенка вовремя!, - ее голос дрогнул на последнем слове, и она быстро отвернулась, чтобы мать не видела блеска слез, которые предательски выступили на глазах.
Сонмез лишь покачала головой, чувствуя, как сжимается ее собственное сердце. Она знала, что ее дочь не ревнует к Баде как к сопернице за любовь Омера - это было бы слишком просто. Она ревновала к тому месту, которое Баде заняла рядом с Омером. К той легкости, с которой Омер, казалось, продолжил жить, нашел себе нового помощника, новую рутину. К тому, что он, по всей видимости, двинулся дальше, в то время как Кывылджим оставалась запертой в ловушке собственного горя и пустоты. И эта ревность была куда более мучительной.
В этот момент послышался звук подъезжающей машины, а затем и звонок в дверь. Сердце Кывылджим подпрыгнуло, и она замерла, готовясь к встрече. Снова. Без него. Но с его «правой рукой».
Кывылджим бросилась открывать, словно за спиной у нее горела земля. На пороге стояла Баде, молодая, безупречно одетая, с легкой виноватой улыбкой на лице.На руках - маленький Кемаль, который увидев маму, понянул руки к ней. Кывылджим инстинктивно подхватила его на руки, крепко обнимая, словно проверяя его целостность, словно убеждаясь, что он здесь, рядом, невредим.
— Извините, госпожа Кывылджим. Я ужасно опоздала, понимаю. Мы попали в жуткую пробку на выезде из того района, - с легкой, почти извиняющейся улыбкой сказала Баде. В ее голосе не было ни капли дерзости, только профессиональная вежливость, которая, однако, почему-то лишь сильнее раздражала Кывылджим.
Кывылджим кивнула, не глядя на нее, не выпуская Кемаля из объятий.
— Хорошо, главное, что привезли. Спасибо, - ее голос был сухим, отрывистым. Она повернулась, чтобы уйти вглубь дома, но Баде задержала ее взгляд.
— Кемаль, мой хороший, прощайся с тетей Баде, - сказала она. И, к ужасу Кывылджим, она наклонилась и быстро, нежно поцеловала его в щеку, затем провела рукой по его волосам, словно он был ее собственным сыном.
Кывылджим почувствовала, как внутри нее закипает что-то темное и горячее. Этого было достаточно. Она почувствовала, как ее губы сжались в тонкую линию.
— До свидания, госпожа Баде, - холодно произнесла Кывылджим. Через мгновение послышался звук закрывающейся входной двери, а затем и удаляющиеся шаги.
Кемаль, словно почувствовав, напряжение мамы, стал широко улыбаться и зватать ее за волосы, что не могло не вызвать улыбку на лице Кывылджим.
— Ты видела это, мама? Ты это видела?, - ее голос был низким, но вибрировал от невысказанной ярости.
Сонмез, которая все это время наблюдала за сценой, мягко кивнула.
— Видела.
— Поцеловала! Она поцеловала моего сына! Моего ребенка!, - Кывылджим почти кричала, ее голос срывался. — Как она посмела? Кто она такая, чтобы целовать моего ребенка, как своего собственного? Будто он ей родной, будто она имеет на него право! Она - просто помощница! А ведет себя так, будто..будто она уже часть их семьи!
Слезы, которые она так долго сдерживала, теперь хлынули из глаз, смешиваясь с гневом и унижением. Она чувствовала себя оплеванной, оскорбленной до глубины души.
— Это невыносимо, мама! Я так не могу! Я не могу позволять этому цирку продолжаться! Мой сын - это мой сын! И никто, никто не имеет права вести себя так с ним! Особенно эта Баде, которая даже не может быть пунктуальной!
Кывылджим схватила себя за волосы, отчаянно пытаясь унять дрожь.
— Ты должна поговорить с ним, мама! Ты должна! Скажи ему, чтобы он держал свою помощницу подальше от моего ребенка! Скажи ему, что я не потерплю такого! Пусть он сам привозит сына, если ему так хочется, но чтобы эта женщина не смела даже прикасаться к Кемалю! Это мой ребенок! И точка!
