28.
КАССИАН
Дорога назад, в родовое гнездо Сальтери, казалась бесконечной спиралью, ведущей в самое сердце тьмы. Ночь окутала горы плотным, непроницаемым саваном, и фары джипа выхватывали из мрака лишь острые углы скал и искривленные стволы деревьев, похожие на застывших в агонии мертвецов.
Я сидел на заднем сиденье, чувствуя, как вибрирует мощный мотор под полом автомобиля, но мое внимание было сосредоточено не на дороге. На моих руках лежала Илинка, моя маленькая убийца.
Она была в полуобморочном состоянии. Её тело обмякло, голова безвольно покоилась на моем плече, и каждый раз, когда машина подскакивала на неровностях старой дороги, она лишь слабо вздрагивала. Её глаза то распахивались — черные, пустые провалы, в которых плескался первобытный ужас, то снова закрывались, словно веки были налиты свинцом. Она была в шоке, психика, не привыкшая к виду развороченных глоток и фонтанам крови, включила аварийный режим, отключая её от реальности.
Я смотрел на неё сверху вниз. На её лице, бледном до синевы, запеклись бурые пятна крови Антуана. Она была на её щеке, на шее, пропитала воротник кофты. Железистый запах смерти заполнял салон, перебивая даже запах кожи и моего одеколона. Но меня это не отталкивало, наоборот, этот запах был печатью, знаком инициации. Она больше не была просто дочерью врага, она стала частью моего мира. Я окунул её в грязь, в которой живу сам, и она не утонула, она вынырнула, держа в зубах кусок чужой плоти.
— Приехали, — тихо произнес Роэль, глуша двигатель во внутреннем дворе замка.
Я не стал ждать, пока охрана откроет дверь. Я вытолкнул её ногой и вышел в прохладу ночи, крепко прижимая Илинку к груди. Она была легкой, но эта легкость была обманчивой, в ней была тяжесть содеянного. Охрана отца — эти бородатые церберы провожали нас настороженными взглядами, но никто не посмел сделать и шага в мою сторону. Они видели кровь на моей рубашке, видели безумие в моих глазах, они знали: Босс вернулся с охоты, и лучше не стоять у него на пути.
Я прошел через огромный, мрачный холл, игнорируя тишину спящего дома. Отец, вероятно, уже спал, или делал вид, что спит, ожидая новостей. Плевать, сейчас мне не было дела до него. Я поднялся по лестнице, чувствуя каждый шаг, мое собственное тело гудело от напряжения прошедшего дня, мышцы были забиты, но я не чувствовал усталости. Только холодную, ясную цель.
Я внес её в свою спальню, в ту самую, где прошлой ночью я почти потерял контроль. Пнул дверь ногой, захлопывая её, и провернул ключ в замке на три оборота, щелчки прозвучали как выстрелы в тишине. Я не доверял слугам отца и не доверял его людям. Никто не войдет сюда этой ночью, никто не коснется её, пока я дышу.
Я прошел вглубь комнаты, но не положил её на кровать, она была слишком грязной для шелкового белья, слишком пропитана смертью. Я понес её дальше, в ванную комнату. Это помещение было больше похоже на склеп, отделанный черным мрамором, огромная ванна на львиных лапах стояла посередине, тускло поблескивая в свете единственного ночника.
Я опустил Илинку на пушистый ковер. Она стояла, пошатываясь, как сломанная кукла, которую забыли положить в коробку, её руки безвольно висели вдоль тела, взгляд был расфокусирован, устремлен в одну точку на стене. Она была здесь, и в то же время где-то очень далеко, в том самом ангаре, снова и снова перерезая глотку врагу.
— Раздевайся, — скомандовал я, мой голос прозвучал глухо, отражаясь от кафеля.
Она не пошевелилась, она даже не моргнула. Казалось, она не слышала меня. Раздражение смешалось с мрачным пониманием, она сломана.
— Хорошо, — сказал я тихо. — Я сам.
Я стянул с нее остатки блузки. Я снимал с неё одежду слой за слоем, методично и бесстрастно, как патологоанатом раздевает труп перед вскрытием. Кофта полетела в угол, джинсы, пропитанные потом и грязью, последовали за ней. Белый кружевной лифчик, который она надела, чтобы наверняка привлечь мое внимание утром, теперь был забрызган алыми каплями. Контраст невинного белого кружева и крови был завораживающим и отвратительным одновременно.
Она стояла передо мной абсолютно нагая. Хрупкая, бледная, с синяками на плечах, с царапинами на ногах. Я смотрел на неё, но не чувствовал вожделения, сейчас во мне говорил не мужчина, а владелец, который осматривает повреждения на своей самой дорогой вещи. Она не пыталась прикрыться, не отворачивалась. Она просто смотрела сквозь меня, в пустоту.
