40.
То, что я прошептала сама себе пару часов назад в темном коридоре особняка де Валуа про корону, упавшую в грязь было чушью. Это говорил адреналин, смешанный с шоком и уязвленным самолюбием. Это говорила маленькая девочка, которая увидела, как её любимую куклу отдали другой.
Сейчас, сидя в кресле частного джета, летящего над ночной Францией, я поняла одну простую, звенящую истину: моя корона никуда не падала. Я прибила её гвоздями к своей голове, прямо через кость, в мозг. И теперь, чтобы снять её, придется снести мне голову.
Салон самолета напоминал театр абсурда, разыгрываемый в декорациях роскоши. Бежевая кожа, красное дерево, приглушенный свет, и мы трое актеров в пьесе, у которой нет счастливого финала. Кассиан сидел напротив, вальяжно раскинувшись в кресле, с бокалом виски в руке. Он выглядел... удовлетворенным, как сытый лев, который только что загрыз антилопу и теперь лениво облизывает лапы. Он не чувствовал вины, в его мире, в его искаженной системе, он был прав. Я никто, красивая вещь без права голоса, а он хозяин, который может трахать кого хочет и когда хочет.
Рядом с ним, буквально вися на его плече, сидела Аделин. Она сияла, светилась, как начищенный медный таз. Её платье было помято, помада размазана — следы их бурной «встречи» в малой гостиной. Она специально не приводила себя в порядок, нося эти метки как ордена. Она смотрела на меня с торжеством победительницы, которая наконец-то заняла трон.
— Кассиан, дорогой, налей мне еще, — промурлыкала она, касаясь его колена рукой с безупречным маникюром. — Я так устала... Ты меня вымотал.
Кассиан молча плеснул ей шампанского. Он даже не смотрел на неё, его тяжелый, мрачный взгляд был прикован ко мне. Он ждал. Ждал слез, истерики. Ждал, что я начну кидаться бокалами или умолять его объяснить, почему он так поступил.
Он ждал реакции живого человека, которому сделали больно. Но я была мертва. Та часть меня, которая дрожала от его прикосновений, которая искала в нем защиту, которая, о боже, начала испытывать к нему что-то похожее на привязанность, эта часть сдохла там, в дверях той комнаты.
Я медленно перевернула страницу глянцевого журнала, даже не вчитываясь в текст.
— Стюардесса, — позвала я спокойным, ровным голосом.
Девушка в форме тут же материализовалась рядом.
— Да, мадемуазель?
— Будьте добры, бокал ледяного «Krug», и клубнику, если есть.
Кассиан прищурился, Аделин фыркнула.
— Шампанское? — протянула она ядовито. — Разве прислуге полагается пить хозяйское шампанское? Я думала, твой удел — вода и хлеб.
Я приняла бокал от стюардессы, вдохнула аромат пузырьков и медленно, с наслаждением сделала глоток. Затем перевела взгляд на Аделин. Я смотрела на неё не как на соперницу, а как на говорящую мебель.
— Наслаждайся моментом, милая, — сказала я с ледяной улыбкой. — Ты сегодня хорошо поработала. Матрасом быть утомительно, я полагаю?
Лицо Аделин пошло пятнами.
— Как ты смеешь... Кассиан! Ты слышишь, что она говорит?!
— Я говорю правду, — я пожала плечами, возвращаясь к журналу. — Ты получила свои пять минут славы. Стерла колени, поцарапала обои. Надеюсь, он заплатил тебе сверхурочные.
— Заткнись, — рыкнул Кассиан. Но он смотрел на меня с удивлением. Это была не та реакция, на которую он рассчитывал.
Аделин, чувствуя поддержку Босса, решила добить меня.
— Ты просто завидуешь, — прошипела она, наклоняясь ко мне. От неё пахло его потом. — Ты видела, как он меня брал? Ты видела, как он смотрел на меня? Он никогда не будет смотреть так на тебя. Ты для него — обуза, дочь врага, а я женщина, которая знает, как доставить ему удовольствие. Он сказал, что я узкая, что я горячая, что я лучшая...
Я захлопнула журнал. Громкий хлопок заставил Аделин заткнуться. Я медленно отложила его на столик, поставила бокал и посмотрела на Кассиана. Прямо в его серые, холодные глаза. В моем взгляде не было боли, там была брезгливость. Такая глубокая и искренняя, что он невольно выпрямился в кресле.
— В чем дело? — спросил он грубо. — Тебе не нравятся подробности? Ты сама напросилась, сама ведь пошла за мной.
— Правду? — я тихо рассмеялась. — Кассиан, ты жалок.
Тишина в салоне стала абсолютной. Даже гул двигателей, казалось, стих. Аделин открыла рот, но не издала ни звука. Сказать такое Боссу в лицо про людях...
