37.
Три месяца. Девяносто два дня тишины, которая кричала громче любого взрыва. Две тысячи двести восемь часов, прожитых в вакууме боли, где каждый вдох давался с трудом, словно воздух в этом доме был отравлен памятью.
Я проснулась с этой датой, выжженной на подкорке. Сегодня была годовщина. Не та, которую празднуют с шампанским и смехом, а та, которую отмечают черной лентой на портрете и стаканом водки, выпитым залпом, не чокаясь. Ровно три месяца назад мой мир, пахнущий мамиными вишневыми пирогами и папиным дорогим табаком, превратился в груду оплавленного металла на парковке в Марселе.
Я лежала в постели, глядя в высокий, безупречно белый потолок своей «стеклянной тюрьмы», и ждала слез. Я прислушивалась к себе, ища ту привычную, раздирающую боль, которая обычно накатывала по утрам. Я пыталась вызвать в памяти их лица — маму, смеющуюся над какой-то глупостью, папу, сидящего в плетеном кресле в саду...
— Илинка, принеси мне секатор, детка, эти розы совсем одичали. — прошелестел в памяти его голос.
Но слез не было. Мои глаза оставались сухими, как выжженная солнцем пустыня. Резервуар горя опустел, оставив на дне только сухой, колючий осадок из ненависти и холодного, циничного расчета. Я скучала по ним так сильно, что это ощущалось физической ампутацией, но это была тупая, ноющая боль заживающего шрама, а не открытая рана.
Их больше нет. Их убил человек, в чьем доме я живу, чью еду я ела, чьим телом я, к своему стыду и ужасу, наслаждалась на кухонном столе.
Я знала правду, Кассиан позаботился об этом, швырнув мне в лицо полицейские отчеты, как кости собаке. Мой папа, мой герой, мой «Барон», убил беременную женщину. Он уничтожил жену Кассиана и его нерожденного сына ради бизнеса, ради устрашения. Это знание отравляло мою скорбь, превращая светлую память в яд. Я любила отца, но я больше не могла считать его святым, он был убийцей, он играл в игры с дьяволом и проиграл, утянув за собой маму и меня.
В голове всплыли слова Кассиана, сказанные вчера за ужином, холодные и безжалостные, как приговор:
«У вещей нет будущего, Илинка. У них есть срок годности. Пока ты меня развлекаешь, пока ты теплая, красивая и отзывчивая — ты живешь здесь, ты ешь мою еду, спишь на моих простынях. Но когда ты мне надоешь или когда ты станешь слишком проблемной я придумаю тебе применение. Может, отдам в бордель, а может, оставлю как чучело в назидание другим».
Срок годности. Я была для него игрушкой, развлечением, способом заглушить его собственную боль. И как любая игрушка, я рано или поздно надоем. Я стану скучной, предсказуемой, сломанной, и тогда он избавится от меня, вышвырнет на помойку, как ненужный хлам.
«Нет, — прошептала я в тишину комнаты, чувствуя, как внутри просыпается незнакомая, злая сила. — Я не позволю».
Я встала и подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела бледная тень той Илинки, которой я была.
«Ты жалка, — сказала я своему отражению, и мой голос звучал чужим. — Ты сидишь и ждешь, когда тебя спасут или убьют. Ты надеешься на чудо, на Адриана, на Бога, но чудес не бывает. В этом доме Бог один, и его зовут Кассиан Сальтери. И если ты хочешь выжить, ты должна перестать быть жертвой. Ты должна стать кем-то, кого нельзя просто так выбросить. Кем-то, кто станет неотъемлемой частью его жизни. Занозой, которую больно вытащить. Ядом, к которому он привыкнет».
Я должна стать сильнее, хитрее и жестче. Женщиной, которая смотрит в лицо дьяволу и улыбается, потому что знает: дьяволу тоже бывает одиноко.
Сегодня день траура. Но я не надену лохмотья кающейся грешницы — я надену доспехи. Гардеробная встретила меня запахом кожи и дорогой ткани. Кассиан заполнил шкафы вещами, которые должны были превратить меня в куклу — роскошные, кричащие о его богатстве платья, в которых я должна была украшать его интерьер. Я провела рукой по рядам вешалок, отбрасывая в сторону легкие шелка и пастельные тона. Мне нужно было что-то другое.
