2.
Дорогие читатели! В первую очередь я благодарна вам за вашу поддержку в виде ⭐️ и 📝
Вы не представляете, как для меня это важно!
Давайте немного поболтаем после прочтения главы: что думаете на счет спойлеров? Куда ведут нашу пару? Ситуацию с мафией? Я, к слову, тоже пропишу её 😈
Поехали 👇🏻
_________
Утро следующего дня выдалось для Кывылджим тяжелым. Ночь прошла в слезах, наполненных мысленным проклятием того рокового дня, когда она, под давлением обстоятельств и собственного страха, сдала своего мужа. Каждый час сна был прерван наплывами отчаяния, сожаления и жгучей обиды на саму себя.
Она с трудом поднялась с постели, тело казалось свинцовым, а душа - надломленной. Горячий душ помог немного привести в чувство тело, но не залечить раны на душе. После душа она направилась в детскую. Их сын, маленький, теплый комочек жизни, сладко спал в кроватее. Кывылджим осторожно взяла его на руки, приложила к груди. Тепло сына, его тихое сосание, на мгновение принесли иллюзию покоя. Полчаса она провела, вглядываясь в его черты, так напоминающие Омера, и мысленно, с болью, вспоминая его. Его синяки по рассказам матери, его взгляд, его слова.
Но время не ждет. Нельзя позволить себе утонуть в прошлом, когда будущее требует действий. Она аккуратно уложила сына обратно в кроватку, поцеловала в макушку.
Она оставила сына на Севиляй, которая молчаливо, с пониманием, приняла ребенка. Кывылджим лишь кивнула ей, и, одевшись в строгий, деловой костюм, который казался ей сейчас броней, направилась на встречу. Встречу, которая могла стать переломной. Встречу с Абдуллой. У нее были вопросы. И, возможно, у него были ответы. Или, по крайней мере, возможность начать поиск правды.
___
Кывылджим вошла в кафе, ее строгий костюм и прямая осанка контрастировали с опухшими от слез глазами, которые она тщательно скрывала за темными очками. Абдулла уже сидел за столиком, его лицо было как камень, а взгляд - холодный и острый, как лезвие. Он даже не поднялся, когда она подошла.
Кывылджим сняла очки, положила их на стол. Ее взгляд был уставшим, но твердым.
— Кывылджим ханым, доброе утро. Чего вы хотите? После всего, что произошло? Неужели пришли полюбоваться на плоды своего труда?
— Я здесь не для пустой болтовни, Абдулла бей! И не для оправданий. Мой поступок..он не имеет оправданий, но к разговору это не имеет никакого отношения.
— Ваш поступок? Вы сдали моего брата, Кывылджим ханым! Вручили его этим людям! Из-за вашего безумия Омер гниет в тюрьме! Вы его опозорили! Уничтожили! И вы говорите, что это не имеет оправданий?
— Я сказала: не имеет оправданий. Но имеет последствия. И эти последствия я собираюсь исправлять. Сейчас это имеет значение.
— И как же, интересно, вы собираетесь это делать? После того, как уничтожили его?
— Семья погибшей Ишим. Их требования выходят за рамки разумного. Они требуют не просто денег. Там что-то другое. Нестыковки. Я знаю, что это звучит..невероятно, но я уверена: за этой историей кроется нечто большее, чем нам известно.
— Что вы предлагаете, Кывылджим ханым?
— Мы должны поехать к ним домой. Поговорить. Попытаться узнать. Вникнуть. Есть только один путь к правде, Абдулла бей. Через них.
— Ссерьезно? Вы думаете, после всего, что вы сделали, после того, как вы публично обвинили Омера, они станут слушать вас? Или меня? Вы с ума сошли?
— Они сами пришли в наш дом. Они не обязаны слушать. Мы обязаны заставить их говорить. И я сделаю это. Вы хотите вернуть брата, Абдулла бей? Вы хотите видеть его на свободе, а не в камере, куда я его отправила? Тогда вы поедете со мной. Это единственный путь. Или вы готовы просто сидеть и обвинять меня, пока Омер исчезает?
Абдулла смотрел на нее. В ее глазах не было ни мольбы, ни отчаяния, только непоколебимая, почти пугающая воля. Он видел не ту женщину, что сломалась и предала, а ту, что теперь готова была драться до последнего за своего мужа. Его гнев не утихал, но в нем зародилось нечто другое - вынужденное, болезненное уважение к ее решимости.
— Хорошо. Поехали. Но знайте, Кывылджим ханым, я делаю это не ради вас. Я делаю это ради своего брата. Если это окажется пустой тратой времени..
— Не окажется.