Она смотрела на мать с таким отчаянием и яростью, что Сонмез поняла: спорить бесполезно. Боль Кывылджим была слишком велика, ее унижение слишком глубоко. И этот поцелуй Баде был последней каплей, переполнившей чашу.
Из кухни вышел Метехан. Его шаги были мягкими, но в его глазах читалась та же тревога, что и в глазах Кывылджим. Он не успел ничего сказать, как маленький Кемаль, сидевшей на руках Кывылджим, поднял свою пухлую ручку и потянулся к брату, издавая свой заливистый, беззаботный смех.
Кывылджим почувствовала, как часть напряжения спадает. Она подошла ближе и заботливо передала его в руки Метехана. Он подхватил брата, и тот тут же обхватил его шею ручками, прижимаясь щекой к щеке. Метехан улыбнулся, но улыбка была сдержанной, полной понимания.
Они сели на диван. Метехан устроился с Кемалем на руках, который уже начал сонно сопеть, зарывшись в его плечо. Кывылджим опустилась рядом, ее усталость чувствовалась во всем. Она прислонилась к спинке дивана, закрывая глаза на мгновение.
— Все в порядке, сестра Кывылджим?, - голос Метехана был тихим, почти шепотом, чтобы не разбудить малыша.
— Да, дорогой. Все в порядке.
Метехан покачал головой. Он знал ее слишком хорошо. Он видел, как она годами несла на себе слишком много.
— Я могу поговорить с отцом, - предложил он, его взгляд был полон решимости. – Объяснить ему. Может, если я..
Кывылджим резко покачала головой.
— Нет, Метехан, не нужно, - прошептала она. – Омер сейчас не в том состоянии, чтобы слушать. И я не хочу, чтобы Кемаль..чтобы вы видели это. Чтобы выдумали, что это нормально, - она взглянула на спящего малыша, и ее глаза наполнились болью и безмерной любовью.
Метехан посмотрел на нее, на ее бледные щеки и уставшие глаза. Он понимал ее. Втягивать детей в их семейные «разборки», как она это называла, было для Кывылджим худшим грехом. Он ничего не сказал, лишь притянул ее ближе, насколько это было возможно, не разбудив Кемаля. Кывылджим прислонилась к его плечу, чувствуя тепло его руки, поглаживающей ее по волосам.
В этот момент, среди всей неопределенности и боли, они были вместе. Две души, связанные не только кровью, но и общей ношей, общей любовью к маленькому Кемалю и хрупкой надеждой на спокойствие. Он стал ее опорой, и этого было достаточно, чтобы на мгновение забыть о Баде, об Омере и о всех проблемах, которые ждали их за дверью этой тихой гостиной.
Через некоторое время, когда Метехан все ещё нянчился с маленьким Кемалем, неуклюже пытаясь собрать пирамидку из кубиков и отвлекая брата от очередной попытки попробовать эти же кубики на вкус, телефон Кывылджим завибрировал на журнальном столике. Она сидела, уставившись в одну точку, завернувшись в плед, хотя на улице было довольно тепло.
Номер принадлежал Асуде. Кывылджим колебалась, но все же взяла трубку. Голос Асуде был привычно твердым, но с нотками глубокого сочувствия.
— Кывылджим, здравствуй. Как ты?, - вопрос был риторическим, и обе это понимали.
— Добрый день, Асуде ханым, - ее голос был хриплым от долгого молчания.
— Я знаю, что ты, вероятно, не в настроении, но мне нужно тебя увидеть. Прямо сейчас. Я в кафе. Просто приезжай, хорошо? Тебе это нужно. Посидим, поговорим.
Она хотела отказаться, сказать, что не может, что у нее нет сил даже встать с дивана. Но в тоне Асуде было что-то, что не допускало возражений - не приказ, а скорее мягкое, но непреклонное требование, продиктованное заботой.
— Хорошо, я скоро буду, - прошептала она, едва слышно.
Асуде облегченно выдохнула в трубку.
— Отлично. Жду тебя.
