41.
Вечер опускался на побережье не мягкими сумерками, а тяжелым, бархатным занавесом, отрезающим нас от остального мира. Дом, обычно наполненный тихим гулом систем жизнеобеспечения и редкими шагами прислуги, сегодня вибрировал от напряжения. Это была не та нервозная суета, которая царила перед балом у Адриана. Нет, сегодня воздух был наэлектризован чем-то более весомым, опасным и древним. Это было давление чистой власти.
Я стояла у окна в своей комнате, глядя, как к воротам особняка один за другим подъезжают черные, наглухо тонированные кортежи. «Мерседесы», «Ауди», «Роллс-Ройсы», это были не просто машины — это были капсулы смерти, перевозящие людей, которые вершили судьбы Франции росчерком пера или нажатием курка. Кассиан сказал мне, что сегодня состоится совет. Не сходка бандитов в прокуренном подвале, а встреча Боссов, тех, кто держит в кулаке Марсель, Лион, Бордо и Тулон. Тех, кто присягнул на верность Сальтери еще при его отце.
Дверь моей комнаты открылась без стука. Я не вздрогнула, уже привыкла к тому, что границы моего личного пространства стерты ластиком его вседозволенности.
Кассиан вошел, неся в руках чехол с одеждой. Он уже был одет к ужину, черный костюм-тройка, сшитый на заказ, подчеркивал ширину плеч и хищную грацию движений. Белоснежная рубашка, запонки из оникса, идеально уложенные волосы. Он выглядел как монарх, готовый принять вассалов — или казнить их. Но его глаза... В них все еще плясали тени той ночи, когда он прижимал к стене Аделин. Я помнила этот взгляд, помнила каждый звук, и это воспоминание стояло между нами ледяной стеной, которую я возвела сама, чтобы не сойти с ума от боли.
— Одевайся, — произнес он, бросая чехол на кровать. Его голос был ровным, деловым, лишенным каких-либо эмоций. — У тебя двадцать минут.
Я медленно подошла к кровати и расстегнула молнию чехла. Внутри было платье, на этот раз не было ни вульгарных вырезов, ни прозрачных тканей, ни намека на роль элитной куртизанки, которую он заставлял меня играть перед Адрианом. Это было платье из тяжелого, темно-синего бархата, почти черного в сумерках. Глухой ворот, длинные рукава, юбка в пол, струящаяся тяжелыми складками. Оно было строгим, закрытым, почти монашеским, но в этой строгости читалась такая подавляющая роскошь и статус, что у меня перехватило дыхание. Это было платье не для любовницы, это было платье для хозяйки дома.
— Почему это? — спросила я, проводя пальцами по мягкому ворсу. — Ты не хочешь, чтобы твои друзья видели товар лицом?
Кассиан подошел ко мне. Он остановился на расстоянии вытянутой руки, не нарушая моих границ, но его аура все равно давила на меня, заставляя кожу покрываться мурашками.
— Сегодня за столом не будет друзей, Илинка, — сказал он, и в его голосе прозвучали металлические нотки. — Там будут волки. Старые, матерые звери, которые строили эту империю вместе с моим отцом. Они помнят времена, когда твой отец был для нас врагом номер один, для них ты не просто женщина, ты дочь Георге Ферару. Гнилая кровь, отродье того, кто убил мою жену.
Я подняла на него взгляд. Его слова били больно, напоминая о моем происхождении, но я научилась держать удар.
— И ты боишься, что они меня съедят?
Кассиан усмехнулся. Это была не добрая улыбка. Это был оскал хищника, уверенного в своей силе.
— Я боюсь, что мне придется убить кого-то из них, если они забудутся. А я не люблю менять кадры, это вредит бизнесу.
Он протянул руку и коснулся моего подбородка, заставляя смотреть ему прямо в глаза.
— Слушай меня внимательно. Ты сядешь по правую руку от меня, это место почета. Ты не будешь сама себе наливать вино как обычно, не будешь улыбаться, не будешь опускать глаз. Если ты покажешь страх, если ты дрогнешь хоть на секунду они сожрут тебя морально. Ты должна сидеть так, будто ты родилась на этом троне, а они пришли просить твоей милости.
— Я поняла, — тихо ответила я.
— Надеюсь, — он убрал руку, но тепло его пальцев осталось на моей коже, как ожог. — Одевайся. Я жду внизу.
