3.
Вид ее сломленного тела вызывал в нем острую, почти невыносимую боль. Он привык видеть ее в броне уверенности, в ореоле силы, а сейчас перед ним лежала женщина, полностью уничтоженная горем. Это зрелище ранило его, вызывая инстинктивную, мощную потребность защитить ее от всего мира, от ее собственной боли.
Он осторожно, но твердо приподнял ее, усаживая, чтобы она могла опереться спиной о кровать. Ее кожа была горячей, влажной от пота и слез, а тело сотрясалось в крупной, неконтролируемой дрожи.
— Кывылджим, послушай меня, - его голос был низким, глубоким, стараясь быть якорем в бушующем море ее эмоций. — Посмотри на меня. Ты задыхаешься. Ты должна дышать. Медленно. Сделай глубокий вдох..и выдох.
Она не могла сосредоточиться. Ее глаза были полузакрыты, лицо искажено, губы подрагивали. Она судорожно хватала ртом воздух, издавая хриплые, надрывные звуки, которые были страшнее любого крика. Ее легкие, казалось, отказывались работать, подчиняясь только шоку.
В этот момент в комнату вошла Сонмез, быстро принеся стакан воды. Она передала его Омеру, ее лицо было бледным, а глаза полны ужаса.
Омер взял воду и поднес к губам жены.
— Сделай глоток. Пожалуйста, Кывылджим. Это поможет тебе. Ты должна успокоить дыхание.
Она мотнула головой, ее тело содрогнулось от нового приступа беззвучных рыданий.
— Нет..не могу, - прохрипела она, и этот звук был похож на скрежет, идущий из глубины ее груди.
— Ты можешь, - настаивал Омер, его рука крепко, но нежно держала ее за плечо, приземляя ее к реальности. Он чувствовал, как сильно она дрожит, как напряжены ее мышцы. — Ты сильная. Сделай глоток. Сделай это для себя.
Под его настойчивым, но мягким давлением, она, наконец, приоткрыла губы и сделала маленький, судорожный глоток. Вода, казалось, смыла часть пелены шока. Она открыла глаза и посмотрела на Омера. В ее взгляде не было ни узнавания, ни злости, ни привычной гордости - только безграничное, всепоглощающее горе, которое теперь, когда рыдания немного стихли, казалось еще более глубоким и безысходным.
— Омер.., - ее голос был едва слышен.
— Я здесь, - ответил он, наклоняясь еще ближе. — Что случилось? Что произошло?
Она попыталась вдохнуть, и на этот раз слова вырвались из нее с болезненным стоном, прерываемым всхлипами.
— Омер.. Доа, - она замолчала, собираясь с силами, и Омер чувствовал, как напряглось ее тело, словно она готовилась к новому удару.
Он ждал, его сердце сжалось от предчувствия. Он крепче обнял ее, давая ей опору.
— Что с ней, Кывылджим? Скажи мне.
— Она..., - Кывылджим снова задохнулась, ее глаза расширились от ужаса, который она переживала вновь. — Она умерла, Омер. Сегодня.
Слова были произнесены почти шепотом, но их вес был невероятным. Они упали в тишину комнаты, как камни в воду. Омер замер, осознавая, что только что услышал причину этого вселенского горя. Сонмез, стоявшая рядом, прикрыла рот рукой, ее глаза наполнились слезами.
Кывылджим, произнеся это, словно выпустила последний сдерживающий клапан. Она рухнула вперед, уткнувшись в грудь Омера, и ее тело начало сотрясаться в новых, более сильных, но теперь уже не таких хриплых рыданиях.
Омер крепко обнял ее. Он чувствовал ее боль, ее отчаяние, которое теперь стало понятным и ужасным. В этот момент, когда она была так хрупка и сломлена, все его чувства к ней, которые он обычно держал под контролем, вырвались наружу. Он просто держал ее, позволяя ей выплакать свое горе, становясь единственной опорой в ее рухнувшем мире.
— Тише, тише, - шептал он ей в волосы, его голос был глухим от сочувствия. — Я здесь. Я рядом.
— Нет! Нет! Это неправда!, - кричала она, хотя слова звучали прерывисто, едва различимо сквозь всхлипы и спазмы. — Моя девочка..Моя дочь..Нет! Она не могла!