___
Кафе было тихим и уютным, с приглушенным освещением и ароматом свежемолотого кофе. Асуде уже ждала за их обычным столиком на террасе с видом на Босфор, держа в руках чашку с дымящимся напитком. Когда Кывылджим вошла, закутанная в черное пальто, с бледным лицом и потухшими глазами, Асуде лишь коротко кивнула. Никаких громких приветствий, никакой фальшивой бодрости.
На столике уже стоял капучино с двойной порцией шоколада - точно такой, как любила Кывылджим.
— Выпей, - тихо сказала Асуде, когда они сели. Кывылджим сделала глоток, и теплая, сладкая жидкость немного согрела ее изнутри.
Несколько минут они сидели в молчании. Кывылджим смотрела на прохожих, но ничего не видела. Она чувствовала, как на глазах вновь наворачиваются слезы, но старалась сдержаться.
— Кывылджим, - наконец начала Асуде, ее голос был мягким, но твердым. — Я не буду говорить банальностей, что время лечит или что-то в этом роде. Я знаю, что сейчас тебе кажется, что света нет, и не будет. И это нормально. Твоя дочь..она была прекрасным человеком. И ее потеря - это самая страшная боль, которую может пережить мать.
Кывылджим всхлипнула, и одна слеза медленно скатилась по ее щеке.
— Я вижу, как ты угасаешь. Я вижу, как ты позволяешь горю поглотить тебя. И я понимаю это. Но я не позволю тебе полностью исчезнуть.
Асуде наклонилась вперед, ее взгляд был сосредоточенным и проникновенным.
— Тебе нужна причина вставать по утрам. Что-то, что заставит тебя думать о чем-то, кроме этой боли. Не только Кемаль. Ты сильный человек, Кывылджим. Всегда была. И знаешь, что тебя всегда вытаскивало из самых сложных ситуаций? Работа.
— Я не могу, Асуде ханым. У меня нет сил. Я даже не могу сосредоточиться.
— Я знаю, что не можешь. Но я не прошу тебя прямо сейчас вернуться на полную ставку. У меня есть новый проект, очень интересный. Для начала, ты могла бы просто помочь мне с исследованиями. Удаленно. В своем темпе. Несколько часов в день. Ты талантлива, Кывылджим, и твой мозг - это то, что тебе сейчас нужно задействовать.
— Это невозможно. Я просто хочу спать. Или плакать.
— И ты будешь. Ты можешь плакать, но между слезами - работать. Тебе нужна цель, Кывылджим. Не чтобы забыть, а чтобы жить дальше. Чтобы твой ребенок не унес с собой и твою жизнь тоже. Ты должна продолжать дышать, творить, быть собой. Даже если это будет больно. Особенно если это будет больно.
Асуде взяла ее руку, крепко сжав.
— Я не предлагаю тебе лекарство от горя. Я предлагаю тебе якорь. То, за что ты сможешь зацепиться, когда почувствуешь, что тонешь. Позволь работе вытащить тебя. Просто попробуй. Для начала, просто скажи «да». А остальное мы придумаем вместе.
В глазах Кывылджим мелькнул слабый, почти незаметный огонек, крошечная искра надежды, которую Асуде старательно раздувала. Она все еще чувствовала себя опустошенной, но ее слова, ее вера и практичный подход пробили крохотную брешь в стене отчаяния. Возможно, всего лишь возможно, Асуде была права. Возможно, работа, даже самая мелкая, могла стать тем спасательным кругом, который позволит ей вынырнуть на поверхность.
Разговор затянулся. Асуде не давила, но мягко и настойчиво направляла Кывылджим к мысли о возвращении к жизни, пусть и через работу. Она говорила о проекте, о новых задачах, о том, как важно не дать себе утонуть в бездонной печали. И удивительно, но Кывылджим слушала. Поначалу с безразличием, потом с легким любопытством, а к концу она даже начала задавать уточняющие вопросы, словно пытаясь за что-то ухватиться.
В этот момент резкий звук звонка мобильного телефона прервал их. Кывылджим вздрогнула. Это был Метехан. Она быстро взяла трубку, на ее лице мгновенно отразилась тревога.
— Метехан?, - ее голос звучал взволнованно.
