1.
Тишина ночной спальни душит. Холодный лунный свет пробивается сквозь неплотно задернутые шторы, выхватывая лишь очертания мебели.
Кывылджим резко распахивает глаза. Ее дыхание учащенное, сердце колотится как бешеное. Она вскакивает, словно от кошмара, хотя ей ничего не снилось. Просто липкий страх, чувство вины и гнетущая тяжесть последних дней.
Встреча с семьей погибшей девушки... Их лица, их слова - все это до сих пор отравляло ее разум.
Она приподнимается на локтях, переводя взгляд на пустую половину кровати рядом с собой. Половину Омера. Холодную, нетронутую. Воздух вокруг кажется разреженным, словно из комнаты выкачали весь кислород вместе с его присутствием.
Не в силах больше терпеть эту звенящую пустоту, Кывылджым медленно переползает на его сторону. Она прижимается лицом к подушке, вдыхая едва уловимый, остаточный запах его кожи, его парфюма. Ей кажется, что если прислушаться, можно услышать его дыхание, почувствовать тепло его тела. Но там ничего нет. Только вакуум.
Слезы начинают бесшумно катиться по щекам, сначала медленно, потом все быстрее, обжигая кожу. Она обнимает подушку, притягивая ее к себе, словно это он. Боль от его отсутствия пронзает ее насквозь.
Его нет. Его больше нет здесь. Из-за нее.
Перед глазами всплывает тот день. День, когда она думала, что поступает правильно. День, который разорвал ее жизнь на «до» и «после».
*воспоминание*
Кывылджим сидит одна напротив двух мужчин. Это отец и брат погибшей Ишим. Их лица - застывшие маски горя и холодного презрения.
— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мораль, госпожа Кывылджым. Морали нет. Есть факт - наша дочь, наша сестра мертва. И есть ваша..ответственность.
— Давайте называть вещи своими именами. Ваш муж сбил мою сестру. И теперь он за решеткой.
Кывылджым сжимает руки. Ей хочется спрятаться, исчезнуть.
— Это был несчастный случай.
— Несчастный случай? Наша дочь не дышит. И этот «несчастный случай» стоил ей жизни. Мы не будем довольствоваться вашими извинениями. Мы требуем компенсации. Достойной.
Кывылджым смотрит на сумму, которую им передал ее адвокат. Цифра огромна.
— Мы понимаем ваше горе, но эта сумма.
— Сумма? Ах да, деньги. Вам ведь так важны деньги. Ну что ж, нам тоже. Особенно когда речь идет о крови моей сестры. Знаете, что самое интересное, госпожа Кывылджым? Вы пытаетесь торговаться, а ведь могли бы и не сидеть здесь вовсе.
Кывылджим поднимает на него недоуменный взгляд.
— Мы же знаем. Знаем, что это вы сами его сдали. Да. Мы в курсе. Ваша так называемая «справедливость». Вы сами отвели его к тем, кто теперь держит его взаперти.
Его слова обрушиваются на Кывылджым, как ледяной душ. Она чувствует, как бледнеет, но пытается держать лицо.
— Я...я просто поступила по совести.
— По совести? Вы бросили собственного мужа на растерзание, чтобы спасти свой фасад. И теперь, когда последствия настигли вас, вы удивляетесь, что мы требуем? Не наивно ли, госпожа?
— Ваш сын вырастет без отца. Знаете об этом? У вашего Кемаля не будет отца рядом. Он будет вспоминать о нем только по фотографиям и рассказам. А все благодаря вашей «совести».
Кывылджим чувствует, как ком подступает к горлу. Дышать становится трудно. Эти слова - удар под дых. Они знают, куда бить.
— Так что подумайте. Подумайте о будущем вашего сына. О его вопросах, когда он вырастет и спросит, почему его отец не рядом. И подумайте о том, что эта сумма – это лишь малая часть того, что вы можете сделать, чтобы хоть как-то искупить то, что вы натворили. Как вы поступили со своим собственным мужем.