Она поднялась. Абдулла последовал ее примеру. Молча, с невысказанной тяжестью в душе, они направились к выходу из кафе, к машине, чтобы ехать навстречу неизвестности, навстречу семье, которая держала в своих руках ключи к судьбе Омера.
___
Абдулла припарковал машину у скромного, но ухоженного дома, улочка которого утопала в тишине. Тишина, которая их встретила, была тяжелой, предвещающей напряженный разговор. Дверь им открыла пожилая женщина, мать погибшей Ишим. Ее лицо было изъедено горем, но глаза, всмотревшись в Кывылджим вспыхнули скрытой злобой. За ее спиной маячил немолодой мужчина, отец Ишим, его взгляд был столь же враждебен.
— Что вы здесь делаете? Разве вам мало того, что вы уже сотворили?
— Мы пришли поговорить. Нам нужно понять.
— Понять? Вы хотите понять, как жить, когда твою дочь убили? Когда ее убийца..
— Мой брат не убийца!, - тут же парировал Абдулла.
— Не убийца?! Он в тюрьме! Из-за себя! Из-за нее!
Они прошли в гостиную. Предложенный чай никто не пил. Атмосфера была давящей, пропитанной горечью и невысказанными обвинениями.
— Мы понимаем ваше горе. Никто не может вернуть Ишим. Но мы здесь, чтобы найти правду. Чтобы понять, почему ситуация зашла так далеко. Омер..он не способен на такое.
— Вы хотите правды? Правда в том, что вы, госпожа Кывылджым, отдали его в руки правосудия. Сами.
— Именно. И я несу за это ответственность. Но я говорю о другой правде. Мой муж не скрывался. Он сам хотел явится в полицию. А потом...потом появились ваши условия.
— Мы хотим справедливости! Полной справедливости! Неужели вы думаете, что деньги могут вернуть мою девочку?
— Я говорю не о компенсации, положенной по закону. Я говорю о той сумме, которую ваш муж и сын лично назвали мне. О сумме, которая в разы превышает разумное. И которую вы потребовали после начала расследования, обещая забрать заявление, чтобы Омеру дали меньший срок. Почему?
— Что за деньги, Кывылджим ханым?
— Я говорила вам об этом. Они потребовали значительную сумму наличными, Абдулла бей. Обещали забрать заявление, что в дальнейшем смягчит приговор.
— Это..это за боль! За наше страдание! Мы имеем право на компенсацию!
— Боль не продается и не покупается. Ваши требования выходят за рамки возмещения ущерба. Они выглядят как попытка извлечь выгоду из трагедии. И это заставляет меня сомневаться в ваших намерениях. Что вы на самом деле хотите скрыть, настаивая на обвинении Омера, игнорируя любые другие версии и пытаясь шантажировать меня?
— Что за вопросы? Вы пришли оскорблять нас? Вы думаете, нам сейчас до расследований? У нас горе!
— Горе не отменяет фактов. И не отменяет странностей. Почему вы так усердно сопротивляетесь любой информации, которая могла бы пролить свет на случившееся? Что вы скрываете?
— Кывылджим ханым.. Какие у вас есть доказательства, кроме..Кроме ваших показаний и денежных требований?
— Доказательства? Наша дочь мертва! Этого мало?Вы хотите втоптать ее память в грязь!
Примерно через полчаса такого напряженного, безрезультатного диалога, Кывылджим поняла, что больше из них ничего не вытянет открыто. Нужно было искать другой путь. Внезапно она прижала руку ко лбу. Ее лицо побледнело, она изобразила головокружение.
— Прошу прощения. Мне нехорошо. Могу я воспользоваться вашей уборной?
Отец Ишим, сцедив сквозь зубы что-то неразборчивое, указала на дверь в конце коридора, не скрывая своего раздражения. Кывылджим направилась туда, но, дойдя до конца коридора, вместо того чтобы повернуть к туалету, она резко свернула в соседнюю дверь, которую заметила ранее. Комната Ишим.
Она вошла. Воздух здесь был наэлектризован, словно еще хранил отпечаток жизни девушки. Кывылджим быстро огляделась. Порядок в комнате был идеальным, но в глаза бросались мелкие детали: стопка книг на прикроватной тумбочке, незаконченная вышивка, засушенный цветок между страницами открытой книги. Ее взгляд метнулся к письменному столу. Под небольшой лампой, лежал обычный, невзрачный блокнот. Но что-то в нем привлекло внимание Кывылджым. Слишком аккуратно лежал. Слишком скрыто.