Ее взгляд был мутным, нефокусированным, словно она смотрела сквозь Омера, не видя его лица, а лишь отражение собственного кошмара. Глаза были широко раскрыты, но в них плескался лишь невообразимый ужас и безысходность. Она царапала себя по рукам, пытаясь вырваться из его объятий, словно пытаясь убежать от самой себя, от этой боли, которая раздирала ее на части. Сознание, пытаясь защититься от невыносимой реальности, отступило, погрузив ее в густой, вязкий туман. Она была потеряна в нем, ее реакции стали автоматическими, продиктованными лишь чистым горем.
— Кывылджим! Посмотри на меня!, - голос Омера надрывался от отчаяния. Он прижимал ее к себе, стараясь вернуть ее внимание, приковать к реальности, которая была так жестока. — Я здесь! Я держу тебя! Дыши! Пожалуйста, дыши!
В этот момент в комнату вновь вбежала Сонмез, ее лицо было совершенно белым, а глаза полны слез. Она уже успела вызвать скорую и теперь смотрела на дочь с ужасом и беспомощностью.
— Скорая едет, Омер!, - быстро сказала она, подбегая к ним. — Она сейчас себя разорвет!
Сонмез попыталась прикоснуться к дочери, но Кывылджим отшатнулась, ее истерика только усилилась. Она начала биться сильнее, голова ее моталась из стороны в сторону, словно она пыталась избавиться от чего-то невидимого, что душило ее.
Омер крепче обнял ее, стараясь говорить спокойно, несмотря на собственный страх. Он чувствовал, как сильно он ее любит, как сильно хочет, чтобы эта боль ушла. Он был готов принять ее на себя, лишь бы она прекратила страдать.
— Тише, милая, тише, - шептал он, прижимая ее голову к своей груди. — Я здесь.
Через несколько минут послышался пронзительный вой сирены, который быстро приближался. Вскоре в доме послышались торопливые шаги, и в комнату вошли двое фельдшеров скорой помощи с чемоданчиком. Их лица были спокойны, но серьезны, они быстро оценили ситуацию.
—Мы потеряли дочь, - объяснил Омер, не выпуская Кыввлджим из объятий. — Моей жене нужна помощь.
Фельдшеры быстро подошли. Один из них взял Кывылджим за запястье, проверяя пульс, другой быстро приготовил шприц.
— Нам нужно ввести ей успокоительное, - сказал фельдшер, глядя на Омера. — Иначе она может навредить себе.
Действие успокоительного началось быстро. Постепенно, почти незаметно, напряжение в теле его жены начало отступать. Ее судороги ослабли, крики превратились в тихие, прерывистые всхлипы, а затем и вовсе стихли. Дрожь ее тела замедлилась. Глаза, полные ужаса, медленно закрылись, и она тяжело вздохнула. Туман, окутывавший ее сознание, теперь превращался в глубокий сон. Она обмякла в руках Омера, полностью лишившись сил.
Омер продолжал крепко держать ее, пока ее дыхание не стало ровным и спокойным. Он смотрел на ее измученное лицо, на мокрые от слез щеки. Теперь, когда она была в безопасности, его собственные эмоции нахлынули с новой силой. Боль за нее, сострадание, и глубинно е чувство любви, которое он так долго держал при себе, теперь охватывали его целиком, напоминая о хрупкости жизни и о силе человеческой связи. Сонмез стояла рядом, тихо плача, прижимая руку к сердцу.
___
Утро следующего дня.
Телефон Кывылджим лежал на тумбочке, вибрируя и подсвечиваясь снова и снова. Десятки пропущенных звонков, сотни сообщений. Но она была равнодушна к этому электронному крику мира. Она лежала, свернувшись клубком, лицом к стене, не двигаясь, будто слившись с матрасом. Единственным признаком жизни было едва слышное, прерывистое дыхание. Ее глаза были опухшими, покрасневшими, но сухими - слез, казалось, больше не осталось.
Дверь спальни тихо скрипнула, и Омер вошел. Его шаги были неслышны, но каждый скрип паркета отдавался эхом в оглушительной тишине комнаты. Он подошел к кровати, опустился на колени рядом с ней. Холодное утреннее солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу пыльные полосы. На лице Омера застыла маска невыразимой скорби, но глаза были без эмоций, без слез. Ночью он плакал. Плакал в темноте, чтобы не нарушить ее хрупкое подобие сна, чтобы сохранить эту стальную оболочку для нее.
— Кывылджим..
Она не пошевелилась. Ни звука, ни движения. Ее тело было неподвижной глыбой горя.