Я включил воду, шум струи в тишине дома показался оглушительным. Я отрегулировал температуру — горячая, почти обжигающая, ей нужно тепло, ей нужно выжечь этот холод изнутри. Я взял её за ледяную руку и подвел к ванне.
— Залезай.
Она послушно перешагнула через бортик и опустилась в воду, вода тут же начала менять цвет. Прозрачность ушла, уступая место мутной розовой взвеси. Кровь Антуана растворялась, покидая её кожу, но не её память.
Я закатал рукава своей рубашки, испачканной гарью, взял губку, намылил её дорогим, пряным мылом с запахом уда и черного перца и начал мыть её. Я тер её плечи, её спину, её грудь. Я делал это жестко, сильно, не заботясь о том, приятно ей или нет. Я смывал грязь, смывал следы чужих прикосновений, смывал этот вечер в ангаре. Она сидела неподвижно, позволяя мне делать с ней все, что я захочу. Полная, абсолютная покорность, которая пугала бы любого нормального человека, но я не был нормальным и мне нравилась эта власть.
Я взял её руку, на ладони и между пальцами кровь засохла коркой. Я начал тереть, вода становилась все краснее.
— Смотри, — сказал я, поднося её руку к её лицу. — Смотри, Илинка.
Она медленно перевела взгляд на свою ладонь. Её зрачки расширились.
— Видишь? — продолжил я спокойным, почти гипнотическим голосом. — Это всего лишь грязь. Это не клеймо, это не проклятие, это просто биологическая жидкость. Смотри, как легко смывается жизнь человека.
Я окунул её руку в воду, смывая пену.
— Вода, мыло и ты снова чистая. Кожа такая же белая, пальцы такие же тонкие, ничего не изменилось. Не делай из этого гребаную драму, Цветок. Ты не совершила грех, считай, что ты просто вынесла мусор, а Антуан был этим мусором.
Мои слова, кажется, пробили брешь в её ступоре. Она моргнула, раз, другой. Осознание начало возвращаться в её глаза, а вместе с ним — ужас. Она посмотрела на розовую воду вокруг себя, на свои руки и вдруг её прорвало.
Она вырвала руку из моей хватки, схватила губку и начала тереть себя. Она терла предплечье с такой яростью, что кожа мгновенно покраснела.
— Грязь... — зашептала она, и её голос сорвался на визг. — Грязь! Она не смывается! Она везде! Я грязная! Я вся в нем!
Она бросила губку и начала драть кожу ногтями, оставляя белые полосы, которые тут же наливались кровью.
— Убери это! Убери ! Я монстр! Я такая же, как ты!
Вода плескалась, выливаясь на мраморный пол. У неё началась истерика, настоящая, бурная, неконтролируемая. Она кричала, плакала, била по воде, разбрызгивая розовые капли мне на рубашку, на лицо.
— Я ненавижу тебя! Ты сделал меня такой, ты превратил меня в чудовище. Мне противно! Мне противно от самой себя!
Я смотрел на это буйство одну секунду и этого было достаточно. Я перехватил её запястья, рывком поднял её из воды, прижав мокрую, скользкую спину к холодной кафельной стене. Она билась в моих руках, пытаясь вырваться, пытаясь ударить меня, расцарапать мне лицо.
— Пусти, дай мне отмыться!
— Хватит. — рявкнул я, встряхнув её так, что её голова мотнулась. — Прекрати истерику!
Я прижал её всем телом к стене, блокируя её ноги своими коленями. Зафиксировал её руки над головой одной рукой, другой схватил за подбородок, заставляя смотреть на меня. Вода стекала с неё ручьями, мы стояли в луже, наше дыхание смешивалось.
— Посмотри на себя! — приказал я. — Смотри в зеркало!
Я развернул её лицом к огромному зеркалу над раковиной.
— Что ты видишь? Ну?!
Она рыдала, пытаясь зажмуриться.
— Смотри, я сказал!
В отражении мы выглядели как демоны. Я — мрачный, в мокрой рубашке, с безумным взглядом. Она — голая, мокрая, красная от трения, с дикими глазами.
— Ты видишь убийцу? — прорычал я ей на ухо. — Ты видишь монстра?
— Да! — закричала она.
— А я нет, — мой голос стал тише. — Я вижу женщину, которая выжила. Я вижу женщину, у которой хватило яиц сделать то, что нужно. Ты не монстр, Илинка.
Я провел рукой по её мокрому животу, по бедру.
