4.
Омер, стоявший в коридоре, услышал тихий щелчок закрывшейся двери. Ее слова, прозвучавшие перед этим, тяжёлым эхом отдались в его голове: «Все это..всё это началось из-за нас. Из-за нашего прошлого. Я не смогла защитить ее. Не смогла изменить ход событий. Я только всё разрушила.» В этих словах была не только боль, но и какая-то холодная, зловещая решимость. Острая тревога, предчувствие чего-то непоправимого, сжала его сердце стальным обручем. Он подождал несколько секунд, уговаривая себя, что ей просто нужно побыть одной, но беспокойство росло, превращаясь в панику.
Он сделал шаг, медленно, почти бесшумно открыл дверь спальни. Комната была погружена в полумрак. Кывылджим лежала на кровати, неестественно тихо. Этой тишины было слишком много. Его взгляд метнулся по комнате и остановился на полу рядом с кроватью: пустая, опрокинутая банка из-под таблеток. Сознание Омера взорвалось.
— Кывылджим!, - крик, полный животного ужаса и ярости, вырвался из его груди. Он метнулся к кровати, сердце бешено колотилось в горле, заглушая все звуки. Схватив ее руку, он нащупал пульс - едва различимую нить, ускользающую под пальцами. Ее кожа была ледяной.
— Что ты наделала? Что ты наделала? Глупая!, - его голос был низким, рычащим, пропитанным отчаянием. Он начал яростно тормошить ее за плечи, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. – Кывылджим! Открой глаза! Ответь мне!
Но она не реагировала. Тело было обмякшим и безвольным в его руках, голова беспомощно качалась. Лицо бледное, почти прозрачное. Паника мгновенно сменилась холодной, звериной решимостью. Времени на слова не было.
— Ты не посмеешь меня оставить! Не посмеешь, - сквозь стиснутые зубы прорычал Омер. – Ты нужна нам! Кемалю нужна! Мне нужна!
Он подхватил ее на руки. Ее тело было невесомым, словно перышко, но обжигающе холодным. Омер выскочил из спальни, едва не столкнувшись с Чимен и Сонмез, которые, услышав его крик, бросились наверх. Их лица исказились от ужаса при виде безжизненного тела Кывылджим на руках Омера.
— Звоните в нашу больницу!, - рявкнул он на ходу, уже спускаясь по ступеням. – Быстро!
Он мчался вниз, его ноги стучали по ступеням, кровь стучала в висках, заглушая все мысли, кроме одной: успеть. Вылетев на улицу, он резко распахнул дверь машины и осторожно, но быстро уложил Кывылджим на пассажирское сиденье. Не теряя ни секунды, он запрыгнул за руль, завел мотор с оглушительным ревом, который разорвал тишину сумеречного двора.
— Что же ты наделала, - прошептал он, вдавливая педаль газа в пол до упора. Машина рванула с места, оставляя позади дом, полный невысказанного горя, и уносясь в ночь, навстречу призрачной надежде. Каждая секунда была на счету, каждая минута могла стать последней. Он мчался по пустым улицам, игнорируя светофоры, видя перед собой только образ ее бледного лица и чувствуя тяжесть ее бездыханного тела рядом.
___
Омер влетел на территорию больницы, визг тормозов его машины разорвал ночную тишину. Не дожидаясь полной остановки, он распахнул водительскую дверь и, оббежав машину, вытащил Кывылджим из салона.
Он распахнул двери приемного покоя, влетев внутрь, словно ураган.
— Срочно! Моя жена..она наглоталась таблеток!, - его голос был хриплым криком, полным отчаяния.
Его уже ждали. Звонок в больницу, должно быть, подготовил их. Несколько врачей и медсестер мгновенно бросились к нему. Их движения были быстрыми, отлаженными, лишенными всяких эмоций, кроме профессиональной сосредоточенности.
— Каталку! Немедленно!, - скомандовал мужчина в белом халате.