— Мне..мне нужно тебе кое-что сказать. Ты должна меня послушать.
Наконец, она медленно, мучительно поворачивает голову. Ее глаза были пустыми, зрачки расширены, взгляд уходил сквозь него, сквозь стену, сквозь время. Как будто она смотрела в бездну, и бездна смотрела в нее.
— Нет. Ничего не говори.
— Они..яхта. Их подняли.
Он ждал. Никакой реакции. Она просто продолжала смотреть, будто не поняла, или не хотела понять.
— Кывылджим..Подняли тела троих человек.
Он замолчал, словно собираясь с силами для следующего удара.
— Мустафа, Ышил. И, - его голос надломился. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Ему пришлось отвести взгляд, прежде чем произнести следующее имя, — Доа.
Мир Кывылджим, и так уже разрушенный, разлетелся в пыль окончательно. Ее глаза, до этого безжизненные, вдруг сфокусировались на Омере. В них вспыхнуло что-то дикое, нечеловеческое. Звук, вырвавшийся из ее груди, был не криком, а скорее звериным стоном, который тут же оборвался, застряв в горле. Она попыталась вдохнуть, но легкие отказывались повиноваться.
— Не..нет...
— Я знаю. Знаю, Кывылджим. Мне так жаль.
— Не Доа...Не может быть! Ты врешь! Врешь! Моя Доа..она бы выжила! Она сильная! Где она?! Где моя дочь?
Она пыталась ударить его, но у нее не хватало сил, ее движения были вялыми, беспорядочными. Омер поймал ее запястья, удерживая ее, пока она билась, как пойманная птица.
— Это произошло слишком быстро.
— Нет! Она где-то там! Она жива! Жива! Мне нужно пойти и найти ее! Я найду! Я не хочу этого мира! Не хочу дышать! Не хочу...не хочу жить! Зачем мне жить?
Она рухнула обратно на подушки, забившись в угол кровати, истерически рыдая, ее плечи сотрясались. Ее слова «Не хочу жить!» повисли в воздухе тяжелым, мертвым грузом.
— Кывылджим. Посмотри на меня.
Она не подняла головы, лишь продолжила беззвучно трястись.
— Не смей, слышишь? Не смей говорить таких вещей! Чимен, Кемаль нуждаются в тебе!
При упоминании детей, ее тело вздрогнуло. Рыдания стихли до всхлипов. Она медленно подняла голову, ее глаза, полные безумной боли, встретились с его. В них промелькнуло некое подобие осознания.
— Им нужна мама. Кемаль. Он слишком маленький. Он ничего не понимает. Он не должен расти без тебя. Ты нужна ему, Кывылджим.
На ее лице отразилась борьба. Между безграничным желанием умереть и внезапно вспыхнувшей искрой материнской любви, которая, возможно, была единственным, что еще держало ее на этом свете. Слезы, наконец, полились из ее глаз настоящим потоком, но теперь это были слезы не только горя, но и..какой-то тяжелой, жгучей ответственности.
— Я..я не..не могу.
— Сможешь. Ради них сможешь. Я буду рядом. Мы будем рядом. Ты не одна.
Он смотрел на нее, и на мгновение в его глазах промелькнула та же безграничная боль, что и в ее, не скрытая маской стойкости. Он тоже плакал ночью. Плакал по Мустафе, по Ышил, по Доа, по разрушенному миру Кывылджим и по их собственной, теперь уже навсегда изувеченной жизни. Но сейчас он был ее опорой. Единственной, возможно, оставшейся.
— Нам нужно ехать. На опознание. И потом..готовиться к похоронам.
Она лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. Ее лицо было мокрым от слез, но в ее глазах, хоть и опустошенных, уже не было той абсолютной, смертельной пустоты. Отчаяние, как черная волна, чуть отступило, уступив место тяжелой, но все же живущей боли.
Они вместе, словно две тени, скользящие по краю пропасти, зашли в детскую. В комнате Кемаля царил полумрак и пахло детской присыпкой и молоком - запахами мирной, обычной жизни, которая казалась им теперь невыносимо далекой. Севиляй, с глазами полными сочувствия, тихо передала им малыша, который уже ворочался в ожидании еды.
Омер осторожно подвел Кывылджим к креслу, усадил ее. Ее движения были заторможенными, механическими. Он молча взял из холодильника бутылочку с молоком, проверил температуру. Его рука тут же нашла ее холодную ладонь и крепко сжала.