Все, что Асуде пыталась выстроить в ее душе за последний час, мгновенно отошло на второй план. Материнский инстинкт взял верх, заглушив боль утраты и едва зародившуюся надежду.
— Я еду, - коротко бросила Кывылджим в трубку, уже вставая.
— Простите, Асуде ханым, мне нужно срочно ехать домой, - объяснила она, наспех собирая вещи. — У Кемаля температура.
— Конечно, немедленно езжай. Ты мне позвонишь, как только разберешься. А потом поговорим о проекте. Не забывай, что я рядом.
Кывылджым лишь кивнула, быстро обняв ее , и почти бегом покинула кафе. Сердце бешено колотилось, все мысли были только о маленьком сыне.
Когда она зашла в дом, плач Кемаля разносился по всему дому. Метехан стоял у люльки, выглядя измотанным и беспомощным. Малыш надрывался, его личико было красным и мокрым от слез, маленькие ручки тянулись вперед. Увидев маму, он тут же протянул к ней руки с еще большей силой.
— Мой маленький, - прошептала Кывылджим, мгновенно подхватывая сына на руки. Его горячее тельце прижалось к ней, и почти мгновенно плач начал стихать, переходя в негромкое всхлипывание. Он уткнулся носом ей в грудь, крепко цепляесь ручками за ее кулон.
Она поднялась с ним в спальню, уложила в кроватку, проверила температуру - 38.5. Она дала лекарство, сменила подгузник, положила прохладный компресс на лоб сына и села рядом, нежно гладя его по голове. Сын уснул, крепко держась за ее палец.
Ее взгляд упал на телефон. Вздохнув, она разблокировала его и набрала короткое сообщение Омеру: « У Кемаля температура 38.5. Капризничает. Ты нужен ему»
Она ждала. Недолго. Секунды казались вечностью, пока она смотрела на экран, ожидая хотя бы значка о прочтении, не говоря уже об ответе. Но экран оставался темным. Ничего. Ни ответа, ни даже значка «прочитано». Горькое разочарование волной накатило на нее. Их сын заболел, но отцу, кажется, было все равно. Она отложила телефон и вновь сосредоточилась на своем маленьком, горячем комочке, который так нуждался в ней.
___
Не прошло и получаса, как Кемаль уснул, как вдруг раздался звонок в дверь.
Спустившись вниз, она открыла дверь и увидела Баде. Та стояла на пороге с привычно безупречным видом, но в ее глазах читалась некоторая неловкость.
— Добрый вечер, Кывылджим ханым, - начала Баде, чуть нервно улыбнувшись. — Омер бей попросил меня забрать Кемаля.
Для Кывылджим эти слова стали последней каплей. Весь накопившийся гнев, обида, усталость от бесконечного горя и беспокойства за сына - все это взорвалось внутри нее. Только что она сидела, не зная, как вытащить себя из бездны отчаяния, и тут ее муж, отец ее сына, вместо того чтобы приехать самому - посылает за ним свою помощницу! И это после того, как он проигнорировал ее сообщение о болезни Кемаля!
— Забрать Кемаля?, - голос дрогнул, но затем стал громче, наполняясь яростью. — Вы шутите? Он отправил вас? Когда его сын болен, у него температура 38.5, он капризничает и едва успокоился у меня на руках, он отправляет свою помощницу?
Кывылджим почувствовала, как к горлу подступает ком, а глаза наливаются слезами, но она сжала кулаки, отказываясь сдаваться этой слабости.
— Сам он приехать не может? Посидеть со своим сыном? Узнать, как он себя чувствует?
Баде попыталась что-то сказать, но Кывылджим не дала ей и рта открыть.
— И не пытайтесь его оправдывать! Разве так поступает отец? Отправлять за больным ребенком постороннего человека, чтобы тот вез его куда-то? Мой ребенок болен! Ему нужна забота и покой, а не переезды по городу!
Ее голос уже срывался на крик, и Метехан, услышав шум, вышел из кухни. Он молча стоял, не вмешиваясь.
— Так что слушайте меня внимательно, госпожа Баде, - Кывылджим сделала шаг вперед, ее глаза горели. — Никто. Никто не заберет больного ребенка из этого дома! Кемаль останется здесь, со мной. И если Омеру так наплевать на то, что его сын болен, если он не может даже приехать и посидеть с ним, то я ему это объясню. Лично.