Она подошла к столу. Сердце забилось чаще. Это был дневник. Дневник Ишим. Кывылджим осторожно взяла его, открыла на случайной странице, и ее глаза пробежались по аккуратному почерку. Внутри нее что-то сжалось. Это был шанс. Возможно, единственный.
Она быстро захлопнула дневник, спрятала его под пиджак, убедившись, что его не видно. Затем быстро вышла из комнаты, прошла к туалету, задержалась там на минуту и вернулась к ожидающим ее в гостиной. Ее лицо было по-прежнему бледным, но теперь в глазах горел холодный огонек решимости. Она нашла то, что искала.
*3 дня спустя*
Омер стоял на пороге свободы, но чувство, будто он вышел не из изолятора, а из темницы собственной души. Солнечный свет, ослепительный после полумрака, казался чужим. Перед ним расстилался мир, который он покинул, но который теперь смотрел на него через призму пережитого. Куда идти? Домой, где каждый угол мог напомнить о предательстве, о суде, о страхе? О любви, о счастье, которые оборвались в один мир? Или в отель, где каждый уголок будет незнаком, и где он сможет хотя бы на время спрятаться от себя самого? Выбор был сделан - отель. Символ временности, отстраненности.
Когда Абдулла встретил его, в воздухе висело напряжение, пропитанное тревогой и облегчением. Тихие вопросы о самочувствии, о бытовых мелочах - все это было лишь завесой. Омер чувствовал, как брат пытается прощупать почву, как он боится спугнуть его, как он сам не знает, как говорить обо всем.
Абдулла вел машину, их взгляды редко пересекались, но каждый ощущал присутствие другого. Постепенно, как будто нехотя, разговор повернул в сторону, которой Омер боялся больше всего.
— Ты..как ты думаешь, что теперь будет?, - он осторожно подбирал слова, — С Кывылджим.
Имя его жены повисло в воздухе, как бомба замедленного действия. Омер напрягся так, что мышцы на шее выступили буграми. Его взгляд стал стеклянным, устремленным куда-то вдаль, сквозь лобовое стекло.
— Я не хочу говорить о ней, брат, - голос Омера был сухим, лишенным всяких эмоций, но в этой сухости таилась кипящая ярость.
— Омер, брат, я понимаю, что тебе тяжело. Но..
— Тяжело?, - в голосе Омера прозвучал горький смешок. — Ты думаешь, это просто «тяжело»? Ты видел, что она сделала? Ты знаешь, через что я прошел?, - он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Она предала меня. И я не хочу, чтобы она продолжала это делать. Я не хочу ее слышать. Не хочу ее видеть. Не хочу даже думать о ней.
Он замолчал, переводя дух, пытаясь унять дрожь, которая пробегала по телу. Внутри боролись два Омера. Один: тот, кто желал разорвать Кывылджим на части, тот, чья кровь кипела от желания увидеть ее страдания. Этот Омер кричал: «Она меня покдала! Я никогда ей не прощу!»
Но был и другой Омер. Тот, который, несмотря на всю боль, чувствовал притяжение к ее образу. Тот, который всем телом и душой желал эту женщину. Тот, кто все ещё любил ее. Тот, кто хотел выслушать ее и разделить ее боль.
— Но..Ты же же не всегда ее ненавидел. Я видел, как ты..
— Не смей говорить мне о том, что было. Тогда я был слеп. Дурак. Я видел то, что хотел видеть. Теперь я вижу ясно. И то, что я вижу -это предательство. Это ложь. Все, что связано с ней - предательство.
Но даже произнося эти слова, он чувствовал их фальшь. В глубине души, где-то под толстым слоем гнева и обиды, оставался болезненный отголосок других чувств. Воспоминания, которые он так отчаянно пытался заглушить: ее смех, ее глаза, ее прикосновения, ее заботу. Они всплывали, как пузырьки воздуха, несмотря на все его усилия.
В этот момент его противоречия были как никогда очевидны. Он хотел стереть Кывылджим из своей жизни, выжечь ее образ огнем. Но в то же время, ее присутствие, даже в его мыслях, было настолько сильным, что он не мог от него избавиться. Он отрицал любые остатки чувств, но его душа металась, разрываемая между желанием забвения и мучительным осознанием того, что часть его жизни навсегда останется связана с этой женщиной, которая принесла ему столько страданий.
— Я просто хочу, чтобы она исчезла, - наконец, произнес он, и в этом простом желании была вся сложность его нынешнего о состояния. Исчезла из его жизни, из его мыслей, из его боли. Но он знал, что это никогда не произойдет. И это знание было, пожалуй, самым тяжелым из всего, что он вынес из изолятора.