Омер осторожно опустил Кывылджим на каталку, не отпуская ее руку до последнего момента. Медсестры тут же окружили ее, проверяя показатели, подключая аппараты.
— Быстро на промывание желудка!, - послышался другой голос.
Каталку с Кывылджим быстро увезли вглубь коридора, оставляя Омера одного посреди сверкающего стерильного помещения. Двери за ней закрылись, и он остался стоять, как вкопанный в опустевшем пространстве. Его руки, еще несколько мгновений назад сжимавшие ее тело, теперь безвольно висели по бокам. Воздух казался слишком разреженным, а тишина - оглушительной. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, но заставил себя устоять.
Прошло не больше десяти минут, когда двери приемного покоя снова распахнулись. В них вбежали Чимен и Сонмез. Лица обеих были бледными, на них застыли ужас и глубокая тревога. Чимен, заметив Омера, бросилась к нему.
— Дядя Омер! Где мама? Что с ней?, - её голос дрожал, а глаза были полны слез.
Сонмез подошла следом, ее губы беззвучно шевелились, пытаясь произнести имя дочери.
Омер медленно повернулся к ним. Его лицо было изможденным, глаза покрасневшими.
— Она..она наглоталась таблеток, - произнес он, и каждое слово давалось ему с трудом.
Чимен, закрыла рот рукой. Сонмез покачнулась, и Омер инстинктивно подхватил ее, не дав упасть.
— Мама? Зачем она это сделала?, - прошептала Чимен, ее голос был едва слышен.
Омер глубоко вздохнул, пытаясь собраться.
— Её забрали на промывание желудка. Они пытаются её стабилизировать.
— Промывание? Она будет жить?
Омер покачал головой, не в силах дать им хоть какую-то надежду, в которую сам не верил до конца.
— Я не знаю. Врачи..они делают всё возможное. Пульс был очень слабым.
Сонмез отстранилась от него, ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту.
— Я..я должна была быть рядом. Почему я не заметила? Почему я ее не остановила?
— Никто не мог этого знать, - голос Омера был глухим. – Она была сломлена. Слишком сломлена. Мы все были.
— Моя девочка..Моя Кывылджим Сначала Алев, поом Доа, потом ты. Что с нами теперь будет?
— Мы должны верить. Она сильная. Она справится, - его слова прозвучали скорее как самовнушение, чем истинная уверенность. Он чувствовал себя виноватым, бессильным, как никогда прежде. Единственное, что он мог сейчас делать - это ждать. Ждать в этой холодной, бездушной больнице, пока решается судьба женщины, которую он, несмотря ни на что, любил.
___
Через полтора часа двери распахнулись, и на пороге появился врач. Его лицо было серым от усталости, но глаза сияли усталой радостью.
— Омер бей. Состояние вашей жены удовлетворятельно. Она стабильна, но ей нужно время на восстановление. Сейчас она спит, - произнес он, и этот краткий доклад обрушил на ожидающих волну облегчения.
Первыми к ней вошли Сонмез и Чимен, склонились над кроватью, не в силах сдержать слез и шепота благодарности. Затем, спустя несколько минут, когда они вышли, настала очередь Омера.
Он замер на пороге палаты, его взгляд был прикован к ней. Кывылджим лежала на белоснежных простынях, бледная, подсоединенная к аппаратам, хрупкая, как тонкая нить, но живая. Ее глаза были полуприкрыты, затуманены не только лекарствами, но и глубокой, невыносимой печалью. Глубокий, рваный вдох вырвался из его груди, легкие сдавило, сердце бешено колотилось, отдаваясь глухим ударом в висках. Омер пошатнулся, но удержался на ногах, его взгляд не отрывался от нее.
Он бесшумно скользнул к ее кровати, его движения были замедленными, словно он боялся нарушить хрупкое равновесие. Он опустился на стул рядом с ней, осторожно взял ее руку. Его пальцы ощутили холод ее кожи, его большой палец нежно погладил тыльную сторону ладони. Из его груди вырвался лишь глубокий, беззвучный стон. Омер припал головой к ее руке, закрыв глаза, позволяя безмолвной благодарности и пережитому ужасу накатить на него волной. Он оставался так долго, недвижимый, лишь дрожь, пронизывающая его тело, выдавала глубину его потрясения.