— Что ты сказала? — его голос понизился до опасного шепота.
— Я сказала, что ты жалок, — повторила я, чеканя каждое слово. — Ты хотел меня унизить? Ты хотел показать мне мое место? Поздравляю, ты показал. Ты показал, что твое место в грязи.
Я встала. Пространство было небольшим, но мне хватило места, чтобы возвышаться над ними обоими.
— Короли, Кассиан, — произнесла я с презрением, глядя на него как на нашкодившего пса, — не трахают прислугу на глазах у Королевы. Они не опускаются до того, чтобы использовать дешевые замены, лишь бы доказать свою власть. Ты думал, что разобьешь мне сердце? Ты просто доказал, что ты дворняга. Обычный, похотливый кобель, который не может держать член в штанах.
— Сядь, — прорычал он, и его рука дернулась, словно он хотел ударить меня. — Ты забываешься, ты здесь никто, ты не королева. Ты просто дочь трупа.
— А ты сын шлюхи, — парировала я мгновенно. Это был запрещенный прием, удар ниже пояса, но мне было все равно. — И сегодня ты доказал, что яблоко от яблони недалеко падает. Твой отец был прав, грязь у тебя в крови.
Его лицо побелело, глаза потемнели до черноты.
— Я убью тебя, — выдохнул он.
— Давай, — я развела руками. — Сделай это, прямо здесь при своей подстилке. Это будет достойным завершением вечера. Но ты не сделаешь этого, потому что я единственное настоящее, что есть в твоей жизни. А всё остальное... — я кивнула на Аделин, — это суррогат.
Я взяла свой бокал, допила шампанское и аккуратно поставила его на стол.
— А теперь, если вы меня извините, я пойду в хвост самолета. Здесь слишком воняет лицемерием и дешевым сексом. Я не сплю с собаками, Кассиан, и я не дышу с ними одним воздухом.
Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как его ярость прожигает мне спину. Я ждала, что он кинется за мной, схватит за волосы, ударит. Но он сидел неподвижно. Я разбила его сценарий. Он хотел видеть жертву, а увидел судью.
Остаток полета прошел в тишине. Аделин больше не смела открыть рот, подавленная мрачной аурой Кассиана, который пил виски стакан за стаканом, глядя в темноту иллюминатора.
Когда мы приземлились на Корсике, уже светало. Кортеж доставил нас в особняк. Аделин выскочила из машины первой, пытаясь сохранить остатки достоинства, и исчезла в направлении служебного крыла. Кассиан вышел медленно, тяжело, как старик. Я вышла последней. Я не стала ждать его указаний, просто пошла в дом.
Он догнал меня в холле и схватил за локоть.
— Куда ты собралась? — его голос был хриплым, уставшим.
— В свою комнату, куда же ещё.
— Мы не закончили, — он попытался притянуть меня к себе, но я стояла как каменная статуя.
— Мы закончили ещё вчера, Кассиан. Ты сделал свой выбор, теперь живи с ним.
Я выдернула руку и поднялась по лестнице. Я вошла в свою спальню, дверь была открыта, как и всегда.
Я не стала плакать. Я сняла бриллиантовый ошейник и бросила его на пол, он звякнул, ударившись о паркет. Сняла черное платье и приняла душ, смывая с себя Париж, Адриана, Аделин и Кассиана. Надела простую пижаму, и легла спать. Впервые за долгое время я спала без сновидений. Мое сердце замерзло, и в этом ледяном панцире было спокойно.
Прошло два дня. Два дня я жила в режиме призрака. Я не запиралась, не пряталась, я вела себя так, словно Кассиана Сальтери не существовало в природе. Я просыпалась, завтракала в столовой, одна, или с Эммой на кухне, читала книги. Потом шла в оранжерею, это было мое единственное убежище. Оранжерея стала моим королевством.
Я пересаживала цветы, обрезала сухие ветки, рыхлила землю. Я напевала себе под нос, погружаясь в работу. Руки были в земле, под ногтями грязь, но мне было плевать. Я чувствовала себя живой только здесь, среди молчаливых растений.
Кассиан сходил с ума, я видела и чувствовала это. Он ходил по дому, как тигр в клетке, искал повода для ссоры, ждал моей реакции. Он приходил в столовую, когда я ела, садился напротив и сверлил меня взглядом.
Я спокойно ела, глядя сквозь него.
— Передай соль, — просила я вежливо, как просят официанта.
Он передавал, сжимая солонку так, что она трещала. Он пытался заговорить и пытался задеть меня.
— Ты выглядишь бледной. Тебе не хватает моего внимания?
— Мне хватает кислорода, — отвечала я, переворачивая страницу книги.
Его бесило мое спокойствие, бесило, что я не ревную, не плачу, не умоляю. Я стала для него зеркалом, в котором он видел свое ничтожество.