— Вот. Держи.
Кывылджим взяла бутылочку, ее пальцы едва ощущали пластик. Она прижала сына к груди. Кемаль тут же приник к соске, его маленькое личико сосредоточилось на еде. Тепло его маленького тела, его несмышленый взгляд, нежный звук сосания - все это было единственным реальным, живым звуком в их разрушенном мире.
Все это время Омер не отпускал ее руки. Его большой палец поглаживал тыльную сторону ее ладони. Это было безмолвное обещание, якорь в бушующем море ее горя. Он видел, как ее взгляд, поначалу пустой, постепенно смягчался, фокусируясь на сыне. Ни слова не было произнесено, но в его крепкой хватке была вся поддержка, которую он мог дать. Она кормила Кемаля, глядя на него, и каждый глоток малыша был будто крошечным вдохом для нее самой.
Наконец, Кемаль насытился и задремал, довольный, в объятиях матери. Кывылджим бережно уложила его в кроватку. Она постояла над ним еще несколько мгновений, ее рука зависла над его макушкой, но она так и не прикоснулась. На ее лице промелькнула мимолетная, почти призрачная тень боли, смешанной с чем-то похожим на..решимость.
Омер, по-прежнему держа ее за руку, повел ее обратно в спальню. Он достал из шкафа черное платье для нее, черный костюм для себя.
— Нужно переодеться, Кывылджим.
Она кивнула, не глядя на него. Медленно, словно каждый вздох давался ей с трудом, она сбросила домашнюю одежду и надела траурное платье. Омер помог ей застегнуть молнию. Он чувствовал дрожь ее тела. Она смотрела в зеркало, но, казалось, не видела своего отражения, лишь пустоту за ним.
Он оделся сам, его движения были уверенными, но тяжелыми. Когда они были готовы, он снова взял ее руку, на этот раз ведя ее из комнаты, из дома.
— Поехали.
Омер заглушил машину и перед ними открлыось строгое, безликое здание морга - место, где надежды умирают окончательно, а реальность бьет с оглушительной силой.
Кывылджим вышла из машины первой, но ее ноги словно приросли к асфальту. Воздух вокруг нее сгустился, стал холодным и тяжелым. Образ, который она так отчаянно пыталась оттолкнуть, ворвался в ее сознание, острый и нестерпимый: серый коридор, запах дезинфекции и этот леденящий ужас, когда больше года назад она ехала на опознание сестры. Тот же удушающий страх, то же предчувствие непоправимого. Ее взгляд замер на бетонных стенах, и уголки ее рта дрогнули.
Омер вышел следом, его шаги были твердыми, но каждый мускул его тела выдавал напряжение. Он увидел ее застывшую фигуру, ее побледневшее лицо, глаза, устремленные в никуда. Подойдя ближе, он мягко прикоснулся к ее плечу.
— Кывылджим, если тебе плохо, я могу сходить один, - его голос был низким, полным сочувствия. Он знал ее силу, но знал и ее пределы.
Она медленно повернула к нему лицо, в ее глазах мерцала смесь отчаяния и упрямства.
— Нет, - прошептала она, ее голос был хриплым. —Я должна. Я справлюсь. Только, пожалуйста, держи меня за руку. И не отпускай.
Без единого слова Омер крепко взял ее ладонь в свою. Его пальцы сомкнулись вокруг ее, давая понять, что он здесь, полностью, всем своим существом. И они, два силуэта на фоне мрачного здания, двинулись вперед, проходя сквозь стеклянные двери, ведущие в холодную, стерильную тишину.
Внутри царила атмосфера безэмоциональности. Заполняя необходимые бумаги, Кывылджим чувствовала, как слова расплываются перед глазами, а цифры танцуют. Каждый росчерк ручки по бумаге казался приговором. Омер стоял рядом, его рука не отпускала ее, и иногда он сам диктовал ей данные, видя, как она теряется.
— Ваше полное имя?, - тихо спросил мужчина, когда очередной бланк потребовал этой информации.
— Кывылджим, - начала она, но голос ее сорвался.
— Кывылджим Унал, - закончил Омер за нее, его взгляд был полон понимания.
Когда все формальности были закончены, их провели в сам морг. Холодный, искусственный свет озарял металлическую каталку. Ее сердце забилось сумасшедшим ритмом, а в ушах зазвенело. Атмосфера была настолько плотной, что казалось, она душит. Омер усилил хватку, чувствуя, как дрожит ее рука.
