30.
Новый дом был похож на аквариум для редкой, умирающей рыбы. Стены из стекла, прозрачные перегородки, минимум мебели и максимум пустоты — всё это создавало иллюзию свободы, которой у меня не было. Кассиан сдержал свое слово: он видел меня везде, даже когда его не было рядом, я чувствовала на затылке тяжесть его взгляда, словно красная точка лазерного прицела навсегда выжжена на моей коже.
Прошло несколько дней с нашего переезда. Дней, слившихся в одну тягучую, серую ленту ожидания. Я жила в режиме энергосбережения, стараясь не делать лишних движений, не привлекать внимания, стать такой же прозрачной, как эти проклятые стены.
Единственным местом, где я могла дышать, стала оранжерея. И, в отличие от того склепа с мертвыми растениями в его прошлом доме, эта оранжерея была живой. Огромный стеклянный купол, примыкающий к южной стороне дома, скрывал внутри настоящие джунгли, здесь пахло влажной землей, цветущими гибискусами и пряными травами. Посередине, в окружении пальм в кадках, стоял большой плетеный диван с мягкими подушками, на котором я проводила почти все свое время.
Я не знала, специально ли Кассиан купил этот дом с оранжереей, зная о моей слабости, или это была просто ирония судьбы, но я была благодарна. Здесь, среди зелени, я переставала быть дочерью убийцы и пленницей мафиози, я снова становилась Илинкой — студенткой, которая любит копаться в земле. Я поливала цветы, обрезала сухие листья, рыхлила почву столовыми вилками, которые тайком выносила с кухни, инструментов мне, разумеется, не давали. Это был мой маленький мир, моя зеленая крепость.
Кассиана я почти не видела, он превратился в призрака в собственном доме. Уезжал рано утром, возвращался затемно, запирался в кабинете. Я слышала его голос только издалека — резкие, отрывистые команды по телефону или сухие разговоры с Роэлем. Он избегал меня и это пугало больше, чем его угрозы. Когда хищник затихает, это значит, что он готовится к прыжку.
От безысходности и звенящей тишины я начала искать общения хоть с кем-то. Роэль, этот цепной пес, относился ко мне с холодным нейтралитетом, он не хамил, но и не проявлял дружелюбия. Для него я была просто объектом охраны, чемоданом без ручки, который босс приказал беречь. Наши разговоры ограничивались короткими фразами: «Еда на столе», «Не подходи к воротам», «Босс скоро вернется».
Но неожиданно я нашла тепло там, где не ожидала — кухня. В этом холодном хай-тек пространстве царила Марта — пожилая женщина-повар, которая работала на семью Сальтери, кажется, еще до рождения Кассиана. Она была полной, уютной, с добрыми глазами и руками, пахнущими ванилью и дрожжами. Она напоминала мне маму — не внешне, а обволакивающей аурой заботы, которая исходила от неё.
— Кушай, деточка, кушай, — приговаривала она, накладывая мне добавку. — Ты совсем прозрачная стала, кожа да кости. Мужики любят, чтоб было за что ухватиться.
А еще была Эмма, дочь Марты, которая работала горничной. Ей было двадцать, почти как и мне. Светленькая, смешливая, немного болтливая, сначала она боялась меня, но потом, видя, что я не кусаюсь и не веду себя как заносчивая стерва, начала оттаивать. Мы перешептывались, когда она убирала мою комнату или поливала цветы в холле, она рассказывала мне сплетни о местной жизни, о парнях, о модных журналах. В эти моменты я вспоминала Камиллу. Боль от потери подруги становилась острой, как игла, но смех Эммы помогал мне не сойти с ума окончательно.
Но сегодня... Сегодня все изменилось, с самого утра в доме висело напряжение, плотное, как грозовая туча. Кассиан не уехал, он заперся в кабинете, и оттуда не доносилось ни звука. Прислуга ходила на цыпочках, боясь уронить даже ложку, Марта была мрачнее тучи. Когда я зашла на кухню за водой, она посмотрела на меня с такой жалостью, что мне стало не по себе.
— Что происходит, Марта? — спросила я шепотом. — Почему все такие... тихие?
Старая женщина вздохнула, вытирая руки о передник. Она оглянулась на дверь, проверяя, нет ли поблизости Роэля, и наклонилась ко мне.
— Сегодня плохой день, детка. Черный день календаря.
— Какой день?
— Годовщина, — прошептала она. — Ровно три года, как поженились, он и синьора Ариадна. Сегодня должна была быть их кожаная свадьба.
У меня внутри всё похолодело. Годовщина свадьбы с женщиной, которую убил мой отец. Теперь-то понятно, почему он сегодня такой.