Он вышел, оставив меня наедине с бархатом и своими мыслями. Я ненавидела его за то, что он сделал с Аделин, презирала его за то, как он использовал людей, убеждала себя, что он мне безразличен, что он просто мой тюремщик. Но почему тогда, когда он смотрит на меня с этой собственнической уверенностью, мое сердце начинает биться в бешеном ритме? Почему я чувствую себя в безопасности только рядом с тем, кто является источником всех моих бед? Эти чувства были запретными, грязными, неправильными. Я не имела права чувствовать что-то к убийце моих родителей, к человеку, который изменяет мне на моих глазах, хотя мы даже не пара.
«Ему плевать на тебя, — сказала я своему отражению, застегивая пуговицы на спине. — Ты для него способ доказать свою власть. Не забывай об этом».
Когда я спустилась в холл, Кассиан уже ждал меня у подножия лестницы. Увидев меня в этом платье, он на секунду замер. Его взгляд скользнул по моей фигуре, затянутой в бархат, по строгой прическе, по высокой шее. В его глазах вспыхнул темный огонь удовлетворения. Я выглядела именно так, как он хотел: недоступной, холодной и безумно дорогой. Он молча предложил мне локоть и я положила руку на его предплечье. Мы подошли к дверям столовой, охрана распахнула створки.
Зал был погружен в полумрак. Горели свечи в массивных канделябрах, отбрасывая длинные тени на стены, увешанные гобеленами. Длинный стол из темного дуба был сервирован с королевской роскошью: серебро, хрусталь, фарфор. Вокруг стола стояли мужчины, десять человек. Это были не те лощеные пижоны, которых я видела на бале у Адриана, это были глыбы. Мужчины, чьи лица напоминали карты боевых действий — шрамы, глубокие морщины, жесткие взгляды. От них пахло властью, сигарами и старой кровью.
Когда мы вошли, разговоры стихли мгновенно. Все взгляды устремились на нас. Я почувствовала волну ненависти, которая ударила в меня, как физическая взрывная волна. Они смотрели на Кассиана с уважением, граничащим с благоговением, но на меня они смотрели с холодным, неприкрытым презрением. Я была для них ошибкой, пятном на репутации Босса, дочерью врага, которую следовало задушить в колыбели, а не сажать за стол.
Кассиан накрыл мою ладонь своей рукой, сжав пальцы. Этот жест был собственническим, но он дал мне опору.
— Господа, — произнес он, и его голос заполнил каждый уголок огромного зала. — Прошу садиться.
Мы прошли во главу стола. Кассиан отодвинул мне стул по правую руку от себя. Я села, чувствуя, как бархат платья шуршит по дереву, спину держала прямой, как струна, подбородок высоко. Я не отвела взгляда ни от одного из них. Кассиан сел во главу, Роэль занял место слева.
Ужин начался. Слуги бесшумно разносили блюда, наливали вино, но еда мало кого интересовала. Начались разговоры, и это были не светские беседы. Я слушала, и с каждой минутой мои глаза открывались все шире, хотя я старалась сохранять маску безразличия. Они обсуждали не наркотики на углах и не проституток, они обсуждали политику страны.
— Министр внутренних дел просит увеличить долю за прикрытие трафика через туннель под Ла-Маншем, — говорил грузный мужчина с лицом бульдога, которого звали Жак, он отвечал за Лион. — Говорит, риски выросли.
— Передай ему, что если он не закроет рот, я опубликую фото, где он нюхает кокаин с задницы несовершеннолетней, — спокойно ответил Кассиан, отрезая кусок стейка. — У нас есть рычаги давления. Мы не платим лишнего.
— Судья в Бордо заартачился по делу наших ребят, — вступил другой, сухой старик с крючковатым носом. — Хочет дать реальные сроки.
— Замените судью, — Кассиан даже не поднял глаз от тарелки. — Не мне вас учить. Несчастный случай, сердечный приступ, компромат, к утру дело должно быть закрыто за отсутствием улик.
Я слушала и понимала: масштаб личности человека, сидящего рядом со мной, был пугающим. Мой отец был силен, он был королем своего региона, но Кассиан... Кассиан был государством в государстве. Полиция, суды, министры все они были пешками на его доске. Он не просто нарушал закон, он был законом. И этот человек, который решал судьбы министров между глотками вина, держал меня в своем доме. Эта мысль вызывала головокружение.
