29.
Утро в замке Сальтери не приносило облегчения. Оно вползало в комнату серым, пыльным призраком, неся с собой холод камня и запах застоявшегося времени. Я проснулась не от лучей солнца — здесь, в этой крепости, солнце казалось редким гостем, а от звенящей, неестественной тишины.
Я лежала на огромной кровати, утопая в подушках, которые все еще хранили запах Кассиана. Сандал, табак, мускус и едва уловимый металлический оттенок крови, этот запах пропитал меня насквозь за ночь. Я провела рукой по пустой половине постели, простыни были холодными, он ушел давно.
Воспоминания о прошлой ночи нахлынули волной, заставляя щеки вспыхнуть. То, как он прижимал меня к себе, то, как его тяжелая рука лежала на моей груди, словно кандалы, дарящие извращенное чувство безопасности. Мы спали как два зверя в одной норе, спасаясь от внешнего мира. Но утро расставило всё по местам: зверь ушел на охоту, а добыча осталась ждать своей участи.
Я села, кутаясь в одеяло. Тело болело, каждая мышца ныла после вчерашнего безумия, после ночи в жестких объятиях. Но это была боль живого человека, я выжила и дышала.
Щелчок дверной ручки заставил меня вздрогнуть, сердце подпрыгнуло к горлу. Кассиан? Он вернулся?
Дверь медленно, со скрипом, отворилась. Но на пороге стоял не он, в комнату вошел Сантино Сальтери, отец чудовища и само чудовище во плоти.
Он был одет в безупречный черный костюм старомодного кроя, жилетку, и опирался на свою трость с серебряным набалдашником в виде оскаленного черепа. Его седые волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб и глаза — те самые ледяные, серые глаза, которые я видела у Кассиана.
Он вошел без стука, по-хозяйски, как входит владелец в свой хлев, чтобы проверить скот. За его спиной маячили два охранника, но он жестом приказал им остаться в коридоре и закрыл дверь.
Мы остались одни. Я вжалась в спинку кровати, натягивая одеяло до самого носа, внутри все похолодело. Кассиан обещал, что никто не войдет, он поставил охрану у комнаты. Где же они? Неужели Сантино приказал им покинуть пост?
— Доброе утро, — проскрипел старик. Его голос был похож на звук, с которым лопата входит в гравий. — Надеюсь, ты выспалась в постели моего сына?
Он медленно прошел к креслу, стоящему у камина, и сел, положив трость на колени. Его взгляд скользил по мне, липкий, тяжелый, оценивающий. Он раздевал меня глазами, снимал кожу, взвешивал органы.
— Ты дрожишь, — заметил он с усмешкой. — Это хорошо. Страх это признак уважения, или понимания своего места.
— Где Кассиан? — спросила я, мой голос дрожал, но я старалась держать подбородок высоко. Я Ферару, я не должна показывать ему свою слабость.
— Кассиан занят, — Сантино махнул костлявой рукой. — Он решает вопросы безопасности и он слишком много времени тратит на то, чтобы охранять то, что не стоит охраны. Например, тебя.
Он замолчал, разглядывая меня, как диковинное насекомое под стеклом.
— Ты красива, — сказал он вдруг. — В тебе есть порода, цыганская, дикая, грязная, но порода. У тебя глаза, в которых можно утонуть и губы, которые созданы для лжи.
Я молчала, не зная, что ответить. Его комплименты звучали как угрозы.
— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — он подался вперед, и его лицо оказалось в полосе света. Я увидела сеть глубоких морщин, шрамов времени и жестокости. — Франческу, мою жену и мать Кассиана, она тоже была красивой, — продолжил Сантино, и его голос изменился. В нем появилась странная, болезненная нотка, ностальгия, смешанная с ядом. — Самая красивая женщина на Корсике. У неё были волосы цвета воронова крыла, как у тебя и кожа, белая, как мрамор. Я увидел её в казино, она была обычной официанткой, никем, пылью под ногами. Но она несла поднос с таким видом, будто несла корону.
Он посмотрел в окно, словно видел там не горы, а прошлое.
— Я дал ей всё. Я вытащил её из грязи, одел в шелка и бриллианты, построил для неё этот дом, положил к её ногам весь мир. Я любил её, девочка, я любил её так, как мужчина может любить только один раз в жизни — до безумия, до потери пульса. Я был готов вырезать сердце любому, кто косо на неё посмотрит.
Его пальцы сжались на набалдашнике трости так, что побелели костяшки.