Она указала на дверь.
— Поезжайте куда угодно, госпожа Баде. Куда Омер вас отправит, туда и поезжайте Но моего ребенка вы не заберете.
Развернувшись к Метехану, она быстро сказала: Метехан, Кемаль спит в спальне. Посиди с ним, пожалуйста. Я сейчас вернусь. Мне нужно кое с кем серьезно поговорить.
Не дожидаясь ответа, Кывылджим схватила ключи и сумку, вышла из дома и, не оглядываясь на ошарашенную Баде, помчалась к машине. Ей нужно было увидеть Омера. Ей нужно было выплеснуть на него всю эту ярость и боль, которую он своим равнодушием только усилил.
Она неслась к новому дому своего мужа, не разбирая дороги, словно фурия, движимая обжигающей волной ярости, унижения и глубочайшей обиды. Ее сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стучала кровь. Вся усталость, все горе последних месяцев, вся накопившаяся невысказанность и боль от потери дочери, от разрушенной семьи, от его равнодуши - все это превратилось в кипящий котел. Припарковавшись рывком, она выскочила из машины и, не чувствуя ног, взлетела по ступеням. Неистово колотя кулаками в массивную дверь, она нажимала на кнопку звонка снова и снова, не давая ему утихнуть, пока не заболели пальцы.
Омер, ожидавший Баде, быстро распахнул дверь, раздраженный такой настойчивостью и шумом. Но на пороге вместо своей помощницы он увидел ее. Кывылджим. Бледную, с растрепанными волосами и глазами, в которых горел дикий, испепеляющий огонь. Ее плечи дрожали не от холода, а от сдерживаемого крика, который уже рвался наружу. Он на мгновение остолбенел, ее внезапное появление было последним, чего он ожидал.
— Кывылджим?, - изумление в его голосе было почти нелепым, но она не была настроена на юмор. Запах его одеколона, привычный и когда-то такой родной, сейчас лишь усиливал ее отвращение и чувство жгучей несправедливости.
— Как ты посмел? Как ты посмел отправить эту..эту Баде за нашим больным сыном? У Кемаля температура 38.5! Он плачет, надрывается, он успокоился только у меня на руках! Ему нужна забота, тепло! Ему нужны мать и отец! А ты что? Ты отправляешь ее? Свою помощницу? Тебе лень приехать самому, чтобы узнать, как твой собственный ребенок? Ты даже не соизволил ответить на мое сообщение! Просто проигнорировал! Поставил обиду выше любви!
Омер отступил на шаг вглубь прихожей, его лицо мгновенно потемнело. Он тоже был на пределе, и ее обвинения ударили по самому больному месту, по его отцовской гордости, по его чувству вины.
— А ты? Что ты сделала с нашей семьей, Кывылджим?, - он закричал в ответ, его голос эхом разнесся по коридору, полный такой же ярости и глухой боли. — Ты помнишь? Ты поставила правду выше любви, тогда почему сейчас я должен ставить любовь привыше? Помнишь, как ты пошла в полицию? Ты выставила меня преступником! Ты растоптала нашу любовь, все, что у нас было, своими собственными руками! Ты разрушила нашу жизнь, наше будущее! И теперь ты смеешь меня обвинять в том, что я не такой отец, как ты хочешь? Когда ты сама все уничтожила?
— Ты разрушил, Омер! Ты!, - слезы хлынули из ее глаз, смешиваясь с гневом, оставляя горячие дорожки на щеках. — Ты трус! Ты отвернулся от меня, когда мне было тяжело, когда я нуждалась в тебе больше всего! Ты даже не поговорил со мной! Ты просто сбежал, как последний подлец, закрылся, как будто меня не существует! Ты просто исчез, оставив меня одну в этом аду горя, в этом кошмаре! Ты оставил меня наедине с этой пустотой, с этой невыносимой болью!
Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, ее палец был направлен прямо ему в грудь, тыкая его в сердце.
