43
Песня к главе «Black Sea Natasha Blume»
Дорога домой напоминала полет в бездну. Черная лента асфальта, разрезаемая кинжальным светом фар джипа, казалась бесконечной, уходящей в никуда, в самое сердце ночи. Мы ехали одни. Никакого кортежа, никакой охраны, дышащей в затылок. Роэль остался разгребать последствия нашего налета на кабинет Моргана, а Кассиан... Кассиан просто сел за руль и вдавил педаль газа в пол, словно хотел обогнать саму судьбу.
Я сидела на пассажирском сиденье, вжавшись в дорогую кожу кресла, и не сводила глаз с его рук. Больших, сильных рук, которые уверенно держали руль одной ладонью. На костяшках, там, где он бил Моргана, запеклась чужая кровь, которую он небрежно стер платком, но не смыл до конца. Эти руки творили страшные вещи, но сейчас они вели нас домой. В салоне пахло адреналином, дорогим табаком и той специфической, тяжелой аурой опасности, которая всегда окружала этого мужчину, как шлейф. В багажнике лежали сумки с деньгами и золотом — миллионы, которые мы забрали, как пираты, но меня это не волновало. Деньги казались фантиками по сравнению с тем напряжением, что висело между нами.
Что это было там, у машины? Я поцеловала его. Я сама, по собственной воле, поцеловала убийцу своих родителей. Я приняла его тьму, его признание в слабости, но теперь, когда адреналин схлынул, оставив после себя лишь дрожь в коленях, между нами повисла звенящая, неловкая тишина. Кто мы друг другу? Сообщники? Враги, заключившие временное перемирие? Или... любовники? Я не знала, имею ли я право коснуться его сейчас, положить руку на его плечо, переплести пальцы. Может, как только мы переступим порог особняка, он снова засунет меня в подвал, решив, что я стала для него слишком опасной?
Кассиан молчал. Его профиль, подсвеченный приборной панелью, был жестким, словно высеченным из гранита. Желваки играли, выдавая внутреннюю борьбу. Он о чем-то думал, и эти мысли явно были тяжелыми, как могильные плиты.
— Я не умею этого делать, Илинка, — вдруг произнес он. Его голос прозвучал хрипло, разбивая тишину, как камень разбивает стекло. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к дороге, словно там, в темноте, были ответы.
Я вздрогнула, выдернутая из своих мыслей.
— Чего не умеешь? — тихо спросила я, поворачиваясь к нему всем корпусом.
— Проявлять чувства, — он дернул плечом, словно стряхивая невидимый груз, который давил на него годами. — Быть нормальным. Я не знаю, как это работает. У меня нет этого механизма, он не был предусмотрен в заводской сборке.
Он сделал паузу, достал сигарету и закурил, не сбавляя скорости. Сизый дым наполнил салон, смешиваясь с запахом кожи.
— Моя мать не участвовала в моей жизни, — продолжил он, и в его голосе зазвучали ледяные, мертвые нотки. — Она была шлюхой, которой было плевать на сына, а потом отец убил её у меня на глазах. Вырезал её из моей жизни, как гнилую опухоль.
Он выпустил струю дыма в приоткрытое окно, ветер подхватил её и унес в ночь.
— Он учил меня, что сердце это лишний орган для мужчины, особенно для Босса.Что чувства это слабость, дыра в броне, куда обязательно ударит враг ножом. «Босс должен думать головой, Кассиан. Никакой мягкости и никакой жалости». Я вырос с этой истиной, вбитой в подкорку вместе с таблицей умножения.
— Но Ариадна... — осторожно начала я, боясь спугнуть его откровенность. — Ты ведь любил её?
— Ариадна, — он произнес её имя с какой-то странной, болезненной интонацией. Не с тоской, а с глубоким сожалением. — Ариадна была чудесной, светлой и чистой. Мы знали друг друга много лет. Наши семьи решили, что это хороший союз, договорной и выгодный брак. Я согласился, потому что мне было плевать, кто будет греть мою постель, лишь бы она не мешала бизнесу и рожала наследников.