— Но любовь это болезнь и слабость. Она не любила меня, она любила мои деньги, мою власть, но не меня. Она смотрела на меня, как на кошелек и как на тюремщика.
Он перевел взгляд на меня, и в его глазах вспыхнул злой огонь.
— Все женщины шлюхи, это закон природы. Вы продаете себя тому, кто даст больше, а когда получаете всё, вы начинаете скучать. Вам становится мало золотой клетки, вам хочется грязи, вам хочется острых ощущений.
— Не все такие, — прошептала я.
— Все! — рявкнул он, ударив тростью об пол. — Франческа была такой же! Я дал ей сына, он был моим наследником, нашей гордостью. Но она... она даже не смотрела на него, она видела в нем меня и ненавидела нас обоих.
Он встал и начал ходить по комнате, прихрамывая.
— Ей было скучно, ей хотелось страсти. Она уходила из дома, врала мне в глаза, говорила, что идет к подругам, в церковь, на благотворительные вечера. И я верил ей, я был слепцом, ослепленным любовью. Но мои люди...
Он остановился у кровати, глядя на меня сверху вниз.
— Кассиану было пять лет, маленький мальчик, который боготворил свою мать. В тот вечер она ушла, люди доложили, что она поехала не к подруге, она поехала в дешевый клуб на окраине, в гадюшник.
Он усмехнулся, обнажив зубы.
— Я взял сына с собой. Я хотел, чтобы он увидел мир таким, какой он есть, без прикрас. Мы ворвались туда, выбили дверь в приватную комнату.
Сантино замолчал, его дыхание стало тяжелым, хриплым. Кажется, он заново проживал тот момент.
— Она была там, моя королева, моя богиня. Она стояла на коленях перед каким-то смазливым барменом, перед ничтожеством. Она стонала, извивалась, давала ему то, что должна была давать только мне. Давала ему бесплатно, просто ради похоти.
Меня замутило. Я представила эту картину, пятилетний Кассиан, стоящий в дверях и видящий свою мать... Боже.
— Она предала не просто меня, — прошипел Сантино. — Она предала семью, предала нашу кровь, опозорила имя Сальтери, а предательство смывается только кровью.
— И вы... убили её? — спросила я.
— Я убил их обоих, — кивнул он спокойно, как будто говорил о том, что вынес мусор. — Сначала его, вынес ему башку, а потом и её. Она ползала у моих ног, молила о пощаде, кричала, что любит меня, лживая сука. Я смотрел ей в глаза и видел там только страх, ни капли раскаяния, только страх за свою шкуру.
Он наклонился ко мне, и я почувствовала запах его старости и жестокости.
— Я выстрелил ей в сердце. В то самое сердце, которое я так хотел завоевать, я освободил её от жизни, которую она не ценила и я освободил себя. В тот день я умер и в тот день родился настоящий Кассиан.
— Вы чудовище, — прошептала я. — Вы заставили сына смотреть на это...
— Я сделал его мужчиной! — отрезал Сантино. — Я показал ему правду. Любовь делает мужчину слабым, женщина — это яд. Им нельзя верить, их нельзя любить, ими можно только владеть, как вещами.
Он протянул руку и схватил меня за подбородок. Его пальцы были сухими и жесткими, как ветки.
— И ты такая же, — сказал он, вглядываясь в мое лицо. — Ты дочь своего отца. Ты красивая, молодая, полная жизни и ты такая же шлюха, как и Франческа. Ты уже раздвинула ноги перед моим сыном, чтобы спасти свою шкуру? Или ты только готовишься продать себя подороже?
— Не смейте... — я попыталась вырваться, но он держал крепко.
— Кассиан думает, что он контролирует тебя. Он думает, что ты его игрушка, но я вижу, как он смотрит на тебя, и я вижу, как он повторяет мою ошибку. Он позволяет тебе залезть ему под кожу.
Глаза старика сузились.
— Но я не дам истории повториться, я не позволю очередной суке разрушить моего сына. Кассиан король, а у королей нет места для слабости.
Он отпустил меня, оттолкнув так, что я ударилась затылком о спинку кровати.
Достал из кармана пиджака конверт и бросил его на одеяло.
— Посмотри.
Я дрожащими руками взяла конверт. Внутри были старые фотографии, черно-белые.
На первой фотографии красивая женщина с черными волосами, смеющаяся, с бокалом вина — Франческа. Она была похожа на кинозвезду.
На второй, та же женщина, но уже мертвая. Она лежала на полу, в луже крови, с простреленной грудью, её глаза были открыты и смотрели в никуда с выражением ужаса.