Напряжение за столом нарастало. Вино развязывало языки. Один из гостей, сидевший напротив меня, не сводил с меня тяжелого, ненавидящего взгляда. Анри. Я запомнила его имя. Кассиан говорил о нем вскользь. Старый друг семьи, суровый корсиканец, который знал Кассиана с пеленок. Он был верен Сальтери до мозга костей, и именно поэтому его ненависть ко мне была самой чистой.
Он опрокинул очередной бокал красного вина и с грохотом поставил его на стол.
— Хорошее вино, — прохрипел он. — Ариадна любила такое, помнишь, Кассиан? Она всегда выбирала лучшие винтажи. Святая была женщина, светлая.
При упоминании имени жены Кассиан замер. Его нож скрежетнул по тарелке. В зале повисла тишина. Все понимали, что Анри ходит по лезвию бритвы.
— Мы здесь, чтобы обсудить дела, Анри, — тихо сказал Кассиан. — Не вороши прошлое.
— Прошлое? — Анри усмехнулся, и его взгляд впился в меня. — Прошлое сидит рядом с тобой, Босс. Дышит, ест твой хлеб, пьет твое вино. Как ты можешь? Как ты можешь смотреть на неё и не видеть кровь Ариадны на её руках?
Я сжала ножку бокала так, что побелели пальцы. Мне хотелось вжаться в стул, исчезнуть. Но я помнила приказ Кассиана: «Не опускай глаз».
Поэтому смотрела на Анри прямо и холодно.
— Она не отвечает за грехи отца, — голос Кассиана стал ниже, в нем зазвучала угроза. — Тема закрыта.
— Нет, не закрыта! — Анри ударил кулаком по столу. — Я держал тебя на руках, когда ты был ребенком, Кассиан. Я учил тебя держать нож, я имею право говорить. Это... — он ткнул в мою сторону пальцем с толстым золотым перстнем, — это ошибка! Гнилая кровь, цыганское отродье. Она предаст тебя, как её отец предал наши законы. Ей место в подвале, на цепи, а не за столом господ. Ты оскверняешь память жены, сажая эту подстилку на её место!
Зал замер. Охрана у стен напряглась, положив руки на оружие. Это было непростительное оскорбление. Анри назвал меня подстилкой, он усомнился в решениях Босса.
Я посмотрела на Кассиана. Он был абсолютно, неестественно спокоен. Он аккуратно положил вилку, взял салфетку и промокнул губы. Медленно повернул голову к Анри.
— Анри, — произнес он мягко, почти ласково. — Ты много сделал для семьи. Я помню это и уважаю твою седину.
Анри победно улыбнулся, думая, что его послушали.
— Но ты забыл одно правило, старый друг, — продолжил Кассиан, и его голос изменился, став острым, как скальпель. — Я. Не. Ошибаюсь.
Кассиан взял со своей тарелки нож для стейка, острый, с зазубренным лезвием, тяжелой рукояткой. В одно неуловимое, смазанное движение он встал. Он не замахнулся, он просто перегнулся через угол стола и с чудовищной силой вогнал нож в кисть Анри, которая лежала на скатерти.
Хруст.
Звук металла, пробивающего плоть и кости, и глухой удар острия о дубовую столешницу. Нож прошел насквозь, пригвоздив руку старого корсиканца к столу.
— А-а-а-ах! — Анри зарычал. Не закричал, а именно зарычал от боли и шока, пытаясь дернуть руку, но нож держал крепко.
Кровь брызнула на белую скатерть, расцветая алым маком. Капли долетели до тарелок соседей. Охрана дернулась, направляя автоматы, но Кассиан поднял левую руку, останавливая их.
— Сидеть! — рявкнул он остальным боссам, которые начали вскакивать.
Кассиан обошел стол и встал рядом с Анри, который, бледный и потный, смотрел на свою пробитую руку. Кассиан наклонился к нему, опираясь руками о спинку его стула, его лицо было в сантиметрах от лица старика.
— Эта рука, — прошептал Кассиан, — держала меня, когда я был ребенком. Поэтому ты жив и поэтому я не перерезал тебе глотку прямо сейчас.