Санитар, с выражением привычной усталости на лице, подошел к каталке, и одним движением приподнял белую ткань.
Мир Кывылджим рухнул.
Тело ее дочери. Неподвижное, ужасающе безжизненное, с лицом, застывшим в вечной тишине. Это была она. Ее ребенок.
Она отшатнулась назад, словно от удара, воздух мгновенно вылетел из легких. Ее тело сковало, мышцы отказали подчиняться, и она рухнула на колени, не издав ни звука, лишь глухой стон вырвался из ее груди. Глаза, полные невыносимой боли, уставились в небытие.
— Моя девочка..Моя...Доа, - едва слышно вырвалось из ее горла. – Я не уберегла тебя...Это я виновата..Это моя вина.
— Нет, Кывылджим, нет, - тут же ответил Омер, его голос дрожал от боли. Он не отпускал ее руки, а другой рукой обнял ее за плечи, пытаясь удержать, когда она потеряла равновесие. – Не говори так. Ты не виновата. Ты не могла этого предвидеть. Никто не мог.
— Но я же мать!, - ее голос вдруг сорвался на крик, полный отчаяния. — Я должна была быть рядом!
— Тише, я здесь. Я рядом.
Она всхлипывала, уткнувшись ему в грудь, ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий.
— Омер, скажи, что это не она! Это не может быть моя дочь.
— Я знаю, - прошептал он, чувствуя, как слезы жгут его собственные глаза. – Я знаю. И это невыносимо. Но ты не одна, Кывылджим. Я здесь. Я не уйду.
Омер оставался рядом, пока она не успокоилась достаточно, чтобы снова взглянуть на тело. Он помог ей подняться. Ее ноги были ватными, но она шагнула к каталке, повинуясь невидимой силе. Ее пальцы, бледные и дрожащие, потянулись к холодной руке дочери.
— Доа..почему?, - шепнула она, и этот шепот был скорее выдохом, чем словом. Ее кончики пальцев легонько погладили кожу, ужасающе холодную и твердую. Она закрыла глаза, пытаясь удержать в памяти тепло и смех, которые когда-то наполняли эту руку. Этот последний, мимолетный контакт стал для нее еще одним разрывающим ударом. Она ощутила острую боль, словно кусок ее души оторвали навсегда.
Омер чувствовал, как ее рука в его руке обмякла, а дыхание стало прерывистым. Он понял, что она не выдержит больше ни минуты в этом месте.
— Достаточно. Пойдём, Кывылджим, - тихо, но настойчиво сказал он. – Нам нужно уйти.
Он осторожно, но твердо повел ее прочь от каталки, от этого невыносимого зрелища. Каждый шаг давался ей с трудом. Коридоры, казалось, становились длиннее, стены давили, а воздух густел от невысказанного горя. Она шла полностью опустошенная, ее взгляд был устремлен в пустоту.
Когда они наконец вышли из стеклянных дверей морга, свежий, но холодный утренний воздух хлестнул по лицу. Яркий солнечный свет, контрастирующий с тусклым освещением внутри, ударил по ее глазам, заставляя зажмуриться. В этот момент последние силы покинули ее.
Ее ноги подкосились. Голова закружилась, мир потемнел перед глазами, растворяясь в мерцающей черноте.
— Омер, - его имя, последнее, что она успела прошептать, вырвалось из ее горла, прежде чем ее тело безвольно обмякло.
Омер, который все это время крепко держал ее, мгновенно отреагировал. Он подхватил ее на руки, не дав удариться о холодный асфальт. Ее голова безжизненно откинулась, лицо было бледным, а глаза закрыты.
— Кывылджим! Кывылджим, открой глаза!, - паника захлестнула его. Он осторожно опустил ее на землю, прислонив к стене здания, и тут же проверил пульс. Слабый, но ровный. Он присел рядом, обхватил ее голову руками, пытаясь привести в чувство. – Дыши, Кывылджим. Просто дыши.
Не успел он ничего предпринять, как дверь морга распахнулась, и оттуда выбежали двое работников, их лица выражали смесь тревоги и профессиональной реакции. Один из них, мужчина средних лет, тут же протянул Кывылджим небольшой флакон.
— Нашатырь, - коротко пояснил он, поднося его к ее носу.