— Тебе плевать на больного сына, раз ты отправляешь свою помощницу вместо себя! Тебе на меня плевать, тебе на нас плевать! На все. Кроме твоей гордости и твоего удобства! Ты боишься посмотреть в глаза своей боли, вот и прячешься за работой и за этой...Баде!
— И кстати, - она усмехнулась. — Твоя Баде, она, похоже, для тебя уже гораздо больше, чем просто правая рука, не так ли? Разве не забавно, как быстро она заменила собой все, что было между нами? Забавно, как она всегда под рукой, в отличие от тебя, когда ты был мне нужен больше всего!
— Замолчи!
Эта фраза, этот неприкрытый намек на Баде, этот ядовитый укол, прозвучал как удар хлыста, разрушивший последние остатки самоконтроля Омера. Ярость, что бурлила в нем, прорвалась через все плотины. Его глаза потемнели до черноты, челюсти сжались так, что заиграли желваки на висках. Он не мог больше выносить ее обвинений, ее боли, ее намеков, которые, казалось, жгли его изнутри, дотлевая последние угли их некогда счастливой жизни.
Он сделал резкий шаг вперед, схватил ее за затылок, притягивая к себе с силой, в которой было столько же отчаяния, сколько и агрессии. Его губы грубо накрыли ее, заставляя замолчать, выплескивая весь свой негатив в этот неистовый, беспощадный, разрушительный поцелуй.
Кывылджим сначала застыла, шокированная его внезапным напором. Ее губы были приоткрыты, позволяя ему проникнуть глубже. Она ощутила его гнев, его отчаянную потребность в ней. На мгновение она попыталась оттолкнуть его, ее руки уперлись ему в грудь, но затем ее тело задрожало. Весь ее гнев, вся боль, вся невыносимая тоска по нему, по его телу, по их прошлому, по тому, кем они были, вырвались наружу. Она всхлипнула, и ее пальцы, которые мгновение назад отталкивали, теперь вцепились в его рубашку, сминая ткань. Ее губы ответили с такой же страстью, смешивая соль слез с его яростью. Они целовали друг друга так, будто это был их последний вздох, выплескивая в этот поцелуй все, что не могли сказать словами.
Воздух в легких предательски заканчивался и это заставило их отлепиться друг от друга. Их губы неохотно расставались, оставляя за собой мокрый след. Они стояли, тяжело дыша, их грудь вздымались в унисон. Глаза Кывылджыим были прикованы к глазам Омера - в его взгляде читалась та же смесь ярости и тоски, что бурлила и в ней. На мгновение мир вокруг них исчез, осталась только эта невыносимая близость, прерываемая лишь прерывистыми, рваными вдохами.
Омер не выдержал первым. Его рука, еще крепко державшая ее за затылок, медленно опустилась на щеку, большой палец нежно погладил кожу под глазом, собирая слезу. Он наклонился вновь, на этот раз его поцелуй был не столь агрессивным, сколько нежным. Кывылджим ответила ему с такой же жаждой, ее руки обвили его шею, пальцы зарылись в волосы.
Не разрывая поцелуя, Омер схватил ее за руку, пальцы переплелись. Без единого слова, только взглядом, он потянул ее за собой. Кывылджим безмолвно последовала за ним. Он повел ее в темноту дома, в сторону спальни. Каждый их шаг был шагом не в будущее, а обратно в то, что было, в то, что могло быть, в то, что по-прежнему мучительно жило в их сердцах.
Они вошли в спальню, практически не разрывая поцелуя, их дыхание прерывисто и тяжело. Приглушенный свет, проникающий сквозь шторы, создавал интимную полумглу, скрывая беспорядок и хаос, царящие в их душах. Омер, не отпуская ее губ, прижал Кывылджим к прохладной стене. Это был нежный, но властный жест, который говорил о его желании овладеть ею. Поцелуй становился все глубже, все отчаяннее, поглощая их обоих целиком.