Спустя какое-то время Кывылджим слабо пошевелилась. Ее глаза медленно открылись, взгляд был мутным, но в нем появилось сознание, когда она увидела Омера. Он поднял голову, его лицо было бледным, глаза покрасневшими от сдерживаемых слез, но в них горел неугасимый огонь.
— Кывылджим, - прошептал он, и ее имя прозвучало как молитва. Он прижал ее руку к своим губам, нежно поцеловав. — Ты здесь. Ты со мной.
Ее взгляд был опустошенным. Она медленно кивнула, но даже это движение казалось непосильным.
— Омер, - ее голос был едва слышен, надломлен, словно изранен. — Я..я не справилась. Я не смогла. Эта боль..она убивает меня изнутри.
Омер крепче сжал ее руку, наклонился, чтобы быть ближе, чувствовать ее слабое дыхание.
— Я знаю, моя любовь. Я знаю, как тебе тяжело. Но ты здесь. Ты жива. Ты вернулась. Зачем, Кывылджим? Зачем ты это сделала?
Ее глаза наполнились новой, отчаянной болью, и по щеке скатилась одинокая слеза. Она отвела взгляд, не в силах смотреть ему в глаза.
— Я не знаю, Омер, - слова были фрагментами, вырывающимися из ее истощенной души. — Я..я просто не видела выхода. Без нее. Без моей дочери. И эта боль...Она была везде. Она душила меня. Я просто хотела, чтобы это кончилось. Чтобы больше не чувствовать. Я не думала ни о чем. Мой разум был пуст, только эта боль.
Омер ощутил холод, пронзивший его до костей. Он крепче сжал ее руку, его взгляд стал жестче, но голос оставался мягким, словно он говорил с хрупким ребенком.
— Но ты должна была подумать, Кывылджим, - коснулся ее щеки, большим пальцем вытирая слезу. — Ты должна была подумать о детях. О Чимен и Кемале, которым ты нужна больше всего на свете. Наши дети, Кывылджим! Они ждали маму. Они чуть не потеряли тебя навсегда. Ты видела глаза Чимен? Ее сердца чуть не разорвались от страха, когда она узнала. Кывылджим, они не могут без тебя. Никто не может.
Ее тело вздрогнуло от его слов. Ее лицо исказила такая мука, что Омеру стало еще больнее. Глаза наполнились новой волной слез, на этот раз - слез вины, а не только горя. Она тихо всхлипнула, закрыв лицо свободной рукой, словно пытаясь спрятаться от самой себя.
— Мои дети.., - выдохнула она, полная отчаяния и сожаления, и эта фраза была наполнена таким самобичеванием, что разбивала сердце.
Внезапно ее всхлипы переросли в надрывный, беззвучный плач. Она отдернула руку, ее тело начало мелко дрожать.
— Зачем?, - её голос был прерывистым, полный горечи и безумия. — Зачем ты это сделал? Зачем спас меня, Омер? Я хотела умереть! Я хотела уйти за ней! Зачем ты меня вернул? Чтобы я снова чувствовала эту боль? Я не хочу..я не могу!
Омер немедленно среагировал. Он поднялся с колен, одним движением пересел к ней на край кровати, осторожно, но крепко притянул ее к себе. Ее хрупкое тело беспомощно обмякло в его руках. Он обнял ее, прижимая к своей груди, позволяя ей выпустить все, что накопилось.
— Тише, моя любовь. Тише, - шептал он, гладя ее по волосам, ощущая, как ее рыдания сотрясают его самого. — Зачем? Потому что я люблю тебя. Потому что ты нужна. Я не позволю тебе уйти. Ты нужна своим своим детям. Ты нужна мне. Мы пройдем через это. Вместе. Я не оставлю тебя одну в этой боли. Слышишь? Я никогда не позволю тебе сломаться окончательно.