— И ты прекрасна в своей жестокости. Ты достойна стоять рядом со мной, ты больше не тепличный цветок, ты ядовитый плющ. Смирись с этим, прими это.
Она обмякла в моих руках, перестав сопротивляться. Слезы все еще текли, но крики прекратились, она просто тихо скулила, дрожа всем телом. Я снял с крючка свой большой, темно-синий махровый халат и завернул её в него, как ребенка. Халат был ей огромен, она утонула в нем, спрятавшись от мира. Я затянул пояс.
— Идем.
Я вывел её из ванной, в спальне было прохладно. Я подвел её к кровати и откинул одеяло.
— Ложись.
Она забралась на кровать, свернувшись калачиком, пряча лицо в подушку, её плечи вздрагивали от рыданий. Я смотрел на неё минуту. Мне нужно было уйти, оставить её одну, пойти в другую комнату, выпить бутылку виски и забыться, но я не мог. Я не мог оставить её здесь одну в этом доме, полном враждебных теней. Я знал, что если уйду, мне будет казаться, что кто-то входит в эту дверь. И... черт побери, я не хотел уходить, мое тело требовало её близости. Но не для секса, я был слишком вымотан, а она была не в том состоянии, мне нужно было просто чувствовать её тепло. Чувствовать, что она здесь, живая, моя.
Я начал раздеваться, снял мокрую рубашку с джинсами и бросил их на пол. Прохладный воздух коснулся кожи, остужая разгоряченную кровь. Я обошел кровать и лег с другой стороны, матрас прогнулся, Илинка замерла. Она перестала плакать, затаив дыхание. Она почувствовала, что я лег рядом.
— Спи, — бросил я в темноту, укрываясь одеялом. — Сегодня мы спим вместе.
Она не ответила, только отодвинулась на самый край, балансируя на грани падения, лишь бы не касаться меня. Меня это разозлило. Она все еще пытается бежать? После всего, что мы прошли сегодня? Я протянул руку, обхватил её за талию и рывком притянул к себе. Её спина в махровом халате врезалась в мою голую грудь, она дернулась и пискнула.
— Не трогай...
— Заткнись, — прорычал я ей в затылок. — Ты будешь спать здесь, рядом со мной. Чтобы я знал, где ты, чтобы я слышал, как ты дышишь.
Я закинул на неё свою тяжелую ногу, прижимая её бедра к матрасу. Моя рука легла поперек её груди, фиксируя, как стальной обруч. Я обездвижил её, заковал в свои объятия, которые были больше похожи на захват борца, чем на объятия любовника. Так мы и лежали. Я чувствовал, как колотится её сердце, как дрожит её тело, она боялась меня, она ненавидела меня, но она была здесь, в моей постели и в моей власти.
Постепенно усталость взяла свое. Её дыхание выровнялось, она провалилась в сон, но это был не спокойный сон. Через час начался ад, она начала метаться, стонать, вскрикивать.
— Нет... не надо... кровь... уберите нож...
Её руки царапали простыни, ноги дрыгались, пытаясь убежать от невидимых демонов. Это были кошмары, те самые, которые мучили меня первый месяц после смерти Ариадны. Теперь они пришли за ней, перерезанное горло Антуана стояло у неё перед глазами.
Я проснулся от того, что она ударила меня локтем в ребро.
— Нет! Нет! — кричала она во сне.
Я не стал её будить ласковыми словами, я не умел утешать, просто навалился на неё всем весом, вдавливая в матрас, лишая возможности двигаться. Я зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах её страха и моего мыла.
— Тише, — прошептал я в темноту, и мой голос прозвучал как рык. — Тише, глупая. Монстры здесь, они везде в этом доме.
Она всхлипнула во сне, затихая под моей тяжестью.
— Но я... — я коснулся губами её виска. — Я самый страшный из них, так что спи. Никто не тронет мою добычу, даже сам дьявол.
Это была странная, извращенная форма безопасности. Я был её тюремщиком и её единственным защитником. Я был тем, кто принес тьму в её жизнь, и тем, кто отгонял эту тьму, становясь еще темнее.
Она затихла, её рука инстинктивно нашла мою ладонь, лежащую на её груди, и сжала пальцы, она искала опору. Я переплел наши пальцы, моя рука — большая, грубая, убийцы и её рука — маленькая, тонкая, тоже убийцы. Мы стоили друг друга. Я закрыл глаза, чувствуя, как её тепло проникает в меня, заполняя ту ледяную пустоту, которая жила во мне год. Завтра мы будем искать новый дом, завтра я снова стану холодным ублюдком, но сегодня ночью... сегодня ночью мы просто два монстра, прячущиеся от мира под одним одеялом.