Кывылджим, почти не осознавая своих действий, позволила инстинктам взять верх. Ее пальцы, дрожащие и неуклюжие, потянулись к его галстуку, пытаясь расслабить тугой узел. Когда галстук наконец был снят и брошен куда-то в сторону, она стала расстегивать верхние пуговицы его рубашки, чувствуя под пальцами жар его кожи. Одновременно с этим, ее другая рука скользнула к своей блузке. Пуговицы поддавались с трудом, но она упорно расстегивала их одну за другой.
Омер оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание, но его взгляд оставался затуманенным и полным страсти. Он смотрел на нее, как будто видел впервые, как будто именно сейчас осознал всю ее красоту, всю ее хрупкость и силу. Когда блузка Кывылджим распахнулась, обнажая черный кружевной бюстгальтер, ее грудь тяжело вздымалась от волнения, Омер застонал. Этот вид, этот момент абсолютной откровенности, окончательно сорвал все его внутренние барьеры.
Его палец, горячий и уверенный, медленно провел от ее распухших, все еще влажных от поцелуя губ, через подбородок, по нежной коже шеи, вниз по ключицам, скользнул по краю кружевного белья и опустился на плоский живот. Каждое касание было как электрический разряд, проходящий сквозь тело. От этого прикосновения у нее перехватило дыхание. Она выгнулась под его рукой, ее взгляд был прикован к его глазам.
Он снова начал целовать её. Его поцелуй был глубоким, требовательным, исследующим, заставляющим ее забыть обо всем, кроме ощущения его губ на своих, его дыхания, смешивающегося с ее. Одна его рука, сильная и уверенная, по-прежнему держала ее за шею, большой палец нежно поглаживал кожу под ухом, а вторая скользнула к ремню ее брюк.
Его пальцы, ловкие и знакомые, легко нашли пуговицу, затем молнию. Кывылджим вздрогнула, ощутив его касание к горячей коже живота. Брюки соскользнули чуть ниже, открывая доступ к ее телу. Все ее существо трепетало, как струна, натянутая до предела. Ее руки крепко обнимали его, пальцы вцепились в его волосы, тянули, желая еще большей близости.
Не отрываясь от ее губ, Омер медленно и чувственно опустил ладонь, скользнув под край трусиков. Его горячие пальцами коснулись самого интимного места. Кывылджим издала приглушенный стон, который тут же поглотил его поцелуй. Ее тело отреагировало мгновенно - дрожь пробежала по всему телу, колени едва не подогнулись. Она прижалась к нему сильнее, отвечая на его прикосновения, сметая все преграды. Вся злость, вся обида отошли на второй план, уступив место первобытному, всепоглощающему желанию, которое связывало их воедино.
Затем он проник внутрь нее пальцами, один за другим, чувствуя, как она сжимается вокруг них. Кывылджим, задыхаясь от нахлынувших ощущений, впивалась ногтями в ткань рубашки. Она подняла на него глаза, полные дикой страсти, боли и отчаянной мольбы.
— Омеер, - простонаоа она, зарываясь губами в его шею.
Она была на самом краю, когда ее дыхание замерло в предвкушении, Омер резко вытащил пальцы, и она ахнула от внезапной потери, но он не дал ей опомниться. Стянув с нее брюки одним быстрым движением, он опустился на колени прямо перед ней. Его горячие губы и язык коснулись ее, и Кывылджим вскрикнула, и ее тело содрогнулось в мощнейшем, долгожданном оргазме.
Когда ее дрожь утихла, и она смогла снова дышать ровно, Кывылджим, все еще ошеломленная, повела Омера к кровати. Она толкнула его на кровать, усаживаясь на его колени, обнимая его за шею. Ее глаза, влажные и блестящие, смотрели в его глаза, полные торжества и отчаяния.
Не отрывая от него взгляда, она медленно сняла с себя блузку, которая и так держалась на честном слове, а затем расстегнула и сбросила бюстгальтер. Она осталась перед ним совершенно обнаженной, не скрывая ни единой линии своего тела, которое помнило каждое его прикосновение. Она предлагала ему себя без остатка.
Омер застонал, его глаза на мгновение закрылись, словно он не мог вынести ее красоты и откровенности. Он открыл глаза, и в них отразился голод, который он так долго подавлял.