— Это наше последнее предложение. Либо вы платите, либо мы сделаем так, что ваша «совесть» будет стоить вам гораздо дороже. Общественного осуждения вам не избежать. И поверьте, мы позаботимся о том, чтобы каждый узнал, как вы обошлись с собственным мужем. И с нашей сестрой.
Кывылджим смотрит на папку. Буквы расплываются. Вся комната начинает плыть перед глазами.
*конец воспоминания*
Кывылджим резко садится на кровати, задыхаясь. Ее тело дрожит. Холодный пот покрывает лоб. Воспоминания навалились на нее всей тяжестью.
Она прижимает ладони к лицу, пытаясь сдержать рыдания, но они вырываются из груди, дикие, отчаянные.
«Твой сын вырастет без отца».
«Вы сами его сдали».
Каждое слово, как нож, впивающийся в сердце.
Она хотела справедливости. Она хотела быть честной. Но какую цену ей приходится платить за эту честность? И что, если она ошиблась?
Ее рука тянется к другой подушке, к той, что была под ее головой. Она сминает ее, пытаясь заглушить крик, который рвется изнутри. В полной мере ощущая не только отсутствие Омера, но и полное разрушение своего мира.
Она думает, что плачет тихо, что лишь глухие стоны и дрожь сотрясают ее тело.
Но вдруг скрипит дверь.
Сонмез с морщинистым, но любящим лицом, стоит на пороге, окутанная полумраком, вглядываясь в дрожащую фигуру дочери. Она подошла бесшумно, услышав не то чтобы громкие рыдания, а скорее тот надрывный, удушающий звук, который издает человек, пытающийся плакать беззвучно.
— Кывылджим?
Она вздрагивает, поднимает заплаканное лицо. В глазах матери она видит не осуждение, а безграничную любовь и сочувствие. В этот момент плотина, которую она так тщательно строила, рушится окончательно.
— Мама..Мама, я больше так не могу! Я не могу..Мне так тяжело! Почему? Почему с нами постоянно что-то случается? Почему мы не можем просто жить спокойно?!
Сонмез гладит ее по голове, прижимает к себе так крепко, как только может.
— Я переживаю за Омера..Мама, я люблю. Я очень его люблю. Я не знаю, как он там..Что с ним? Я его предала, мама! Я его предала! И теперь мне приходится платить за это! Я..я так устала..Я просто устала от всего этого! От боли, от вины, от их взглядов..
— Шшш...Тихо. Я знаю. Я все знаю, моя милая. Тебе тяжело, я вижу. И ты имеешь право чувствовать все это. Ты не одна. Ты никогда не одна. Я здесь. Я всегда буду рядом. Все наладится, слышишь? Мы справимся. Ты сильная. Ты всегда была сильной. И Омер..он справится. И мы будем бороться за него. А сейчас просто плачь. Плачь столько, сколько нужно. Выпусти все это наружу. Я здесь, моя Кывылджым. Я здесь.
Сонмез продолжает крепко обнимать Кывылджим, шепча слова утешения, пока ее рыдания постепенно стихают, сменяясь лишь прерывистым дыханием. Усталость берет свое, и в теплых, безопасных объятиях матери, Кывылджым наконец-то проваливается в тревожный, но все же сон.
Она осторожно укладывает дочь обратно на подушки, нежно поправляет одеяло. Она стоит у кровати еще несколько минут, глядя на ее измученное, но теперь спокойное лицо. С горечью вздыхает.
— Дай Аллах тебе силы, моя девочка. И всем нам.
Она тихонько выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой, и возвращается в свою спальню, где ее тоже ждет бессонная ночь.
____
Первые лучи нового дня пробиваются сквозь шторы, окрашивая комнату в нежные пастельные тона. Кывылджим просыпается от легкого голода и ощущения некоторой пустоты в груди, но уже без той отчаянной боли, что терзала ее ночью.
Она поднимается, чувствуя тяжесть в теле после бессонной ночи, и первым делом идет в детскую.
Ее маленький сын, которому всего четыре месяца, лежит в кроватке, широко распахнул карие глаза и легонько дрыгая ножками. Он замечает маму, и его личико расплывается в широкой улыбке. Звонкий гулкий звук радости вырывается из его горла.