Омер, сохраняя спокойствие, приподнял ее голову, чтобы ей было удобнее. Резкий, едкий запах аммиака начал проникать в сознание Кывылджим. Она поморщилась, и через несколько мгновений веки ее дрогнули. Сначала слабо, потом более уверенно. Она задышала глубже, воздух стал ощутимым.
— Кывылджим?, - с облегчением выдохнул Омер.
Ее глаза медленно открылись, взгляд был мутным, потерянным. Она огляделась, но мир вокруг казался далеким и размытым.
— Омер, - повторила она, ее голос был слаб.
Работник морга, убедившись, что она пришла в себя, отошел, а второй уже доставал телефон.
— Нам нужно уйти отсюда, - сказал Омер, осторожно помогая ей сесть ровнее.
Не дожидаясь ее ответа, он подхватил ее на руки. Ее тело было легким, почти невесомым, словно она лишилась всех сил. Омер, крепко прижимая ее к себе, понес ее к машине. Шаги его были быстрыми, но уверенными. Он открыл пассажирскую дверь и бережно уложил ее на сиденье, он сел за руль, его руки дрожали от пережитого напряжения. Оглянувшись на нее, он увидел, что она уже закрыла глаза, но ее дыхание было ровным. Путь домой обещал быть долгим, наполненным тишиной, в которой будет слышно лишь биение двух сердец, разделяющих невыносимую потерю.
___
Омер осторожно вел машину, пытаясь избежать каждой кочки на дороге, хотя Кывылджим, казалось, ничего не замечала. Ее взгляд был прикован к пустоте перед собой, руки безвольно лежали на коленях. Дрожь, начавшаяся в морге, теперь охватила все ее тело, мелкая, неудержимая.
Добравшись до дома, он первым вышел из машины. Он открыл ее дверь и, не спрашивая, снова подхватил ее на руки. Она не сопротивлялась, лишь безвольно прильнула к нему, уткнувшись лицом в его шею.
Он поднял ее на второй этаж, бережно внес в спальню и опустил на кровать. Она была никакая, ее глаза полузакрыты, губы едва заметно дрожали. Омер присел рядом, взял ее холодную руку в свою.
— Тебе нужно поспать, Кывылджим, - его голос был хриплым. – Просто поспи. Я сам посмотрю за Кемалем. Ты не должна сейчас ни о чем беспокоиться.
Кывылджим медленно повернула к нему голову. Ее глаза, красные и опухшие, задержались на его лице. В них читалась такая глубокая боль, что она буквально разрезала воздух. Она подняла слабую руку, ее пальцы легли на его щеку, затем обхватили его лицо, заставляя посмотреть прямо в ее измученные глаза.
— На этой яхте..Омер, - прошептала она, и в ее голосе вдруг появилась нотка, которая заставила его сердце сжаться. Это была не только боль по дочери, но и отголосок давней, общей раны. – На этой яхте умер и твой племянник.
Ее слова ударили в него с неожиданной силой. Он забыл. Забыл в этой сумасшедшей агонии, в попытках быть ее опорой, что эта же трагедия, хоть и по-другому, коснулась и его самого. Что его племянник, полный жизни, тоже погиб в тот проклятый день.
Она притянула его к себе и крепко обняла, словно пытаясь передать часть своей боли, но и принять его собственную. И в этот момент, в ее объятиях, Омер почувствовал, как его тело содрогается. Это был не плач, а глубокая, внутренняя дрожь, сотрясающая его до самого основания. Невыплаканные слезы, непрожитая боль за своего Мустафу, которую он прятал за своей силой, вырвалась наружу в этом безмолвном содрогании.
Кывылджим почувствовала это и ее сердце сжалось еще сильнее. В этот миг, сквозь пелену собственного горя, она вспомнила. Вспомнила, как много он для нее сделал, как поддерживал ее, но и то, что он ее не простил, за все то, что случилось потом, за ее решения, которые могли казаться ему неправильными.
Он отстранился, его глаза были влажными, но он быстро взял себя в руки.
— Это сейчас неважно, Кывылджим, - сказал он, его голос был глухим. – Сейчас важно только то, чтобы ты отдохнула. Собрала силы.
Он бережно уложил ее обратно на подушки, поправил одеяло. Из прикроватной тумбочки достал маленькую белую таблетку и стакан воды.
— Выпей это, - мягко произнес он, протягивая ей. – Это поможет тебе уснуть. Хоть на несколько часов.