Мой выбор пал на черное платье-футляр. Это было не скромное одеяние вдовы, а наряд хищницы. Плотная ткань облегала тело, как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб, строгий воротник-стойка спереди создавал иллюзию неприступности, но вырез на спине, уходящий до самой поясницы, кричал об обратном. Элегантное, властное и сексуальное.
Я села за туалетный столик. Откуда-то в столике появилась косметика, видимо, Кассиану понравились мои красные губы на балу, по крайней мере, буду так думать. Я использовала минимум косметики, черная подводка — четкие, острые стрелки, делающие взгляд кошачьим. Темно-бордовая помада цвета запекшейся крови. Я собрала волосы в строгий, гладкий пучок на затылке, открыв шею и лицо. Никаких легкомысленных кудряшек, никакой мягкости. В уши я вдела длинные нити из белого золота с черными бриллиантами — подарок, найденный в шкатулке.
Я посмотрела на себя в полный рост. Илинка Ферару, папина дочка, исчезла, на меня смотрела незнакомка. Женщина, которая знает себе цену. Женщина, которая может перерезать горло и не поморщиться.
— С днем смерти, папа, — прошептала я, и губы скривились в горькой усмешке. — Надеюсь, тебе нравится мой наряд. Я иду на войну, которую ты начал.
Я вышла из комнаты, не прячась, не крадучись вдоль стен. Я шла по коридору, громко цокая каблуками, и этот звук эхом разносился по пустому дому. Слуги, попадавшиеся мне навстречу, шарахались в стороны, опуская глаза. Они почувствовали перемену, видели, что пленница больше не прячется по углам.
Я знала, где он. В это время он всегда был в своем кабинете — центре его паутины, откуда он дергал за ниточки, управляя половиной Франции. У массивной дубовой двери стоял охранник — новый, огромный амбал с бычьей шеей, которого я раньше не видела. Он преградил мне путь рукой, словно шлагбаумом.
— Босс занят. Мне велено никого не пускать.
Я остановилась и медленно подняла на него взгляд. Я смотрела на него так, словно он был пустым местом, досадной помехой на моем пути.
— Я не спрашивала разрешения, — произнесла я ледяным тоном, в котором не было ни капли страха. — Отойди.
Охранник опешил. Он привык к приказам, к грубой силе, но он не привык, чтобы «игрушка» говорила с ним с такой властностью.
— Мадемуазель, у меня строгий приказ...
— У тебя будет приказ застрелиться, если ты сейчас же не уберешь свою руку, — процедила я, не повышая голоса, но вкладывая в каждое слово сталь. — Ты знаешь, кто я? Я та, из-за которой твой хозяин перерезал глотку своему партнеру. Ты действительно хочешь проверить, на чьей стороне он будет, если я устрою скандал прямо здесь и сейчас?
Он замялся. В его глазах мелькнуло сомнение, смешанное со страхом. Я воспользовалась этим моментом, просто шагнув вперед и толкнув тяжелую створку двери, не дожидаясь, пока он опомнится.
Кабинет Кассиана был пропитан запахом власти — смесью кожи, старых книг, сигарного дыма и дорогого алкоголя. Темные шторы были задернуты, создавая интимный полумрак, в котором горела только настольная лампа, выхватывая из темноты его лицо. Кассиан сидел за столом, погруженный в чтение документов. Он был в белой рубашке, галстук ослаблен, рукава закатаны, открывая сильные предплечья. Он выглядел уставшим, но сосредоточенным, как полководец над картой боевых действий.
Услышав звук открываемой двери, он поднял голову, его брови сошлись на переносице в недовольной гримасе. Он ожидал увидеть Роэля или охрану, но увидел меня.
Я не остановилась у порога, как провинившаяся школьница. Я вошла в комнату, чеканя шаг, чувствуя, как его взгляд скользит по моему платью, по открытой спине, по строгому пучку. Кассиан откинулся на спинку кресла, медленно снимая очки для чтения. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с интересом, но он промолчал, ожидая моего следующего хода.
Я прошла мимо его стола, даже не взглянув на него, и направилась прямо к барной стойке в углу комнаты. Там, в лучах подсветки, стоял графин с его любимым виски «Макаллан». Я взяла тяжелый хрустальный стакан, налила себе щедрую порцию.
Я чувствовала его взгляд на своей спине, он прожигал ткань платья, касаясь кожи, как физическое прикосновение. Я повернулась, сделала глоток, чувствуя, как жидкость обжигает горло, но не поморщилась. Тепло разлилось по венам, придавая еще больше уверенности. Я подошла к столу и села в кресло для посетителей, прямо напротив него. Закинула ногу на ногу так, что разрез платья открыл бедро почти до самого верха, демонстрируя гладкую кожу. Я откинулась назад, расслабленно, вальяжно, копируя его собственную позу хозяина жизни.