Кывылджим замирает у кроватки. В этой невинной улыбке, в этих глазах, в овале маленького лица она видит Омера. Так же, как Омер смотрел на нее, так же улыбался. Сердце сжимается от нежности и новой волны тоски, но она старается сдержать эмоции.
— Мой маленький. Моя радость.
Она бережно, с невероятной нежностью, наклоняется и подхватывает его на руки. Малыш тут же прижимается к ней, его крохотная ручка хватает ее палец. Этот теплый, живой комочек на руках дает ей силы. Силы, которые, как она думала, иссякли.
Она с сыном на руках спускается в гостиную. Там уже накрыт стол для завтрака. Сонмез наливает чай, а Чимен задумчиво ковыряет вилкой в своей тарелке с яичницей.
— Доброе утро, Кывылджим. Как ты себя чувствуешь?
— Доброе. Лучше, мама. Спасибо тебе.
Она садится за стол, устраивая малыша так, чтобы ему было удобно, и он мог наблюдать за происходящим. Берет чашку чая, ее взгляд становится сосредоточенным. Вчерашний разговор с семьей погибшей девушки, слова о компенсации, об их сыне, который растет без отца - все это прокручивается в голове. Она должна что-то сделать.
— Мне нужно встретиться с Абдуллой беем.
— С Абдуллой беем? Зачем?, - удивляется Сонмез, не находя ни капли логики в действиях дочери.
— Мне нужно поговорить с ним насчет этой компенсации. Мы не можем просто так это оставить. И я не могу позволить, чтобы они продолжали шантажировать нас, пользуясь нашим положением. Абдуллах бей должен знать все детали. И мы должны найти решение. Ради Омера. И ради нашего сына.
Сонмез кивает, ее взгляд одобряющий.
— Правильно. Абдуллах бей должен знать. И должен помочь. Это его брат. Мы семья, и мы должны держаться вместе, особенно сейчас.
Она наливает еще чая, затем смотрит на Кывылджым с мягким, но настойчивым выражением.
— Кывылджим, тебе нужно снова пойти к Омеру.
Кывылджим вздрагивает, ее решимость сменяется болью. Она опускает взгляд на малыша.
— Он не хочет меня видеть. Я пыталась. Он отказался.
— Я знаю. Он зол. Но ты его жена. Мать его сына. Ты не должна сдаваться. Он должен тебя выслушать. Хорошо. Раз он не хочет видеть тебя одну..Значит, мы пойдем вместе. Я пойду с тобой. И возьмем с собой Кемаля.
— Кемаля? Но, мама..
— Да, Кемаля. Он должен увидеть своего отца. А Омер не сможет отказаться выйти, когда узнает, что ты пришла с сыном. Он выйдет. Он поговорит. Он увидит, что мы все здесь, ждем его. И что ты борешься за него.
В глазах Кывылджим вспыхивает искра надежды, смешанная со страхом. Идея матери, сколь бы отчаянной она ни казалась, обладает неоспоримой логикой.
— Хорошо, мама. Хорошо. Ты права.
Она кивает, ее взгляд становится более решительным. Взяв с рук сына, она передает его матери.
— Я пойду собираться.
Она быстро встает и направляется в свою комнату. У нее в голове уже зреет план: если Омер все же откажется выйти, ей нужен будет способ донести до него свои слова. Она решает написать ему письмо, в котором изложит все, что не сможет сказать лично. Пока это просто мысль, но твердое намерение.
___
Кывылджим быстро переодевается, выбирая строгую, но аккуратную одежду. Ее движения хоть и торопливы, но целенаправленны. Она достает лист бумаги и ручку, начинает писать, но потом откладывает их в сторону, решив закончить письмо позже, если в нем будет необходимость. Главное сейчас - быть готовой к встрече.
Спустя час машина движется по улицам Стамбул. За рулем - Кывылджии, сосредоточенно глядящая на дорогу. Рядом с ней на переднем сиденье – Сонмез, изредка поглядывающая на дочь. На заднем сиденье, в детском кресле, спит маленький Кемаль, прикрытый легким пледом.