Он горько усмехнулся, глядя на тлеющий кончик сигареты.
— Она любила меня, искренне, по-настоящему, как любят в книгах. А я даже не знал, как ответить на это. Я хотел её защищать, хотел дать ей все, что можно купить за деньги. Я никогда не изменял ей, потому что это вопрос чести и уважения. Я думал, что это и есть любовь, потому что прежде я ничего подобного не испытывал. Всю жизнь за мной таскались женщины, вешались на шею, но мне было плевать. Они были мясом, а она была моей.
Он замолчал, и только шум мотора заполнял паузу.
— Я не знаю, любил ли я её, Илинка. Или я просто любил то, как она на меня смотрела, как на человека, а не как на монстра. Я любил то, что она делала меня лучше.
Я смотрела на него, и мое сердце сжималось от боли. Не за себя, за него. За этого огромного, сильного, поломанного мальчика, которого заставили забыть, что он живой, и превратили в робота.
— Кассиан, — я протянула руку и накрыла его ладонь на рычаге коробки переключения передач. Он вздрогнул, мышцы под моей рукой напряглись, но он не отдернул руку.
— Чувствовать это не слабость, это нормально. Это то, что делает нас людьми, а не машинами для убийства.
— Я не человек. Я ничего не чувствую. Ни боли, ни любви, ничего.
— Чушь, — возразила я мягко, но настойчиво. — Ты не робот. Ты умеешь чувствовать злость, умеешь чувствовать ярость, когда кто-то трогает твое. Ты чувствовал боль, когда умерла Ариадна. Ты чувствовал ревность, когда я говорила с Адрианом.
Я сжала его пальцы, пытаясь передать ему свое тепло.
— Ты говоришь, что никогда не чувствуешь боли. Но это ложь, Кассиан. Боль это обратная сторона любви. Если ты способен ненавидеть так страстно, как ты ненавидишь моих родителей... значит, ты способен и любить.
Он хмыкнул, и этот звук был полон скепсиса и горечи.
— Ты слишком много читаешь романов, Цветок. Ненависть это топливо, а любовь это тормоз. Отец вырывал мое сердце по кускам, когда я был ребенком. Там ничего не осталось.
— Не отталкивай меня, — прошептала я, глядя на его профиль. — Пожалуйста. Просто... не будь сейчас каменной стеной, не закрывайся от меня. Мы сегодня прошли через ад, мы оба в крови. Не надо притворяться, что всего этого не было.
Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. На секунду в его глазах мелькнула неуверенность, словно он хотел поверить мне, но боялся. Боялся, что если он поверит, то станет уязвимым. Затем он перевернул свою ладонь и переплел наши пальцы, крепко и до хруста. Это был его ответ, без слов. Мы ехали дальше в тишине, но теперь эта тишина не была пустой.
Мы подъехали к дому. Ворота открылись автоматически, признавая хозяина. Двор был пуст, ни души, только ветер гонял опавшие листья по брусчатке. Кассиан загнал машину в гараж и мы вышли. Дом встретил нас темными окнами. Охрана осталась за периметром стен, выполняя какой-то немой приказ. Мы были одни. Абсолютно одни в этом стеклянном лабиринте на краю скалы.
Мы вошли в холл. Звук наших шагов разносился эхом, ударяясь о высокий потолок и мраморный пол. Мне стало неуютно, этот дом был слишком большим для двоих, слишком холодным. Он давил своим величием и пустотой. Мне нужно было заполнить это пространство жизнью. Чем-то простым, теплым, человеческим, чтобы выгнать призраков прошлого.
— Кассиан, — позвала я, когда он направился к лестнице, вероятно, в свой кабинет, чтобы снова стать «Боссом».
Он остановился, обернувшись. Его лицо было усталым.
— Что?
— Давай... давай посмотрим телевизор?
Его брови поползли на лоб. Он посмотрел на меня так, словно я предложила станцевать польку на крыше.
— Что? — переспросил он. — Телевизор? Ты серьезно?