— Он пьет? — спросил я, вспоминая разбитую рамку в замке.
— С самого утра, — кивнула Марта. — И это страшно, когда Босс Кассиан пьет в этот день... лучше не попадаться ему на глаза. Он становится... не собой. Демоны вылезают наружу.
В этот момент на кухню заглянул охранник.
— Босс приказал: девчонке сидеть в комнате, не выходить и дверь запереть.
Марта сжала мою руку на прощание.
— Иди, милая, спрячься. И не высовывайся до утра, пусть перебесится.
Меня отвели в комнату и заперли.
Я сидела на кровати, сжимая в руках книгу, но буквы не складывались в слова. Я прислушивалась к дому. Сначала было тихо. А потом началось. Грохот, звук бьющегося стекла. Глухие удары, словно кто-то крушит мебель, рык, похожий на вой раненого зверя. Кассиан уничтожал гостиную.
Я сидела, вжав голову в плечи. Мне было страшно, страшно за него и страшно за себя. Я знала, что я — живое напоминание о его потере, красная тряпка для быка.
Прошел час и грохот стих. Наступила мертвая, пугающая тишина.
Я подошла к двери, приложила ухо — ничего. Охраны не было слышно. Может, они ушли, чтобы не попасть под горячую руку?
Я нажала на ручку. Заперто. Я вернулась на кровать, но сидеть на месте было невозможно. Мое воображение рисовало страшные картины, вдруг он поранился? Вдруг он... сделал что-то с собой?
«Тебе должно быть плевать, Илинка! — кричал внутренний голос. — Пусть он сдохнет, это освободит тебя!»
Но я не могла. Я вспоминала его лицо на той фотографии, счастливое, влюбленное. Я должна проверить его.
Я подошла к окну, моя комната была на на первом этаже и окно моей спальни выходило на узкий карниз, ведущий к террасе гостиной. Стекло было бронированным, но... ручка, окно открывалось на проветривание. Я дернула ручку и она поддалась. Кассиан, в своем горе, забыл о мерах безопасности или просто не думал, что я решусь вылезти на скалу в штормовую погоду.
Я вылезла. Ветер тут же ударил в лицо, бросая соленые брызги, внизу ревело море. Один неверный шаг и я разобьюсь о камни. Я прижалась к стене и медленно, сантиметр за сантиметром, поползла по карнизу к светящимся окнам гостиной.
Когда я добралась до террасы, заглянула внутрь через стекло. Гостиная была разгромлена, дорогой бар из красного дерева превратился в щепки, бутылки разбиты, пол залит алкоголем и усыпан осколками, перевернутые кресла, разорванные картины. Посреди этого хаоса, на кожаном диване, сидел Кассиан, он был без рубашки, его торс блестел от пота. В руке он держал полупустую бутылку виски, он сидел, сгорбившись, опустив голову в руки.
Я толкнула дверь террасы, она была не заперта и я вошла внутрь. Хруст стекла под моими ногами прозвучал как гром. Кассиан резко поднял голову.
Его глаза были красными, мутными, безумными, волосы взъерошены, на груди виднелись порезы от стекла. Он посмотрел на меня и его лицо вдруг изменилось, разгладилось. В глазах мелькнуло узнавание, нежность и одновременно боль.
— Ариадна? — прошептал он хрипло. — Ты вернулась?
На мне была белая длинная ночнушка, похожая на платье, свет падал сзади, создавая ореол. Онвидел не меня, он видел свой призрак.
— Нет, — тихо сказала я, делая шаг вперед. — Это я, Илинка.
Наваждение спало так же быстро, как и появилось.
Его взгляд сфокусировался, нежность исчезла, сменившись черной, беспросветной ненавистью. Он увидел реальность и увидел дочь убийцы. Он медленно поднялся, бутылка выпала из его руки и покатилась по ковру, расплескивая янтарную жидкость. Он шагнул ко мне, походка была нетвердой, но в каждом движении сквозила угроза.
— Ты... — прорычал он. — Почему ты здесь? Почему ты жива, а она нет?!
Я попятилась, но наступила на осколок и вскрикнула.
— Кассиан, я...
— Заткнись! — он подлетел ко мне, схватил за плечи и встряхнул так, что у меня клацнули зубы. — Почему ты дышишь? Почему твое сердце бьется, а её сердце давно сгнило, где справедливость, сука?! Твой отец забрал у меня всё, а ты... ты смеешь ходить передо мной в этом белом платье, как ангел? Ты не ангел, ты грязь!
Его пальцы впивались в мою плоть. От него пахло спиртом и горем.
— Я не виновата... — заплакала я.