Она послушно взяла таблетку, проглотила ее и запила водой. Омер сел на край кровати, продолжая держать ее за руку, поглаживая большим пальцем ее кожу. Он сидел так, пока ее дыхание не стало глубже и ровнее. Глаза Кывылджим медленно закрылись, сознание медленно погружалось в спасительное забытье, унося ее от кошмара хотя бы на время.
Омер дождался, пока она окончательно уснет, убедившись, что ее лицо разгладилось, а беспокойная дрожь утихла. Только тогда он осторожно высвободил свою руку, тихо поднялся и вышел из комнаты, оставив ее наедине с тяжелым, но временным покоем. В коридоре он остановился, прислонившись к стене, и закрыл глаза. Его собственная боль, на мгновение вырвавшаяся наружу, снова ушла глубоко внутрь, но оставила после себя горький привкус и холод в груди. Ему предстояло быть сильным, быть опорой.
*4 дня спустя*
Похоронная процессия, окутанная серым покрывалом неба, казалась продолжением самой жизни, но жизни, навсегда обезображенной потерей. Трое, три судьбы, три жизни, оборванные внезапно, были преданы земле в одном скорбном порыве. Доа, её ненаглядная Доа. Ышил. Мустафа, чья смерть, как оказалось, стала роковым спусковым крючком для всего остального.
Эта последняя весть, как удар молнии, поразила Кывылджим в самый разгар похорон.
— Из-за племянника Омера погибла ее дочь.
Слова, словно ледяные осколки, вонзились в её израненное сердце. Не просто несчастный случай. Роковая цепочка. Связанная с прошлым, с той самой яхтой, с той самой ненавистной эпохой, которую она так стремилась забыть. Она посмотрела на Омера. Его лицо, некогда излучавшее силу, теперь было лишь маской абсолютной пустоты, на которой отпечаталась вся тяжесть его собственной потери и, как она теперь понимала, вина.
Когда последние удары лопат, заглушая крики отчаяния, стихли, семья - Чимен, всё ещё сломленная, но держащаяся, её мать, с глазами, полными безмолвной боли, и Омер, словно призрак, вернулась домой. Дом, когда-то наполненный смехом, теперь казался зияющей пустотой, эхом утраченных голосов.
Кывылджим, словно ведомая неведомой силой, поднялась на второй этаж. Её шаги были неверными, но целенаправленными. Её взгляд, потерянный и полный невыразимой скорби, нашёл колыбель. Кемаль, её последний, самый маленький лучик света, мирно спал.
Она подошла, её руки дрожали, когда она склонилась над ним. Её пальцы, прежде чем коснуться его, замерли в воздухе, словно боясь разбудить его от последнего, сладкого сна, который она сама собиралась разрушить.
— Мой маленький Кемаль..., - прошептала она, и её голос был хриплым, надтреснутым. – Мой свн. Смотри, как ты вырос. Когда ты улыбаешься, когда смеешься это как смех твоих сестер. Ты и Чимен - всё, что у меня осталось.
Слезы, которые она так долго сдерживала, теперь свободно текли по её щекам, падая на белоснежное одеяльце.
— Прости меня, мой хороший. Прости, что я такая слабая. Прости, что я не могу больше бороться. Ты не знаешь... ты не знаешь, как больно. Как это гнетёт.
Она нежно, с трепетной любовью, поцеловала его в лоб. Этот поцелуй был её прощанием. Последним доказательством того, что она всё ещё мать, всё ещё любит, даже когда сама готова умереть.
— Мама любит тебя. Папа любит тебя. Больше всего на свете. И он будет всегда рядом. Пожалуйста, будь счастлив. Живи за нас всех. Найди свой путь, который я не смогла пройти. Найди то счастье, которое мне не суждено было познать.
С этим последним, нежным шепотом, она выпрямилась. Простила. Себя. Омера. И мир, который так безжалостно играл с их жизнями.
Она прошла в спальню. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком. В углу, словно вечный спутник её боли, стояла банка. Банка, набитая таблетками. Конечная станция. Конец мучений. Она взяла её. Не было колебаний. Лишь усталость. Усталость от жизни, которая стала синонимом боли. Она выпила их. Всю банку. И упала на кровать. Мир начал медленно ускользать, цвета блекли, звуки затихали. Впервые за долгие дни на её губах появилась тень спокойствия. Покой, который она так долго искала.