Она лишь уткнулась лицом в его шею, цепляясь за него, как за последний шанс. Она была сломлена, ее горе было огромно, но в объятиях Омера она находила нечто, что могло хотя бы на время заглушить боль - безусловную любовь и обещание будущего, пусть даже сейчас она не верила в него.
___
Кабинет психолога Эсмы был небольшим, но удивительно уютным. Мягкий свет от настольной лампы, приглушенные тона обивки кресел, стопка чистых платочков на низком столике - всё это создавало атмосферу покоя, который Кывылжим так долго не могла найти внутри себя.
– Как вы себя чувствуете сегодня, Кывылжим ханым?, - голос Эсмы был спокойным и понимающим, лишенным той навязчивой жалости, которая так раздражала Кывылжим в других.
Сама Эсма пережила подобную трагедию несколько лет назад, и это создавало между ними невидимую, но крепкую связь.
Кывылжим медленно кивнула. За пять дней терапии она научилась говорить, а не только молчать. Или плакать. Сегодня слез не было, только какая-то глухая усталость.
– Лучше..Наверное. Или, по крайней мере, не хуже.
– Это уже прогресс, - мягко улыбнулась Эсма. – В прошлый раз мы говорили о чувстве вины, о том, как оно сковывает. Вам удалось пересмотреть что-то? Позволить себе хоть на минуту отпустить её?
Кывылжим отвела взгляд. Было трудно. Вина была тяжелой, как камень на груди. Она стала частью ее самой.
– Я пыталась. Я думала о том дне..о том, что я могла бы, - ее голос дрогнул.
Эсма покачала головой.
– Нет, Кывылжим ханым. Мы не будем перебирать «могла бы». Мы попытаемся найти в себе силы вспомнить что-то другое. Что-то очень маленькое, очень светлое из того времени, когда ваша дочь была рядом. Не связанное с болью потери. Просто момент.
Кывылжим закрыла глаза. Моменты? Все они были теперь затянуты пеленой горя. Но Эсма была терпелива. Она ждала. Минута, две, три.
Внезапно в памяти всплыла картинка: солнечный луч падает на ковер, Доа лежит на животике, пытаясь дотянуться до яркой игрушки. И тогда тогда она впервые рассмеялась. Не просто кряхтенье, а настоящий, заливистый, звонкий смех. Кывылжим тогда подхватила ее на руки, прижала к себе, целовала маленькие щечки, а она все смеялся, глядя на нее сияющими глазками. Это был такой чистый, безмятежный миг абсолютного счастья.
Слезы, наконец, полились из глаз Кывылжим. Но это были другие слезы. Не от удушающей боли, не от вины, а от странной, почти забытой нежности.
– Я..я вспомнила, как она впервые засмеялась, - прошептала она, и это было первое, что она произнесла с таким чувством за последние недели.
– И что вы чувствовали тогда?
– Счастье, - выдохнула Кывылжим. – Чистое, огромное счастье. Я чувствовала себя..полноценной.
– Все верно, Кыввлджим ханым. И вы имеете право помнить это. Вы имеете право чувствовать это снова, даже сейчас. Этот смех, эта любовь - это часть того, что вы дали этому миру. Это ваше, и никто не может отнять у вас эти воспоминания. Это не просто потеря, это еще и любовь, которая живет внутри вас.
Кывылжим кивнула, вытирая слезы. На мгновение камень на ее груди будто стал чуть легче. Не исчез, но ослабил хватку.
Пять дней, пять сеансов, которые она собиралась продолжать. День выписки. В ее глазах, хоть и уставших, больше не было той мертвой пустоты, которую Омер видел в них до больницы. Она была хрупкой, бледной, но в ней снова начало теплиться что-то живое.
Омер ждал ее у выхода, его лицо было напряженным, но глаза светились облегчением, когда он увидел, как она выходит в сопровождении медсестры. Он сразу же подошел к ней, взял ее маленькую руку в свою, крепко сжал.