Атмосфера в машине напряженная, но полна надежды. Каждая из них погружена в свои мысли, но всех объединяет одно – желание увидеть Омера.
Кывылджим смотрит на проносящиеся мимо здания. Сердце ее бьется сильно, с каждой минутой приближая их к месту, которое стало для Омера заточением, а для нее - источником нескончаемой боли и вины. Она сжимает губы, готовясь к предстоящей встрече.
___
Машина останавливается у высоких, серых стен СИЗО, ощетинившихся колючей проволокой. Здание выглядит мрачным и безжизненным. Кывылджым, с беспокойно прижатым к груди сыном, которого она пытается укрыть от холодной атмосферы, стоит рядом с Сонмез. Взгляд Сонмез строг и полон решимости. В комнате царит гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими звуками шагов.
Они подходят к окну дежурного.
— Я - жена Омера Унала. Мы хотели бы встретиться с ним.
Дежурный, мужчина средних лет с усталым лицом, безразлично смотрит на них.
— Ваши документы.
Кывылджим дрожащими руками протягивает паспорт и свидетельство о браке. Сонмез протягивает свой паспорт. Дежурный просматривает их, затем кивает.
— Ожидайте.
Через несколько минут в помещении появляется конвоир. Мужчина лет 40, высокий с полным безразличием в глазах.
— Следуйте за мной.
___
Омер сидит на краю койки, уперев локти в колени, склонив голову. Он небрит, взгляд потухший. Вся его поза выражает глубокую тоску и отчаяние. Он погружен в свои мрачные мысли, и время для него словно остановилось. Его гордость уязвлена, а чувство вины, смешанное с гневом на мир и на себя, разъедает изнутри. Он не хочет никого видеть. Особенно Кывылджым.
Дверь камеры скрипит. Конвоир заглядывает внутрь.
— Унал, к тебе посетители. Жена пришла.
Омер медленно поднимает голову. Его глаза, полные пустоты, останавливаются на конвоире. При упоминании «жены»в его взгляде мелькает что-то похожее на болезненное упрямство и обиду.
— Я не хочу ее видеть.
Конвоир, привыкший к таким реакциям, собирается уходить, но затем вспоминает что-то.
— С ней твой сын. И ее мать.
Слова конвоира попадают точно в цель. Сын. Его Кемаль. Образ крохотного личика, которое он успел запомнить, мгновенно вспыхивает перед глазами. Сердце Омера сжимается от внезапной, острой боли и тоски. Он представляет себе крохотные ручки, глаза, которые, как говорили, были похожи на его собственные. Мгновение в нем борется желание выбежать, увидеть их, обнять. Но затем гнев, стыд и глубоко засевшая обида на Кывылджим за ее «справедливость» берут верх. Он не хочет, чтобы они видели его таким: сломленным, запертым. Не хочет, чтобы его сын видел отца за решеткой. И видеть Кывылджим, которая загнала его сюда, он сейчас не может.
Кывылджим и Сонмез ждут в небольшой, холодной комнате для свиданий, где царит полная тишина. Кемаль спит на руках у Кывылджым.
Конвоир возвращается, его лицо выражает сочувствие, но и усталость от рутины.
— Госпожа, он..он отказался выйти. Сказал, что не хочет никого видеть.
Услышав эти слова, Кывылджим чувствует, как мир вокруг нее сжимается. Воздух становится густым, а тело ватным. Ее надежда, которая теплилась в груди, разбивается на миллионы осколков. Кажется, что физическая боль пронзает ее сердце. Глаза моментально наполняются слезами, но она стискивает зубы, не давая им пролиться. Это не просто отказ - это отвержение. Подтверждение того, что он не простил, не хочет ее видеть. Ее вина обрушивается на нее с новой силой, заглушая все остальные чувства. Отчаяние. Унижение.
— Я так и знала..
— Госпожа, успокойтесь. Может быть, вам стоит посидеть в машине? Он..он не хочет видеть только вас.
Эти слова - прямое подтверждение ее худших опасений. Только ее. Это не просто отказ, это персональное отторжение. Кывылджим мгновенно срывается. Горло сдавливает, дыхание перехватывает. Она хватается за грудь, словно пытаясь удержать сердце, которое, кажется, сейчас разорвется. Слезы брызгают из глаз, неконтролируемые, горячие.