Он перевел взгляд на меня. Я сидела, не шелохнувшись, хотя внутри все дрожало.
— Запомни, Анри, и запомните все, — Кассиан обвел взглядом притихший зал. — Эта женщина моя, её кровь теперь моя забота. Любое слово против неё это слово против меня. Любой косой взгляд в её сторону это вызов мне. В следующий раз, Анри, если ты откроешь свой рот, чтобы извергнуть дерьмо в её адрес, я вырежу тебе язык и скормлю собакам. Ты меня понял?
Анри тяжело дышал, глядя на Босса мутными от боли глазами. Он увидел в глазах Кассиана ту самую бездну, которую боялся.
— Я... я понял, Босс, — прохрипел он. — Прости. Бес попутал.
Кассиан кивнул. Реским движением он выдернул нож из руки Анри, кровь хлынула сильнее. Кассиан бросил окровавленный нож на тарелку. Взял чистую льняную салфетку и бросил её Анри.
— Перевяжи и выпей вина. Ужин продолжается.
Он вернулся на свое место. Сел, спокойно взял бокал, сделал глоток.
— О чем мы говорили? Ах да, поставки через Марсель...
За столом повисла гробовая тишина. Никто не мог есть. Все смотрели то на Кассиана, то на Анри, который заматывал руку, то на меня. Все ждали моей реакции, они ждали, что «нежная цветочная девочка» упадет в обморок от вида крови. Что её вырвет, что она заплачет.
Я посмотрела на пятно крови, которое расплывалось по скатерти в полуметре от меня. Внутри меня было холодно. Я видела, как этот человек, Кассиан, защищал меня. Жестоко, кроваво, но защищал. Он поставил на кон авторитет перед старейшинами ради меня. Ради своей «вещи». И я должна была соответствовать. Я должна была быть достойной этой жестокости.
Я медленно взяла свой бокал с густым, темным вином, повернула голову к Анри, который был бледен как полотно.
— Надеюсь, рана заживет быстро, месье Анри, — произнесла я. Мой голос звучал ровно, спокойно, с легкой ноткой светской любезности, которая в этой ситуации звучала страшнее любой угрозы. — Мясо сегодня превосходное, было бы жаль пропустить десерт из-за такой... досадной мелочи.
Я поднесла бокал к губам и сделала глоток, не сводя с него глаз. По залу прошел шепот, Боссы переглянулись, в их взглядах исчезло презрение. Появилось удивление и страх. Они увидели, что я не жертва. Я такая же, как он. Я могу пить вино рядом с лужей крови и обсуждать десерт.
Я почувствовала на себе взгляд Кассиана. Он смотрел на меня, в его серых глазах полыхал дикий, животный, торжествующий огонь. Он был горд, он был в восторге.
Я прошла тест, приняла его мир, стала Королевой его личного ада.
Его рука скользнула под стол. Его горячая ладонь легла на мое колено, обтянутое бархатом, он сжал мою ногу сильно, властно, до боли. Это был знак. Знак высшего одобрения, знак обладания.
«Ты моя, — говорил этот жест. — И теперь они все это знают».
Я накрыла его руку своей ладонью и сжала в ответ.
Я не любила его. Я все еще думаю о них с Аделин. Но в этот момент, за этим столом, среди волков, мы были единым целым. Мы были парой чудовищ, которые правят этим кровавым балом. И я поняла, что пути назад нет. Я больше никогда не стану прежней Илинкой. Я срезана. Но срезанные цветы не всегда умирают, как думают люди. Иногда, если их поставить не в воду, а в формалин или яд, они становятся вечными. Они застывают в своей красоте, становясь твердыми и опасными.
Я посмотрела на Кассиана. Он был моим ядом, и он был моим единственным источником жизни в этом склепе.
Ужин продолжался. Анри, бледный, с бисеринками пота на лбу, пил вино здоровой рукой, стараясь не смотреть на окровавленную салфетку. Остальные Боссы говорили тише, с опаской косясь в мою сторону. В их глазах больше не было пренебрежения. Там был страх.
Они поняли. Я больше не была дочерью врага. Я не была вещью. Я по-настоящему была женщиной Дьявола, и я собиралась носить этот титул с гордостью, пока смерть не разлучит нас. А в этом доме смерть всегда сидела во главе стола, держа в руках бокал с красным вином.