— Да, — я почувствовала себя глупо, но отступать не собиралась. — Я хочу хотя бы один вечер почувствовать себя обычной девушкой. Я хочу сесть на диван, включить фильм и просто... просто быть. Не бежать, не прятаться, не планировать убийства. Один вечер, пожалуйста.
Он смотрел на меня, как на инопланетянку. Для него, человека, который жил войной, эта просьба была абсурдной, мещанство и трата времени. Но он видел мои глаза, то, как я устала. Он вздохнул, проведя рукой по волосам, взъерошивая их.
— Ты невыносима, — проворчал он, но в его голосе не было злости. Только усталость и... покорность? — Ладно, включай. Но если это будет сопливая мелодрама про любовь до гроба, где все плачут и умирают от туберкулеза, я перестреляю этот телевизор к чертям. У меня на такое аллергия.
Я хихикнула. Нервно, но с облегчением.
— Договорились. Готовь пистолет, потому что нормальные девушки смотрят именно такое, но я обещаю найти компромисс.
— Идем на кухню, — скомандовал он, меняя тему. — Я хочу пить, и я не про воду.
Мы прошли на кухню. Огромную, сияющую хромом кухню, где обычно хозяйничала Марта, но сейчас здесь было пусто.
— Я сварю глинтвейн, — решительно заявила я, открывая шкафчики в поисках кастрюли. — Это лучшее средство от стресса. Мама всегда варила его, когда папа возвращался с «переговоров» уставшим.
Я осеклась, упомянув родителей, но Кассиан ничего не сказал. Он просто прислонился бедром к столешнице, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной.
— Мне нужна помощь, — сказала я, доставая бутылку красного вина. — Ты будешь моим су-шефом.
— Я Босс, а не поваренок, — фыркнул он, но подошел.
— Сегодня ты режешь апельсины, — я сунула ему в руки нож и фрукты. — И корицу достань. Вон там, на верхней полке.
Это был сюрреалистичный контраст. Опасный мафиози, который два часа назад отрубал человеку пальцы, теперь стоял на своей дизайнерской кухне и нарезал апельсины ровными, хирургически точными кружочками. Он делал это сосредоточенно, с той же смертельной грацией, с какой перезаряжал пистолет. Я смотрела на его руки, на вены, выступающие под кожей, на татуировки, выползающие из-под рукавов футболки. Он был так близко, такой домашний и такой дикий одновременно. Ему нравилось, я видела это по уголкам его глаз. Ему нравилось, что я командую, что я наполняю этот холодный дом запахом специй, вина и уюта.
Вино в кастрюле начало закипать. Аромат гвоздики, корицы, бадьяна и цитрусов поплыл по кухне, вытесняя запах крови и страха, въевшийся в нашу одежду. Я зачерпнула ложкой горячий напиток и подула.
— Попробуй, — я поднесла ложку к его губам. — Вкусно? Или сахара добавить?
Кассиан посмотрел на ложку, потом на меня. В его глазах вспыхнул темный, голодный огонек. Он наклонился и медленно слизнул вино, глядя мне прямо в глаза. Его язык коснулся металла, и это выглядело так порочно, что у меня пересохло в горле.
— Сладко, — произнес он своим низким баритоном, облизнув губы. — Сладко и горячо. Ты молодец, Цветок.
— Это комплимент? — спросила я, убирая ложку дрожащей рукой.
— Это факт. Наливай.
Мы перешли в гостиную. Новый диван, который привезли взамен сожженного, был темно-серым, бархатным и огромным, как аэродром. Я включила плазму.
— Что будем смотреть? — спросил он, падая на диван и вытягивая длинные ноги. Он расслабился, но в этой расслабленности была пружина.
— «Мистер и миссис Смит», — объявила я, включая фильм.
Кассиан поперхнулся вином.
— Серьезно? Женатые киллеры, которые пытаются убить друг друга? Ты издеваешься, Илинка?
— Это ирония, Кассиан, учись понимать искусство. И вообще, там Брэд Питт.
— Это не ирония, это гребаная документалка про нас, — пробормотал он, но уставился в экран.