— Только меня? Только меня?! Он..он ненавидит меня! За что? За то, что я хотела правды?
Сонмез тут же обнимает ее, пытаясь сдержать, но Кывылджым продолжает дрожать, ее тело сотрясают рыдания. Она не может больше держать малыша.
— Мама. Мама, возьми его. Пожалуйста. Я..я не могу. Попытайся ты. Пусть он хоть сына увидит.
Затем, не поднимая глаз, она достает из сумочки аккуратно сложенный лист бумаги.
— Пожалуйста..Передайте ему это.
— Хорошо. Я передам.
— Спасибо.
Кывылджим больше не может находиться здесь. Каждый вздох дается с трудом. Ей хочется бежать. Бежать от этого места, от этой боли, от самой себя. Она поворачивается и, не дожидаясь ни секунды, быстрым шагом направляется к выходу, оставляя мать с сыном и свое разбитое сердце позади.
Сонмез смотрит ей вслед, ее лицо полно боли за дочь. Затем переводит взгляд на спящего внука и на конвоира, который собирается нести письмо. Ее решимость только крепнет. Она не сдастся.
___
Омер снова сидит на койке, но теперь он более напряжен, его взгляд устремлен в стену, словно он ждет чего-то, чего не хочет. Слова конвоира о сыне глубоко засели в нем. Он ненавидит себя за то, что отказался. Ненавидит Кывылджим за то, что заставила его это сделать.
Дверь скрипит. Конвоир снова заглядывает.
— Унал, твоя жена ушла. Осталась только ее мать с ребенком. Ей плохо, Унал. Твоей жене. Она едва на ногах держалась.
Он сжимает кулаки. Эти слова, сказанные без осуждения, но с явным указанием на последствия, пронзают его. Образ заплаканного лица его жены, который он так старался стереть, снова всплывает перед глазами. Ему больно от мысли, что он причинил ей боль. Но обида на ее поступок все еще сильна. В нем борются два чувства: гнев на нее и болезненное беспокойство. Он не хочет, чтобы его таким - сломленным, запертым. Но сын..
— Я выйду.
Конвоир кивает, его взгляд становится чуть мягче.
— Хорошо. Следуй за мной.
Омер медленно поднимается. Его движения скованные. Он чувствует каждый синяк, каждую ссадину на теле - напоминание о нескольких днях, проведенных здесь. Это физическое отражение его внутреннего состояния.
Он выходит из камеры в тускло освещенный коридор. Конвоир останавливает его, протягивая сложенное письмо.
— Это она оставила. Попросила передать. Прочти.
Он берет письмо, его пальцы слегка дрожат. Он не смотрит на конверт, просто сжимает его в руке, затем прячет во внутренний карман. Сейчас не время.
Сонмез сидит за столом, держа на руках спящего Кемаля. Ее лицо встревожено, но решительно. Она слышит шаги, и дверь открывается.
Он входит. Его лицо - это маска. Небритое, с синяком под глазом и ссадиной на скуле, оно выражает усталость и глубокую печаль. Но в его глазах, несмотря на боль, виден огонь.
— Омер..Сынок..
Она встает, прижимая к себе малыша, и делает шаг навстречу. Между ними натянута невидимая стена из обстоятельств и невысказанных обид. Но она не позволяет этой стене стоять. Сонмез подходит к нему и крепко обнимает, несмотря на то, что держит ребенка.
— Омер..Что они с тобой сделали?
Он тяжело дышит. Он не обнимает ее в ответ, его руки висят вдоль тела, но он не отстраняется.
— Сонмез ханым..
Она осторожно, но настойчиво, протягивает ему спящего Кемаля.
— Возьми сына. Возьми его. Он здесь из-за тебя. Он не может расти без отца.