А на заднем плане, в тени, стоял маленький мальчик, это был Кассиан. Он не плакал, он смотрел на труп матери с совершенно взрослым, ледяным спокойствием. В его глазах уже тогда была та тьма, которую я видела сейчас.
— Видишь? — прошептал Сантино. — Это твое будущее, девочка. Женщины в роду Сальтери долго не живут, мы убиваем то, что любим, когда оно начинает гнить. Ты думаешь, Кассиан защитит тебя? Он мой сын, в нем течет моя кровь и мое безумие. Рано или поздно он увидит в тебе предательницу и он сделает то же самое.
— Зачем вы мне это показываете? — спросила я, чувствуя, как слезы катятся по щекам.
— Чтобы ты знала свое место, ты временная игрушка, не строй иллюзий и не пытайся влюбить его в себя. Это станет твоим приговором.
В этот момент дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. На пороге стоял Кассиан. Он вернулся! Он был в свежей одежде, но его лицо было перекошено от ярости. Он увидел отца, сидящего у моей кровати, увидел фотографии в моих руках и увидел мои слезы.
— Отец! — рявкнул он.
Кассиан ворвался в комнату, как ураган, в два шага он оказался рядом с нами. Он вырвал фотографии из моих рук, даже не глядя на них, и скомкал их в кулак. Повернулся к Сантино, между ними повисло напряжение такой силы, что воздух, казалось, наэлектризовался. Два хищника, старый и молодой, сошлись на одной территории.
— Я же сказал, — прорычал Кассиан, понизив голос до опасного шепота. — Не подходить к ней.
Сантино медленно встал, опираясь на трость, он не выглядел испуганным, он выглядел довольным, посеял семя страха, и теперь наблюдал, как оно прорастает.
— Я просто беседовал с гостьей, сын. Рассказывал ей историю нашей семьи, она должна знать, в какой дом попала.
— Я здесь Босс! — отрезал Кассиан. — И здесь мои правила! Ты нарушил слово, ты вошел сюда, пока меня не было.
— Ты забываешься, щенок, — голос Сантино стал жестким. — Ты в моем доме и эта девка... она делает тебя уязвимым. Посмотри на себя, ты дрожишь от бешенства из-за какой-то подстилки. Ты забыл наши уроки?
— Я помню каждый твой урок, — Кассиан шагнул к отцу вплотную. Он был выше, шире в плечах, он нависал над стариком. — Особенно тот, где ты учил меня, что свое нужно защищать. Вон отсюда!
Сантино усмехнулся, посмотрел на меня через плечо сына.
— Прощай, красавица. Помни мои слова.
Старик развернулся и медленно, с достоинством вышел из комнаты, стуча тростью по паркету. Охранники последовали за ним.
Кассиан стоял, глядя на закрывшуюся дверь, его грудь тяжело вздымалась. Он сжимал кулак с фотографиями так, что бумага захрустела, потом он резко повернулся ко мне.
В его глазах я увидела ту самую тьму, о которой говорил его отец. Тьму мальчика, который видел смерть матери, тьму мужчины, который не умеет любить, только владеть.
— Собирайся, — бросил он коротко. — Мы уезжаем.
— Куда? — спросила я, вытирая слезы.
— Подальше отсюда и подальше от него. Этот дом уже давно прогнил.
Я смотрела на него и видела не просто своего тюремщика, я видела сломанного человека, продукт чудовищного эксперимента. Его отец сделал из него машину для убийства, вырезав из него способность доверять.
И теперь я была в руках этой машины.
— Кассиан... — тихо позвала я. — То, что он сказал про твою маму... это правда?
Он замер и медленно повернул голову.
— Он рассказал тебе? — его голос был тихим, мертвым.
— Да.
— Да, это правда. Она была шлюхой и он убил её, а я смотрел на это.
Он подошел ко мне, схватил за плечи и поднял с кровати.
— Теперь ты понимаешь? Понимаешь, кто я? В моих жилах течет кровь шлюхи и кровь убийцы. Я проклят, Илинка, и ты проклята, потому что ты со мной.
Он смотрел на меня с такой болью и ненавистью, что мне стало страшно. Но не за себя, за него.
— Ты не он, — сказала я. — Ты не твой отец.
— Я хуже, — усмехнулся он горько. — Он убил из любви, а я убиваю, потому что это единственное, что я умею.
Он отпустил меня.
— Одевайся, у нас пять минут. Роэль ждет в машине.
Мы покинули замок Сальтери через десять минут. Мы не прощались, мы бежали.