Кывылджим наклонилась. Омер вздрогнул. Она скользила поцелуями по его шее, вниз к ключицам, оставляя за собой дорожку влажного тепла. Ее руки скользили по его торсу, пока она не спустилась ниже, к его брюкам.
Омер, не в силах больше терпеть, поспешно снял с себя рубашку, обнажая торс, а затем потянулся к ремню. Но Кывылджим перехватила его руки, мягко, но настойчиво. Она дала ему понять, что сейчас она главная.
Она расстегнула его ремень, распахнула молнию и выпустила его твердый член наружу. Ее дыхание стало прерывистым. Она начала медленный, чувственный массаж, ее руки двигались с той интимной нежностью, которую знали только они двое. Омер откинул голову, издав низкий стон, полный наслаждения.
Ее губы и язык начали свою работу, доводя его до исступления. Он был на грани, его тело напряглось, готовое взорваться, но в этот момент Кывылджим прекратила ласки.
Она поднялась, ее глаза горели. Она вернулась к его лицу, и, не отрывая от него взгляда, повалила его на кровать. Затем она села сверху, медленно опускаясь на его колени, она начала водить его членом по своим половым губам, возбуждая при этом и его, и себя.
Омер, не в силах ждать, поднялся к ней. Он обхватил ее грудь правой рукой, его губы неистово накрыли ее соски. Он целовал ее, кусал, ласкал, его тело рвалось вперед, пытаясь войти в нее полностью. Он застонал от нетерпения и, наконец, толкнулся, проникая в нее глубоко, соединяя их тела в этом акте, полном разрушительной страсти.
Он любил её. Очень любил. Это было ясно в каждом движении, в каждом касании, в каждой глубокой, отчаянной подаче. В его глазах, когда он смотрел на нее, горел огонь, который был гораздо больше, чем просто страсть - это была смесь нежности, сожаления, тоски и безусловной, нерушимой привязанности, которую не смогли разрушить ни месяцы разлуки, ни боль утрат, ни взаимные обвинения.
Он входил в нее с силой, которая граничила с мольбой, желая не просто обладать, а утонуть в ней. Её стоны были глубокими, первобытными, смешиваясь с его собственными хриплыми выдохами. Его толчки внутри нее доводили ее до грани, заставляя забыть обо всем, кроме этого момента. Она вцепилась в его спину, ее ногти оставляли длинные красные полосы на его коже, но он не замечал боли, лишь ее реакцию, ее податливость, ее безумное желание. Каждый его толчок был ответом на ее невысказанный крик, на ее тоску, на ее потребность в нем, которую она так долго подавляла.
В какой-то момент Омер, не выходя из нее, переложил ее на спину, нависая над ней сверху. Не ослабляя ритма, он запустил руку между их телами, к ее клитору, и начал ритмично стимулировать его, усиливая нарастающее напряжение.
Кывылджим вскрикнула. Это был не стон, а крик, полный наслаждения.
— Омер, да, вот так..,- вырвалось из нее.
Она прижимала его к себе все ближе, ее ноги обвили его бедра, желая поглотить его целиком, стать с ним единым целым. Ее тело дрожало, готовое взорваться, ее сознание таяло, оставаясь лишь чистым, раскаленным ощущением.
Именно в этот момент, когда ее глаза были широко распахнуты, полные слез и неистового желания, Омер посмотрел ей прямо в глаза. Его голос был хриплым, полным такой искренности, что от нее перехватило дыхание.
— Я люблю тебя, - прошептал он и уткнулся ей в шею и эти слова, произнесенные посреди бури их страсти, пронзили ее сердце. Сразу после этих слов, он кончил в нее, издав глубокий стон, его тело напряглось до предела, а потом расслабилось.
Но он не прекратил двигаться. Продолжая глубокие, размеренные толчки, он держал ее на грани. Его движения были упорны, настойчивы, доводя ее до нового предела. И Кывылджим, спустя несколько мгновений, снова содрогнулась, ее тело выгнулось дугой, когда она достигла второго, еще более мощного и глубокого оргазма.
В этот момент не было ничего, кроме них двоих, их тел, их страсти и той любви, которая, казалось, была единственным, что осталось целым в их разрушенном мире.