Мы сидели рядом, между нами было расстояние в полметра. Фильм начался, Анджелина Джоли и Брэд Питт стреляли, дрались и врали друг другу за ужином. Я пила глинтвейн, чувствуя, как тепло разливается по телу, расслабляя зажатые мышцы. Мне было неуютно. Тишина, нарушаемая только звуками перестрелки с экрана, давила. Мне хотелось тактильности, хотелось подтверждения, что я не одна в этой вселенной.
Я осторожно поджала ноги под себя, придвинулась чуть ближе к Кассиану и положила голову ему на плечо.
Кассиан мгновенно напрягся. Его мышцы под моей щекой стали твердыми, как камень, он перестал дышать на секунду. Он не привык к ласке, он не знал, что делать с нежностью, которая не ведет к сексу. Для него прикосновение это или удар, или обладание. Я замерла, боясь, что он сейчас сбросит меня, скажет какую-нибудь гадость про то, что я липну. Но он не сбросил, он тяжело выдохнул через нос. Его рука, лежавшая на спинке дивана, медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, опустилась на мое плечо. Он прижал меня к себе, это было не ласковое объятие, это был захват.
— Не ерзай, — буркнул он. — Отвлекаешь.
Я улыбнулась в его футболку.
— Смотри фильм, Босс.
— У них стойка неправильная, — прокомментировал он через минуту, глядя на перестрелку на экране. — Кто так держит ствол? Отдачей выбьет плечо и разобьет нос, голливудские идиоты. Даже ты стреляешь лучше.
— Зато красиво, — возразила я. — Это же кино.
— Я бы убил их обоих за три секунды, пока они болтают. Вон там, видишь? Открытый фланг, дилетанты.
— Ты зануда, Кассиан. Просто смотри на страсть.
— Страсть это когда ты выживаешь, — парировал он. — А это танцы с бубном.
Мы смотрели дальше. Его рука на моем плече становилась тяжелее, горячее. Его пальцы начали машинально поглаживать мою руку, сжимая плечо. В полумраке гостиной напряжение начало меняться. Уют уходил, уступая место чему-то другому — голоду. Электричество между нами сгущалось, потрескивало в воздухе. Я подняла голову и посмотрела на него, а он уже смотрел на меня. В отсветах экрана его лицо казалось скульптурой античного бога войны. Но глаза... глаза были живыми и темными. Это было не то, что раньше, это было не наказание, не злость, не желание унизить. Это было желание обладать.
Я подняла руку и коснулась его лица, провела пальцами по щетине, очертила линию жестких губ. Кассиан перехватил мою руку и поцеловал ладонь, затем потянул меня к себе. Наши губы встретились. Поцелуй был глубоким, винным, пьянящим. В нем был вкус глинтвейна, табака и обещание греха. Он застонал мне в рот, его рука зарылась в мои волосы на затылке, фиксируя голову. Я подалась к нему, готовая раствориться.
Его руки скользнули под мое платье, нащупывая бедро, поднимаясь выше. Но вдруг он остановился и оторвался от моих губ, тяжело дыша.
— Не здесь, — хрипло сказал он. — Не на диване, я не хочу повторять прошлый раз.
Он встал, легко подхватывая меня на руки, словно я ничего не весила.
— Куда? — выдохнула я, обвивая руками его шею.
— В спальню, — ответил он, шагая к лестнице. — В мою спальню.
Я была в шоке. Его спальня была запретной зоной. Святая святых, куда вход был заказан всем, кроме него. Он нес меня на второй этаж, и я чувствовала, как сильно бьется его сердце. Тук-тук-тук. Как молот.
Он ногой открыл дверь. Комната была погружена в мрак, только лунный свет из окна падал на пол. Строгая, мужская, темная комната. Огромная кровать, застеленная черным шелком. Запах его парфюма был здесь везде, он обволакивал.
Он опустил меня на покрывало и навис надо мной, уперев руки по бокам от моей головы. Его глаза горели в темноте.
— Ты уверена? — спросил он. В его голосе не было обычной самоуверенности. — Илинка, если мы начнем я не остановлюсь. Я буду брать тебя целиком, и ты больше не сможешь сказать, что это было насилие. Ты будешь моей сообщницей.