Он смотрит на спящее личико. Его сердце сжимается. Он медленно протягивает руки. Как только Кемаль оказывается у него на руках, ему кажется, что он обретает якорь. Малыш такой легкий, такой беззащитный. Он прижимает его к себе, его глаза закрываются от нахлынувших эмоций. Он вдыхает запах детской присыпки, нежности, невинности. Его губы дрожат. Это его продолжение. Его надежда.
— Кемаль..
— Он так похож на тебя. И он ждет тебя дома. Как и все мы.
Он открывает глаза, полные слез, но он старается не плакать.
— Я знаю, что ты зол. Я знаю, что тебе больно. И у тебя есть на это полное право. Ты здесь незаслуженно. Никто не говорит, что то, что сделала Кывылджим..легко принять. Она поступила по-своему. По-своему, возможно, неправильно, но, поверь мне, она тоже страдает.
Он поднимает на нее взгляд, в его глазах мелькает гнев.
— Страдает? Она загнала меня сюда! Загнала меня за эти решетки! И теперь она страдает?
— Да. Страдает. Она плачет ночами так, что я думала, ее сердце разорвется. Она не ест, не спит. Ты видел ее, когда она уходила? Она была сломлена. Она думала, что поступает правильно, следуя своим принципам. Возможно, ее принципы не всегда совпадают с сердцем. Возможно, она ошиблась. Но сейчас..сейчас она видит последствия. Она чувствует себя виноватой за то, что ты здесь. За то, что сын без отца. За то, что ваша семья расколота.
Он качает головой, прижимая сына ближе.
— Она должна была подумать об этом раньше.
— Если бы мы всегда думали обо всем раньше..Жизнь не так проста, мой мальчик. У всех нас есть свои ошибки, свои слепые зоны. Но суть не в том, чтобы вспоминать, кто и когда ошибся. Суть в том, чтобы сейчас держаться вместе. Но ты..ты должен быть частью этого. Не отталкивай ее. Она любит тебя.
— Любит? Наверное, больше жизни? Сонмез ханым, если это любовь, то ненависть не существует. Любовь не бросает того, кого любит в эту яму.Не ломает его жизнь. Она меня не сломала. Она меня уничтожила. Своими руками. Почему она так поступила со мной?
— Я не оправдываю ее, Омер. То, что она сделала..Это непростительно. Но, - она смотрит ему прямо в глаза. — Она любит тебя, Омер. Больше жизни. Я это видела. Знаю.
Лицо Омера каменеет. В его глазах вспыхивает холодный, опасный огонь ярости. Он прижимает сына к груди еще крепче, словно отталкивая чужие слова.
— Остынь. На мгновение. Я не прошу простить. Я прошу понять. Хоть попытаться. Ее поступок не имеет оправданий, но у него есть причины. Ты не видел, что с ней происходит.
— Причины? Ее причины привели меня сюда. Я был готов сам сдаться. Сам! Но она за моей спиной решила все за нас двоих. Разве так делает любящая женщина?
— Ты должен понять, что она тоже разрушена. Другим способом, но разрушена. Это не умаляет твоей боли, Омер. Не умаляет ее вины. Но она не враг тебе, не хотела этого. Она просто ошиблась. Ужасно. До рокового конца. Попытайся увидеть не только ее вину, но и ее отчаяние. Это не смягчит твоего положения, но, возможно, объяснит.
Омер смотрит на сына, затем на Сонмез. В его глазах - борьба. Жестокая битва между яростью и тем, что просит госпожа Сонмез. Он делает глубокий, мучительный вдох, но не отвечает. Лишь сильнее сжимает сына.
В этот момент дверь резко открываетс и заходит конвоир.
— Время посещения окончено.
Омер медленно склоняется. Целует сына в лоб: коротко, сильно, словно пытаясь передать ему всю свою невысказанную боль и решимость. Затем передает ребенка Сонмез. Его взгляд застывает на сыне, пока она не уводит его.
Сонмез берет малыша, прижимает к себе. Ее взгляд на мгновение встречается со взглядом Омера - в нем нет слов, только понимание. Она кивает, затем поворачивается и уходит из комнаты для свиданий, не оглядываясь.
Омер тяжело разворачивается, бросает короткий взгляд на конвоира, который ведет его обратно в камеру, каждый шаг отбивает глухой ритм в пустом коридоре.