— Ты берега попутала, Цветок? — наконец произнес он. Его голос был низким, опасным, с нотками угрозы, от которой у любого другого подкосились бы ноги. — Или ты забыла, где находишься? Это мой кабинет, мой виски и мое кресло.
Я посмотрела на него поверх края стакана, слегка прищурившись.
— Я ничего не забыла, — ответила я спокойно, наслаждаясь его замешательством. — Я просто решила, что сегодня подходящий день, чтобы выпить. И сделать это в хорошей компании.
— С чего бы это? — он прищурился, изучая мое лицо. — Празднуешь что-то? День независимости?
— Поминки, — сказала я жестко, и улыбка исчезла с моего лица. — Сегодня ровно три месяца, как ты взорвал машину моих родителей. Три месяца, как я стала сиротой.
В кабинете повисла тишина, тяжелая, звенящая, как натянутая струна. Кассиан смотрел на меня, ожидая привычной реакции — истерики, слез, обвинений, криков. Он был готов к защите или нападению. Но я была спокойна. Ледяное спокойствие, которое пугало даже меня саму.
Я подняла стакан, словно произнося тост, глядя на янтарную жидкость, в которой отражался свет лампы.
— За моего отца, — сказала я громко и четко. — За Георге Ферару, великого человека, и великого ублюдка.
Брови Кассиана поползли вверх. Он явно не ожидал такого поворота.
— Ублюдка? — переспросил он с нескрываемым сарказмом. — Я думал, он святой мученик в твоих глазах, которого злой волк съел ни за что.
— Я любила его, — ответила я, не отводя взгляда. — Я до сих пор его люблю, Кассиан. Мне не хватает его смеха, его советов, наших вечеров в саду. Мне не хватает мамы, которая всегда знала, как меня утешить. Я скучаю по ним так, что иногда мне хочется выть от боли.
Я сделала паузу, встречаясь с ним взглядом, позволяя ему увидеть эту боль, но не слабость.
— Но я не слепая, я знаю, что он сделал. Он убил твою жену, убил твоего ребенка. Он начал эту войну, думая, что он бессмертен. Он подписал нам смертный приговор, когда решил сыграть с тобой в бога.
Я сделала глоток, чувствуя горечь на языке, которая смешивалась с горечью правды.
— Он был жестоким, был эгоистом. И он заслужил свою смерть. По законам вашего волчьего мира — он получил то, что посеял.
Кассиан молчал. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. В его глазах исчезла привычная насмешка, уступив место чему-то новому — вниманию, настороженности, уважению.
— Ты признаешь это? — спросил он тихо. — Ты признаешь, что твой отец был виновен?
— Я признаю факты, — кивнула я. — Ты ублюдок, потому что убил мою семью. Он ублюдок, потому что убил твою. Вы стоите друг друга, два монстра, которые грызли глотки ради власти и мести, не думая о последствиях. А я... я просто щепка, которая отлетела, когда лес рубили.
Я усмехнулась, чувствуя, как алкоголь развязывает язык.
— Я пью за то, что я выжила среди монстров. За то, что я всё ещё дышу, хотя по всем законам логики должна была сгореть в той машине или сгнить в твоем подвале. Я пью за свою живучесть.
Кассиан медленно встал из-за стола. Он обошел его и подошел ко мне, двигаясь бесшумно, как тень.
Я не шелохнулась, не отвела взгляд. Я сидела в его кресле, пила его виски и смотрела на него с вызовом.
Он остановился рядом, нависая надо мной, его тень накрыла меня. Он взял меня за подбородок, его пальцы были горячими и жесткими.
— Ты пьешь мой виски, — проговорил он, разглядывая мое лицо, мои накрашенные губы, мои стрелки. — Сидишь в моем кресле, как королева, и называешь меня ублюдком в моем же доме. Ты напрашиваешься на наказание, Илинка? Ты забыла, кто здесь хозяин?
— Хозяин? — я рассмеялась ему в лицо, отбрасывая его руку. — Ты сказал, что я вещь, что у меня есть срок годности, что ты выбросишь меня, когда я наскучу.
Я встала. Теперь мы были близко, я была на каблуках, но все равно мне приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.