___
Кывылджим сидела за кухонным столом, рассеянно помешивая ложкой остывший чай. Ее лицо, обычно такое решительное и уверенное, сейчас было бледным и напряженным. Она только что узнала от том, что Омера выпустили, и что он направился в отель. Эта новость обрушилась на нее, как холодный душ, вызывая смесь облегчения и острой боли.
В кухню зашла Сонмез. Она увидела дочь, сидящую в полном одиночестве, с взглядом, устремленным в никуда.
— Кывылджим, дорогая? Ты в порядке? Что-то случилось?
— Мама... Омера выпустили.
— Ох, хвала Аллаху! Это..это хорошая новость, правда?
— Да. Хорошо. Но он поехал в отель.
— В отель? Почему в отель? Неужели не захотел сразу домой?
Кывылджим отводит взгляд, ее губы сжимаются в тонкую нить.
— Он не хочет меня видеть, мама. Я..я это понимаю. После всего..
— Кывылджим. Я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Ты тоже страдала, и все эти обвинения..Дай ему время.
В этот момент телефон Кывылджим вибрирует на журнальном столике. Она машинально берет его. Уведомление от Абдуллы бея. Сердце начинает биться чаще.
«Возможно, я об этом пожалею, но Омера выпустили. Он «Rixos Pera Istanbul» номер 305»
Кывылджим смотрит на сообщение, потом на мать. Глаза ее мечутся между тревогой и зарождающейся решимостью.
— Мама..
— Что такое?
— Абдулла бей..он сказал, в какой отель поехал Омер.
— Но, Кывылджим, ты же сама говоришь, он не хочет тебя видеть. Ты уверена, что это хорошая идея?
— Я не знаю, мама. Я не знаю, что он почувствует, когда увидит меня. Я не знаю..Но я должна все ему объяснять!
Кывылджим открывает дверь, собираясь выйти. Ее взгляд направлен на темную площадку коридора, уже готовая сделать шаг.
Но в тот же миг, когда дверь открывается, она замирает. На пороге, в полумраке, стоит Омер. Его лицо - маска боли и усталости, глаза смотрят на нее с таким же ошеломлением, с каким она смотрит на него. Слова, которые были готовы сорваться с ее губ, застревают.
Омер, только что вышедший из изолятора, почувствовавший себя потерянным и одиноким, поддавшись внезапному порыву, решил все же заехать к сестре, чтобы хотя бы просто увидеть знакомое лицо. Он шел к Кывылджим, в их дом, где-то глубоко внутри надеясь на тихую поддержку, не ожидая встретить ее так...внезапно.
— Омер..
— Я пришел к сыну. Не к тебе.
Он проходит мимо нее, не задев, но словно пронзив ее насквозь. Не обращая внимания на Сонмпз, которая ошарашенно стоит в дверном проеме, Омер направляется прямо в комнату сына.
Кывылджим ощущает, как ее ноги подкашиваются. Слова Омера - это удар, от которого перехватывает дыхание. Боль охватывает ее, сжимает сердце в тиски. Но через мгновение, словно ведомая невидимой силой, она идет за ним.
Она останавливается у приоткрытой двери детской. Омер стоит у окна прижимая к себе спящего сына. Его голова склонена над малышом, и он что-то тихонько напевает - старую колыбельную, которую они когда-то пели вместе. Его голос, обычно такой сильный, сейчас звучит хрипло и надломленно, но полон нежности, предназначенной только для их ребенка.
Кывылджим смотрит на эту сцену, и слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать, наконец, прорываются. Они текут по ее щекам, обжигая кожу. Она выходит из проема, чтобы Омер не заметил её.
Через несколько минут Омер, успокоившись, осторожно укладывает сына в кроватку. Он поворачивается и видит Кывылджим, стоящую в дверном проеме, лицо которой опухло от слез.
— Омер...пожалуйста. Дай мне десять минут. Всего десять минут, чтобы объяснить, почему ты думаешь, что я тебя предала.
Омер смотрит на нее, его лицо - маска усталости и презрения. Он отворачивается, словно ее просьба ничего для него не значит.
— Десять минут? Чтобы что? Чтобы ты снова мне врала? Чтобы я снова поверил в твои сказки? Я уже слышал достаточно твоей лжи, Кывылджим.
— Прошу тебя. Нет! Это не ложь! Я..я должна тебе объяснить. Я не предавала тебя. Я просто..я не знала, как жить с этим. С тем, что ты мне рассказал.
Омер замирает. Его взгляд, полный гнева, сменяется шоком, а затем: пугающей пустотой.