Сонмез выходит из здания, направляясь к машине. Ребенок тихо спит у нее на руках. В машине, на заднем сиденье, сидит Кывылджим. Ее лицо опухло, глаза красные, она смотрит в пустоту, словно не замечая окружающего мира.
Она открывает дверь, осторожно укладывает Кемаля рядом с Кывылджим. Та не реагирует, лишь медленно поворачивает голову.
— Он..он никогда не простит меня, мама. Никогда.
— Кывылджим. Послушай меня. Я видела его глаза. Он любит тебя. Все также любит. И рано или поздно он простит. Нужно время.
Она не отвечает, лишь снова отворачивается к окну, ее губы плотно сжаты. В ее глазах - безмолвное, глубокое отчаяние.
Омер возвращается в камеру. Дверь захлопывается с глухим стуком, отрезая его от мира, от сына, от Сонмез. Он садится на койку, локти на коленях, голова опущена. Встреча не принесла облегчения, лишь добавила остроты к его растерянности и гневу. Слова Сонмез о «любви больше жизни» и его собственное яростное «Как?»эхом отдавались в голове.
Его взгляд натыкается на письмо, которое он бессознательно сжимал. Он вскрывает его, и внутри оказывается лист, исписанный знакомым почерком. Её почерком.
Он начинает читать.
«
Омер,
Я пишу тебе, потому что знаю, что ты не захочешь меня видеть. это больше, чем я могу вынести.
Мой поступок не имеет оправданий. Он чудовищен. Но у него была причина. Одна. Страх. Не за себя, Омер. За дочерей. Я видела, как все начало рушиться. Авария..болезнь. Этот страх, дикий и слепой, заглушил мой разум, мои принципы, мою любовь к тебе. Он превратил меня в монстра, способного на это. Я верила, что защищаю их. Я выбрала путь, который, как я думала, убережет их от беды. А вместо этого разрушила тебя. И нас.
Но я должна это сказать. Омер, прости меня. За каждый синяк на твоем лице, за каждый день, проведенный в этой камере, за каждую разрушенную надежду. За то, что предала тебя так чудовищно. Это не просьба об облегчении для меня. Это признание моей вины и мольба к тому человеку, которым ты был. К тому, кого я люблю.
Помнишь, как однажды, когда мы расставались, ты сказал, что злился бы, но постарался бы понять? Твои слова тогда были моей надеждой. Сегодня они жгут меня. Как же чудовищно они звучат сейчас, когда я сама не могу понять себя, когда я презираю ту, кем стала.
Я знаю, что после всего это звучит как ложь. Но моя любовь к тебе не исчезла. Она стала шрамом. Глубоким, живым, болезненным. Это не та любовь, что должна была тебя защитить, а та, что сожгла дотла. И она не дает мне покоя. Она - мое наказание.
Я не жду от тебя прощения. Я не ищу его. Мои действия не исправить словами. Мое наказание началось. И оно будет длиться дольше твоих стен. Но я клянусь тебе, Омер: я вытащу тебя оттуда. Не ради своего спокойствия, не ради облегчения. А потому что я должна. Я не знаю, как, но я переверну этот мир. Я докажу твою невиновность. Я верну тебе то, что отняла. Это мой единственный путь к искуплению. Я приду за тобой. Я не сдамся.
Кывылджим.
»
Омер медленно опускает письмо. Его лицо, избитое и опухшее, не выдает явных эмоций. Он смотрит в стену, но ничего не видит. Разум прокручивает каждое слово. Страх за дочерей. Ее искаженная логика. Его собственная фраза: «постараюсь понять». И эта проклятая, отчаянная декларация любви, которая не смягчает его гнев, но проникает глубоко внутрь.
Он чувствует это. Несмотря на все: на боль, на ярость, на предательство - он все еще любит ее. Очень. Горячо, мучительно.
Омер сжимает письмо в кулаке. Его челюсть напрягается. Любовь есть. Прощения нет. И пока его тело здесь, его разум уже ведет борьбу. Не только за себя. За сына. И за то обещание, что прозвучало в последней строке письма.