— Я уверена, — прошептала я. — Я хочу тебя, Кассиан.
Он выдохнул, словно сбросил гору с плеч, и началось. Это было не похоже ни на что, что было раньше. Это не было насилием, это не было наказанием, это была страсть. Одержимость, возведенная в абсолют. Он раздевал меня медленно, но жадно. Его взгляд скользнул по моему телу, как физическое касание, заставляя кожу гореть.
— Ты красивая, — прошептал он, снимая с меня платье. — Черт возьми, какая ты красивая. Ты моя погибель, Цветок.
Я дрожала под его взглядом. Я чувствовала себя самой желанной женщиной на свете. Он целовал мою шею, спускаясь ниже, к груди. Целовал каждый сантиметр кожи, словно пытался запомнить её вкус, выучить меня наизусть. Его руки были везде, горячие, властные, но внимательные. Он делал все, чтобы я сгорела. Он целовал мои соски, заставляя меня выгибаться дугой, его язык творил чудеса, спускаясь ниже, туда, где я пульсировала ожиданием.
— Кассиан... — стонала я, путаясь пальцами в его волосах.
Он снял свои джинсы, боксеры. Он был великолепен в своей наготе. Мощный, шрамированный, возбужденный до предела. Он навис надо мной, раздвигая мои ноги коленями. Он вошел в меня. Медленно. Глядя в глаза. Заполняя собой каждый миллиметр.
— Смотри на меня, — шептал он. — Только на меня. Забудь всех. Есть только я.
Это было глубоко. Это было интимно до боли в сердце. Мы двигались в одном ритме. Дышали одним воздухом. Он говорил мне вещи, от которых кружилась голова. Грязные, откровенные вещи, но в его устах они звучали как молитва.
— Ты такая узкая. Ты сводишь меня с ума, Цветок. Я хочу остаться в тебе навсегда. Ты моя, слышишь? Моя.
Он был одержим мной. Я чувствовала это в каждом толчке, в каждом поцелуе, и я отвечала ему тем же. Я любила его в этот момент, любила вопреки всему. Вопреки логике, вопреки памяти, вопреки смерти. Мы достигли пика вместе, взорвавшись, рассыпавшись на искры. Он упал на меня, тяжелый, мокрый и какой-то родной.
Мы лежали в тишине, сплетенные в клубок конечностей. Я положила голову ему на грудь, слушая, как успокаивается его сердце, которое минуту назад готово было выпрыгнуть. Я была счастлива. Впервые за эти месяцы я была по-настоящему счастлива.
— Это был лучший вечер, — прошептала я, водя пальцем по его татуировке на груди — голове мавра. — Знаешь, это кажется сном, паранормальным явлением. Ты, я, глинтвейн, кровать...
Он вдруг ущипнул меня за бок.
— Ай! — я дернулась. — За что?
Он тихо, хрипло рассмеялся в темноте.
— Видишь? Больно, значит, не сон. Ты здесь, со мной мной, в моей кровати.
Я улыбнулась, закрывая глаза. Мне было так хорошо, что хотелось, чтобы эта ночь длилась вечно.
— Давай иногда делать такие вечера? — спросила я сонно, прижимаясь к нему теснее. — Просто... быть нормальными. Без войны, без мести, только мы.
Он не ответил. Тишина затянулась, она стала какой-то вязкой. Я слегка стукнула его кулаком в грудь.
— Эй! Скажи, что повторим.
Я не видела его лица в темноте. Но я почувствовала, как он напрягся всем телом.
— Повторим, — сказал он наконец. Его голос прозвучал глухо, словно через силу, словно каждое слово давалось ему с болью. — Обязательно повторим, Цветок.
Я улыбнулась, успокоенная его ложью.
— Хорошо.
Сон накрыл меня теплым одеялом. Я заснула в объятиях своего убийцы, своего любовника, своего дракона, веря, что сказка может иметь счастливый конец.
А Кассиан лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Он сжимал меня в объятиях, запоминая мое тепло.