На третий день он не выдержал. Я была в оранжерее, стояла на коленях перед кустом гортензии, подрезая ветки. На мне были старые джинсы и мужская рубашка, завязанная узлом на талии. Волосы собраны в пучок, из которого выбивались пряди. Я напевала какую-то французскую песенку, которую слышала на балу.
Дверь оранжереи распахнулась. Кассиан. Он вошел, и атмосфера сразу изменилась, воздух стал тяжелым. Он был зол и был на грани. Он подошел ко мне, нависая тенью.
— Тебе весело? — спросил он. — Поёшь?
Я не прекратила работу. Щелк-щелк секатором.
— Растения любят музыку, Кассиан. Они растут лучше, когда вокруг гармония, а не истерики.
— Истерики? — он схватил меня за плечо и рывком поднял на ноги, развернул к себе. — Ты называешь это истерикой? Ты игнорируешь меня в моем собственном доме! Ты ходишь как тень, как будто меня нет!
— А тебя и нет, — я посмотрела ему в глаза. — Для меня ты перестал существовать в тот момент, когда я увидела твою задницу, дергающуюся между ног твоей секретарши.
Его лицо перекосило.
— Ты ревнуешь, — выплюнул он. — Признай это. Ты бесишься, потому что я трахнул её, а не тебя.
— Я брезгую, — поправила я мягко. — Я видела мужчину, который настолько не уверен в своей власти, в своей мужественности, что ему нужно трахнуть ассистентку в соседней комнате, чтобы самоутвердиться. Чтобы доказать мне, что он свободен. Это было жалко, Кассиан, это было поведение обиженного мальчика, а не Босса.
— Замолчи. — он встряхнул меня. — Я сделал это, чтобы поставить тебя на место. Чтобы ты не думала, что ты особенная!
— У тебя получилось, — кивнула я. — Я поняла, что я не особенная, поняла, что я просто очередное тело в твоем списке. И именно поэтому мне стало скучно. Ты скучный, Кассиан. Ты предсказуемый, ты просто садист с комплексами.
Он задохнулся от ярости. Его рука сжалась на моем горле.
— Скучный? — прошипел он. — Я могу убить тебя прямо сейчас. Я могу сделать с тобой такое, что ты будешь молить о смерти.
— Давай, — я даже не моргнула. — Убей, это единственное, что ты умеешь хорошо делать. Ломать, убивать, портить жизнь.
Я подняла руку и коснулась его груди, там, где билось его бешеное сердце.
— Но ты не убьешь меня. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что я единственная, кто не боится тебя. Единственная, кто говорит тебе правду, и ты зависим от этого. Ты зависим от меня, Кассиан, ты ищешь моего взгляда, моей реакции. А я... мне все равно.
Я убрала руку.
— Я больше не претендую на роль твоей женщины, — сказала я твердо. — Это место занято призраками и шлюхами. Я пас. Я буду твоим советником, если потребуется, буду переводить тебе документы, но в постель ко мне не лезь. Меня тошнит от тебя, физически тошнит.
Кассиан отпустил меня. Он отступил на шаг, глядя на меня с смесью ужаса и восхищения. Он никогда не слышал «нет» в такой форме, не как мольбу, а как факт.
— Ты моя, — прорычал он, но в его голосе не было прежней уверенности. — Ты принадлежишь мне. Если я захочу, я возьму тебя, здесь и сейчас, на этой земле.
— Вперед, — я развела руки в стороны, роняя секатор. — Трахай, изнасилуй меня. Трахай труп, маньяк. Потому что я даже звука не издам. Я буду лежать и смотреть в потолок, и думать о списке покупок. Ты получишь тело, но ты потеряешь всё остальное. Ты останешься один, совсем один.
Он смотрел на меня. Его грудь тяжело вздымалась. Он сжал кулаки так, что вены вздулись. Он хотел меня, я видела это. Но он не мог взять меня такой равнодушной, холодной, мертвой внутри. Ему нужен был мой огонь, моя ненависть и моя страсть. А я забрала это у него.
— Ты... — он не нашел слов.
Он развернулся и ударил кулаком по стволу пальмы. Дерево содрогнулось.
— Будь ты проклята, Илинка Ферару, — прорычал он. — Будь ты проклята!
Он вылетел из оранжереи, хлопнув дверью так, что стекла зазвенели. Я осталась стоять среди цветов.
Мои ноги подкосились, и я медленно опустилась на землю, прямо в грязь. Меня трясло. Это была самая опасная игра в моей жизни, я ходила по лезвию ножа, я провоцировала зверя, который мог разорвать меня в клочья. Но я выиграла этот раунд. Я лишила его главного оружия — моего страха и моего желания.