— Так вот, Кассиан, я не хочу быть выброшенной. Я привыкла к роскоши, привыкла к этому дому и... черт побери, я привыкла к тебе.
Его глаза вспыхнули темным огнем.
— Привыкла ко мне? — переспросил он с недоверием. — К тому, кто держит тебя в плену? К убийце твоих родителей?
— Да, — твердо ответила я. — Я поняла правила твоей игры. Ты не любишь слабых, ты презираешь тех, кто ноет, тебе скучно с покорными овцами.
Я провела пальцем по лацкану его рубашки, чувствуя, как под тканью напрягаются его мышцы.
— Я больше не буду скучной, не буду жертвой, которая молит о пощаде. Я хочу жить. Я хочу быть рядом с тобой королевой, Кассиан.
Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела подумать. Это была наглость, граничащая с безумием.
Лицо Кассиана исказилось. В его глазах полыхнула ярость, смешанная с болью. Он резко перехватил мою руку, сжав запястье до хруста.
— Королевой? — прорычал он. — Ты хочешь занять место моей жены? Ты хочешь стать равной мне?
— Почему бы и нет? — я не отступила, хотя сердце бешено колотилось.
— Заткнись! — рявкнул он, отталкивая меня. — В этом доме была только одна королева, и она мертва! Её место никто не займет, слышишь? Тем более дочь того, кто её убил!
Он прошелся по кабинету, сжимая кулаки, словно пытаясь сдержать желание ударить меня или разнести мебель.
— Не забывайся, Илинка, — его голос стал ледяным, режущим. — Ты можешь носить дорогие платья, можешь пить мой виски, можешь даже спать в моей постели, когда я позволю. Но ты никогда не будешь мне равной. Ты пленница и моя игрушка. Ты здесь только потому, что я так решил. Знай свое место.
Его слова били наотмашь, пытаясь вернуть меня в грязь, откуда я осмелилась поднять голову. Но странно — они больше не ранили меня так сильно. Я видела за его гневом страх. Страх того, что я подбираюсь слишком близко, страх предать память Ариадны.
Я медленно и хищно улыбнулась.
— Это мы еще посмотрим, Кассиан, — сказала я тихо. — Ты говоришь, что я вещь, но вещи не имеют воли, а у меня она есть. Ты говоришь, что я пленница, но разве пленницы заставляют своих тюремщиков терять контроль?
Я подошла к нему снова, игнорируя его предупреждающий взгляд.
— Ты не видишь во мне королеву сейчас, ты видишь врага, видишь прошлое. Но я заставлю тебя увидеть будущее. Я стану той, без кого ты не сможешь дышать, стану твоей самой дорогой, самой сложной, самой невыносимой проблемой.
Кассиан смотрел на меня, и в его глазах ярость боролась с восхищением. Он ненавидел мою дерзость, но она заводила его. Он привык, что все перед ним пресмыкаются, а я стояла и бросала ему вызов.
Он схватил меня за талию и рывком притянул к себе.
— Ты играешь с огнем, девочка, — прошептал он, склоняясь к моему лицу. — Ты думаешь, если надела платье, накрасила губы и стала нести философский бред, то ты стала неуязвимой? Я могу сломать тебя одной рукой.
— Так ломай, — выдохнула я ему в губы. — Чего ты ждешь? Или ты боишься, что тебе понравится?
Он замер. Его дыхание опаляло мою кожу. Я чувствовала, как его тело напряглось, готовое к атаке, к поцелую, к удару, грань была тонка.
— Ты сумасшедшая, — выдохнул он.
— Я учусь у лучших, — парировала я.
Он резко отпустил меня, словно я обожгла его. Отошел к столу, налил себе виски и выпил залпом, не глядя на меня.
— Убирайся, — сказал он хрипло. — Иди в свою комнату, пока я не решил напомнить тебе твое место более наглядно.
Я поправила платье. Я не чувствовала себя проигравшей, я видела, как дрожат его руки, когда он наливал алкоголь. Я вывела его из равновесия.
— Хорошего дня, Кассиан, — сказала я с достоинством. — И помни: короны иногда достаются тем, кто умеет ждать.
Я вышла из кабинета, оставив его наедине с призраками и пустым стаканом. Я шла по коридору и улыбалась. Он сказал, что я никогда не буду королевой, но он ошибся. Я уже надела корону. Корону из битого стекла, боли и ярости, и я не сниму её, пока он сам не преклонит передо мной колено.
Война продолжалась, но теперь я была по уши вооружена.