Они вышли из душного больничного здания на свежий весенний воздух. Солнце, казалось, ласкало ее лицо. Кывылжим вдохнула полной грудью, чувствуя запахи цветущих деревьев, земли, пробуждающейся после зимы.
Она остановилась, развернула его к себе, не говоря ни слова. Омер замер, ожидая. И тогда Кывылжим, подняв на него глаза, полные какой-то новой, хрупкой надежды, крепко обняла его. Она вцепилась в него, растворяясь в его руках. Это было не просто объятие, это был крик ее души, просьба о защите, благодарность за то, что он был рядом, за то, что терпел ее боль, за то, что ждал.
Омер обнял ее в ответ, крепко-крепко, целуя в макушку, чувствуя, как она дрожит. Долгое время они стояли так, посреди толпы, забыв обо всем на свете, кроме тепла друг друга.
Наконец, когда дыхание Кывылжим стало ровнее, Омер осторожно отстранился, слегка приподнял ее лицо и мягко улыбнулся.
– Пора, любимая, - прошептал он, вытирая большим пальцем остатки слез с ее щеки. – Тебя кое-кто ждет дома.
— Да, наш полный дом..
— Не только. Кое-кто ещё.
— Кто?
— Узнаешь.
___
Омер открыл дверь, и они шагнули внутрь. Привычный интерьер, казалось, дышал ожиданием. Из гостиной, опережая даже Кывылжим, выступила Сонмез, бережно держа на руках маленького Кемаля. Рядом с ней, с глазами, полными тревоги и облегчения, стояла Чимен.
– Кывылжим!
Кемаль, едва завидев маму, тут же заулыбался. Его ручки замахали в воздухе, а радостный смех наполнил пространство, словно проливая свет на все вокруг. В этот миг, глядя на своего сына, на его чистое, незамутненное личико, на лице Кывылжим расцвела та самая улыбка, которая всегда была на ней до того страшного дня - искренняя, обволакивающая, полная нежности.
Она сделала несколько шагов, приняла Кемаля из рук Сонмез, прижала к себе, целуя его мягкие волосы. Чимен тут же крепко обняла ее, уткнувшись лицом в плечо.
В этот момент из кухни вышел молодой парень. Его обычно веселое лицо было серьезным, с глубокой складкой между бровями, но сейчас в его глазах вспыхнуло явное облегчение. Метехан. Он прилетел из Америки, как только узнал о трагедии, бросив все дела. Для него Кывылжим была не просто женой отца, она была тем, кто всегда видел в нем что-то большее, кто умел выслушать, кто поддерживал, но и мягко направлял. Она была его сердцу мамой.
Кывылжим подняла глаза на Метехана. Ее улыбка, только что подаренная сыну, теперь обратилась к нему - чуть более хрупкая, но наполненная невыразимой благодарностью. Она передала Кемаля в руки Омера, который тут же обнял сына, и шагнула навстречу Метехану.
– Метехан...Ты здесь, - это было не вопросом, а скорее утверждением, полным удивления и трогательной признательности.
Он подошел ближе, его взгляд изучал ее, пытаясь понять, что за эти недели осталось от той Кывылжим, которую он знал. Затем он протянул руки, и Кывылжим крепко обняла его, прижимаясь всем телом. Она так по нему скучала, по его силе, по его присутствию. Он обнял ее в ответ, сильно, защищая, словно пытаясь оградить от всего мира.
– Иначе и быть не могло, - прошептал он ей в волосы, его голос был глубок и полон эмоций. – Я чувствовал это за тысячи километров, сестра Кывылжим. Каждую твою слезу, каждое мгновение боли.
Кывылжим прильнула к нему еще крепче, ее слова были приглушены его плечом.
– Было так темно, Метехан..Так невероятно темно.
Метехан медленно отстранился, но не отпустил ее, держа за плечи и внимательно вглядываясь в ее лицо. В ее глазах еще была усталость, но он увидел в них и проблеск чего-то нового.