— Ты помнишь, что я просил тебя, Кывылджим? Я просил тебя быть рядом! Я доверил тебе свою самую страшную тайну! Я доверил ее тебе, потому что верил! Верил, что ты будешь моей единственной опорой!
— Я не могла молчать, Омер! Я видела в кошмарах, как тебя тащат в полицию, как тебя обвиняют! Мои дети..
— Ты сдала меня! Ты понимаешь, что ты сделала? Ты использовала мою тайну, чтобы... чтобы что? Чтобы снять с себя этот груз? Чтобы тебя не обвинили в сокрытии? Ты отдала меня им, Кывылджим! Ты, кому я доверил свою жизнь, свою честь, свое будущее! Ты, которая просила молчать!
Он подходит к ней, но не прикасается, лишь сжимает кулаки так, что костяшки белеют.
— Думаешь, это «защита»? Ты не защитила меня, Кывылджим. Ты меня уничтожила. Ты была моей единственной надеждой! И ты..ты воткнула мне нож в спину! Ты воспользовалась моей уязвимостью!
— Нет! Я не думала о себе! Я думала о тебе! О своих детях!
— А о нашем сыне? Ты думала о сыне, когда сдавала его отца в тюрьму? Ты думала о сыне, когда говорила им о его тайне? Ты выбрала страх, Кывылджим. Ты выбрала свою слабость. Ты выбрала себя. И ты использовала мою душу, чтобы спасти свою.
Он отворачивается от нее, его плечи напряжены.
— И теперь ты пришла сюда, чтобы объяснить? Чтобы оправдать свое предательство? Нет. Я не хочу слушать. Ты сделала свой выбор. Ты выбрала свой путь. И это путь, который не пересекается с моим.
— Омер..
— Я не хочу тебя видеть. Я пришел побыть с сыном наедине.
Он выходит из комнаты, оставляя Кывылджим одну, в тишине, которая теперь казалась оглушительной. Ее попытка объяснить, ее мольба - все это было напрасно. Он видел в ней только предателя, который использовал его самую страшную тайну против него. И она понимала, что, возможно, это клеймо останется с ней навсегда.
___
Омер посмотрел на часы. Время подходило к концу. Он уже чувствовал, как начинает накатывать усталость после долгого дня, и мысли о тихом вечере в отеле становились все приятнее. Он уже собрался попрощаться, Сонмез словно останавила его взглядом.
— Омер, сынок, задержать ненадолго, - сказала она своим мягким голосом. — Я только что заварила свежий чай, совсем горячий. Посиди еще немного, выпей чашку со мной.
Омер немного подумал. Отказываться было бы невежливо, а чай от Сонмез всегда был хорош.
— Как я могу вам отказать, Сонмез ханым?, - ответил он, снова опускаясь в кресло.
Он только успел взять в руки горячую чашку, почувствовать ее тепло и вдохнуть легкий аромат трав. В комнате снова повисла спокойная тишина, нарушаемая лишь редким шумом с улицы. Это был обычный, тихий вечер, но он длился недолго.
Вдруг из другой части дома раздался крик. Это был не просто громкий звук, а что-то гораздо хуже. Это был крик, полный боли и страха, очень резкий и пронзительный. Он резанул по ушам и заставил вздрогнуть. Омер сразу понял: что-то случилось.
Ни секунды не думая, он вскочил со стула. Чайная чашка чуть не выпала из его рук. Он не смотрел, куда бежит, просто рванул на звук крика. Его сердце бешено колотилось в груди, каждый шаг был быстрым и решительным. Ему нужно было понять, что произошло.
Дверь спальни была чуть приоткрыта. Омер толкнул ее и вошел внутрь. Сначала он увидел беспорядок - сдвинутый ковер, что-то упало со столика. А потом он увидел ее. Свою жену.
Она лежала на полу, прямо возле кровати. Ее тело было свернуто в маленький, дрожащий комок. Руки были вскинуты, словно она пыталась закрыться от чего-то или ухватиться за пустоту. По ее лицу текли крупные, горячие слезы. Она плакала так сильно, так отчаянно, что не могла нормально дышать. Каждый вдох был судорожным, с хрипом, словно воздух не хотел проходить в легкие. Она вся сотрясалась от этих рыданий, и это было видно даже издалека. Вся комната казалась наполненной ее горем.
Вид ее был просто ужасным. В этот момент Омер забыл обо всем. О чае, о своем уходе, о Сонмез. Он видел только Кывылджим, ее невыносимую боль. И его единственным желанием было быть рядом и понять, что произошло. Не смотря на свой гнев к этой женщине, он бросился к ней, желая как можно скорее забрать её боль и привести в чувства..
Любить нельзя отпустить - куда ставим запятую?