Снова дорога, снова этот серпантин. Но теперь я смотрела на Кассиана иначе, теперь я знала его тайну. Я знала, откуда в нем эта ледяная стена, он построил её, чтобы не стать таким же безумцем, как его отец или чтобы скрыть, что он уже стал им.
Мы ехали к морю. Кассиан молчал всю дорогу, сжимая руль до побеления костяшек.
«Женщины в роду Сальтери долго не живут», — звучал в моей голове голос старика.
Я посмотрела на профиль Кассиана, жестокий, красивый, пугающий. Убьет ли он меня, когда я ему надоем? Или когда я сделаю ошибку? Или, может быть, я смогу сделать то, что не смогла его мать? Выжить.
Машина свернула с трассы к побережью. Перед нами открылся вид на современный, стеклянный особняк, стоящий на самом краю утеса, хай-тек, бетон, холодный блеск окон. Полная противоположность готическому замку отца.
— Новый дом, — сказал Кассиан, глуша мотор. — Здесь нет призраков, здесь есть только мы.
Он повернулся ко мне.
— И отсюда ты никуда не уйдешь.
Его слова упали в тишину салона тяжелыми камнями, отрезая путь к отступлению. Мы вышли из машины. Ветер с моря здесь был яростным, он трепал мои волосы, бросая их в лицо, и приносил на губы вкус соли, похожий на вкус слез. Дом возвышался перед нами — идеальный куб из стекла и бетона, врезанный в скалу, в огромных панорамных окнах отражалось свинцовое небо, делая дом похожим на гигантский, холодный глаз, который следит за горизонтом.
Кассиан схватил меня за руку, властно переплетая свои пальцы с моими.
— Идем.
Мы подошли к входной двери. Никаких ключей, он приложил ладонь к панели сканера, электроника пискнула, и тяжелая дверь бесшумно отъехала в сторону. Мы вошли внутрь. Пространство было огромным, белые стены, полированный бетонный пол, минимум мебели и очень много стекла. Здесь не было темных углов, как в замке его отца, здесь негде было спрятаться, каждый сантиметр просматривался насквозь.
— Аквариум, — прошептала я, чувствуя себя голой, хотя была одета.
— Прозрачность, — поправил Кассиан, он отпустил мою руку и прошелся по гостиной, его шаги гулким эхом отражались от стен. — В замке отца тени кишели по углам, там стены впитали столько лжи и крови, что дышать было нечем. Здесь же всё чисто.
Он повернулся ко мне, раскинув руки, словно приглашая оценить его владения.
— Я вижу тебя, Илинка. Где бы ты ни была в этом доме, я буду тебя видеть. Никаких секретов, никаких тайн за закрытыми дверями.
Он подошел ко мне вплотную, а я попятилась и уперлась спиной в холодное панорамное стекло. За моей спиной была бездна и бушующее море, перед моим лицом бездна его глаз. Кассиан уперся руками в стекло по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку из своего тела.
— Мой отец сказал, что я повторяю его ошибку, — произнес он тихо, глядя мне в губы. — Что я позволил тебе залезть мне под кожу, что женщины — это яд.
— Может, он прав? — выдохнула я.
— Он прав, — кивнул Кассиан. — Женщины это яд, и ты самый опасный из них, Цветок. Ты пропитана смертью так же, как и я.
Он наклонился, коснувшись своим лбом моего лба, я чувствовала его жар.
— Но я нашел противоядие.
— Какое?
— Контроль, — прошептал он. — Тотальный, абсолютный контроль. Я не буду любить тебя, Илинка, я не буду верить тебе. Я буду владеть тобой, каждым твоим вдохом, каждой мыслью, каждым сантиметром твоего тела. Ты будешь жить в этом стеклянном кубе, у всех на виду, но принадлежать будешь только мне.
Он отстранился, проведя большим пальцем по моей нижней губе, нажимая на неё, словно проверяя на прочность.
— Располагайся, твоя комната — весь этот дом, но выход отсюда только один — через меня.
Он развернулся и направился к лестнице, ведущей на второй этаж, такой же прозрачной и невесомой.
— Иди в душ и смой с себя запах моего отца. Ты пахнешь кладбищем.
Я осталась стоять у окна, прижавшись щекой к холодному стеклу и смотрела на его удаляющуюся спину. Он спас меня от монстра, чтобы стать моим личным дьяволом. Старый замок был тюрьмой из камня, этот дом был тюрьмой из света. И я поняла, что из этой клетки мне не выбраться никогда, потому что ключ от неё — это его сердце, а его сердца не существует.