– Вижу, - тихо произнес он. – Но сейчас я вижу свет. И эту улыбку. О Аллах, как же я по ней скучал. По этой твоей улыбке. Ты помнишь, как мы говорили, что она твоя суперсила?
На лице Кывылжим мелькнула тень той самой улыбки, а в уголках глаз собрались слезы, но это были уже другие слезы.
– Помню, - прошептала она. – Ты всегда умел найти что-то хорошее.
– Это потому что ты всегда была хорошим, – твердо сказал Метехан, осторожно проводя большим пальцем по ее щеке. – И ты всё ещё здесь. Всё ещё та Кывылжим, которая научила меня верить в себя, которая всегда находила для меня время, что бы ни случилось.
Слезы окончательно потекли по щекам Кывылжим, но теперь они не жгли, а будто смывали что-то тяжелое. Она снова прижалась к нему, и он вновь крепко обнял ее.
— Не знаю, чтобы я делала без вас..
– И не узнаешь, – спокойно произнес он, слегка покачивая ее. – Я никуда не денусь. Это будет долго, сестра Кывылжим. Будет сложно, я это знаю. Но мы пройдем это. Вместе. Ты не одна. Никогда не была и не будешь. Всё будет хорошо. Я обещаю. Потому что мы все здесь. И ты сильная.
Кывылжим лишь кивнула, уткнувшись в его плечо, принимая эту обещание, этот щит, это тепло. В его объятиях она чувствовала, как хрупкий свет внутри нее становится чуть ярче.
___
Вечером того же дня, когда сумерки окончательно поглотили городские улицы, Омер, Сонмез и Метехан сидели на кухне. Приглушенный свет единственной лампочки отбрасывал длинные тени на стены, создавая атмосферу уюта, но одновременно и тяжелой исповеди. Чимен была у подруги, а сама Кывылджим и Кемаль уже спали, погруженные в забытье, которое дарило хоть какое-то временное облегчение от последних событий. Над домом висела необычная тишина, нарушаемая лишь редким звоном льда в стакане или глубоким вздохом.
Метехан, недавно прибывший и еще не до конца осознавший всю глубину происходящего, смотрел на отца с беспокойством. Сонмез сидела рядом, ее взгляд был задумчивым, она уже слышал эту историю, и тяжесть ее ничуть не уменьшилась.
— Я должен тебе все рассказать, сынок, - начал Омер, его голос был глухим, словно исходил из глубины раненой души. Он сцепил пальцы на столе, глядя не на друга, а куда-то сквозь него. — Все, что произошло, пока тебя не было.
И Омер начал свой рассказ. Он говорил о страхе, о панике, охватившей семью, о том, как обстоятельства вынудили их скрывать. Он рассказывал о каждом напряженном дне, о каждом шепоте, о каждом взгляде. Метехан слушал, и его брови медленно поползли вверх, глаза расширялись от ужаса и непонимания. История становилась все мрачнее, и вот Омер дошел до самого тяжелого.
— Она..она сдала меня полиции, Метехан, - эти слова вырвались из него с такой болью, что казалось, они жгли ему горло. — Кывылджим. Она сама позвонила.
Кухню накрыла гнетущая тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника. Метехан опешил. Его челюсть отвисла, он моргнул несколько раз, пытаясь осознать услышанное. Глаза заметались между Омером и Сонмез, ища подтверждение, что это не жестокая шутка. Но из лица были слишком серьезны.
— Я.я в шоке, пап, - выдавил Метехан наконец. Он покачал головой, пытаясь переварить информацию. — Но она мать. Как бы это дико ни звучало, но в каком-то смысле..как мать, она права.
Омер резко поднял глаза на сына, в его взгляде читались смесь обиды и растерянности.
— Права?, - переспросил он, его голос был полон горечи.
— Она была на грани, - мягко вмешался Сонмез, кладя руки на запястья обоих. — Ты не видел ее. Страх за дочь, за Кемаля, за всю ее жизнь..Она думала, что это единственный способ спасти их от того хаоса, в который вы все оказались втянуты. Она думала, что тебя посадят, но семья будет в безопасности.
Метехан кивнул, соглашаясь.
— Именно. Она, наверное, не видела другого выхода. Паника, страх за будущее детей..Это может толкнуть мать на самые отчаянные поступки. Ей, должно быть, казалось, что она защищает дочь от проблем.
Они долго обсуждали состояние Кывылджим, пытаясь понять ту отчаянную логику, которая привела ее к такому решению. Говорили о ее страхах, о давлении, которое она испытывала, о той ноше, что легли на ее плечи. Каждый пытался взглянуть на ситуацию с ее стороны, не оправдывая, но стараясь осмыслить.
Наконец, Метехан посмотрел прямо в глаза Омеру, его голос стал тише, почти шепотом.
— Пап..ты простил ее?
Омер тяжело вздохнул. Взгляд его затуманился, он снова уставился на свои сцепленные пальцы. Долгая пауза повисла в воздухе, наполненная невысказанными эмоциями, болью и глубоким замешательством.
— Я не знаю, Метехан, - сказал он наконец, и в этом ответе было больше отчаяния, чем твердости. — Я просто не знаю.
Тяжесть повисла в воздухе кухонной тишины. Слова растворились в осознании, что ответы не придут так просто, и что даже после самого откровенного разговора, глубокие раны требуют времени для заживления. Еще немного посидев, погруженные каждый в свои мысли, Омер, Сонмез и Метехан наконец поднялись. Пришло время для сна, или, по крайней мере, для попытки найти его.
Омер ушел первым. Ему нужна была вода, чтобы смыть с себя не только усталость дня, но и тяжесть этих откровений. Он принял душ, позволив горячим струям стекать по лицу, смывая, как ему казалось, хотя бы часть того отчаяния, что сжимало его сердце. Пар обволакивал его, но не мог развеять смуту в душе.
Когда он вышел из ванной и зашел в спальню, там царил полумрак. Лишь бледный свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы, отбрасывая на кровать призрачные тени. На кровати, под легким одеялом, спала Кывылджим.
Омер присел на край, не включая свет, и долго смотрел на нее. Ее лицо было безмятежным во сне, исчезла та напряженная гримаса страха и отчаяния, что он видел в последние дни. «Наконец-то» - пронеслось в его мыслях, «она спит.» Его взгляд скользил по любимым чертам, пытаясь найти объяснение всему, что произошло, пытался понять ее действия, не осуждая, но и не прощая до конца. В ее спящем лице он видел женщину, которую очень любил, и мать, которая приняла ужасное, но, возможно, единственное решение, которое она могла принять в своей панике.
Рука сама потянулась, нежно коснувшись мягких волос Кывылджим. Он провел пальцами по ее прядям, чувствуя ее тепло и легкое дыхание, исходящее от нее.
— Что же будет дальше, Кывылджим?, - прошептал он, едва слышно, в пустоту, или, быть может, ей самой, через ее сон. В этом вопросе не было гнева, лишь глубокая, измученная неопределенность.
Затем он лег рядом, осторожно, стараясь не разбудить ее, ощущая холод простыни на своей коже и тепло ее тела рядом. Едва его тело коснулось матраса, она, сквозь пелену сна, инстинктивно почувствовала его присутствие. Не открывая глаз, не произнося ни звука, она повернулась, прижимаясь к нему всем телом, уткнувшись лицом в его грудь, словно ища защиты, утешения, привычного тепла.
Его рука, еще недавно гладившая ее волосы, теперь обняла ее, притягивая еще ближе. В этом неосознанном жесте, в этой отчаянной привязанности, было столько тоски, столько старой, нерушимой связи, что комок подступил к горлу. Он все еще не знал, простил ли ее. Он все еще не знал, что ждет их завтра. Но в этот момент, когда она так доверчиво прижалась к нему, он почувствовал, что они связаны чем-то более глубоким, чем обиды и решения, чем страх и предательство. Они были связаны жизнью, и эта связь, казалось, была прочнее всего.