— Ты виновата в том, что существуешь! — орал он мне в лицо. — Я смотрю на тебя и вижу его! Я вижу её смерть! Я хочу вырвать свое сердце, чтобы перестать чувствовать эту боль!
Он толкнул меня и я упала на диван, среди битого стекла. Кассиан навис надо мной. В его глазах что-то изменилось, ярость начала трансформироваться, она становилась гуще, темнее, горячее. Его взгляд скользнул по моему телу, распростертому на коже дивана, по моим ногам, по груди, которая вздымалась от рыданий. Ненависть смешалась с похотью. Дикой, животной, разрушительной похотью. Он хотел не просто убить, он хотел уничтожить, стереть, заменить одну картинку другой.
— Я сотру память о них твоим телом, — прохрипел он. — Я выжгу их из себя.
И он набросился на меня. Это не было началом любви, это было нападением. Он навалился всем весом, вдавливая меня в диван, его руки грубо шарили по моему телу, срывая с меня ночнушку, её ткань затрещала и порвалась.
— Нет, Кассиан, нет! — я закричала, пытаясь оттолкнуть его, бить руками в грудь. — Не делай этого, пожалуйста!
— Заткнись! — он перехватил мои руки, сжал их в одной своей ладони и прижал к спинке дивана над моей головой. — Ты моя, ты принадлежишь мне! Я возьму то, что мое.
Он зло целовал меня, кусая губы до крови, подавляя, лишая воздуха. Его язык вторгался в мой рот грубо, по-хозяйски, я чувствовала вкус виски и его отчаяния. Я пыталась вырваться, извивалась под ним, но он был слишком сильным, он использовал свою силу не для того, чтобы удержать, а для того, чтобы показать: сопротивление бесполезно. Он раздвинул мои ноги коленом, резко и больно. Его рука скользнула вниз, но не для ласки, он отодвинул резинку трусов и грубо проверил готовность, сухими пальцами. Я вскрикнула от боли и унижения.
— Сухая, — прорычал он мне в губы. — Не хочешь меня? Ненавидишь? Хорошо, ненавидь. Мне не нужна твоя любовь, мне нужно твое тело.
Он расстегнул брюки. Я замерла и мир сузился до одной точки, до этого момента.
— Пожалуйста... — прошептала я. — Не надо так...
Он не слушал и просто вошел в меня. Резко, одним мощным толчком, до упора. Боль пронзила низ живота, разрывая меня изнутри. Я закричала, запрокинув голову, но мой крик потонул в его поцелуе. Он заполнил меня целиком, он был слишком большим, слишком твердым, слишком жестоким для моего тела.
— Какая ты тугая, блять... — простонал он мне в ухо. Его голос был полон муки и наслаждения. — Узкая, маленькая, созданная для меня.
Он начал двигаться. Это был не секс, это было наказание. Он вколачивал себя в меня, ритмично, сильно, безжалостно, каждый толчок выбивал из меня дух. Диван скрипел, стонал под нашим весом.
Он не смотрел на меня, он смотрел сквозь меня, его лицо было искажено гримасой ярости.
— Прими меня, Илинка. — рычал он. — Прими всего всего меня. Ты чувствуешь, кто твой хозяин?!
Я плакала. Слезы текли по вискам, впитываясь в кожу дивана, но мое тело... мое предательское тело начало реагировать. Боль начала смешиваться со странным, темным удовольствием. Его жар, его сила, его запах — все это дурманило, сводило с ума. Я ненавидела его, но я сжимала его плечи, царапала его спину, оставляя кровавые полосы. Мы были двумя животными, сплетенными в клубок ненависти и страсти.
Кассиан отпустил мои руки и схватил меня за бедра, сжимая до синяков, подтягивая ближе, насаживая меня на себя глубже, чем это было возможно.
— Ты шлюха, как и моя мать, — шептал он грязные, унизительные слова, пытаясь осквернить этот момент, пытаясь убедить себя, что это просто похоть. — Тебе нравится, когда тебя берут силой, тебе нравится, когда тебе делают больно. Скажи это! Скажи, что ты хочешь этого!
— Я ненавижу тебя... — стонала я в такт его движениям. — Ненавижу...
— Ври больше. — он ударил бедрами так сильно, что я вскрикнула. — Твое тело не врет, ты течешь для меня, Илинка. Ты сжимаешь меня так, будто не хочешь отпускать, ты моя, блять.
Он наклонился и укусил меня за шею, в то самое место, где бьется жилка. Я выгнулась дугой, чувствуя, как внутри меня нарастает напряжение. Это было неправильно, это было грязно, но я горела. Он ласкал мою грудь грубо, сжимая соски, причиняя боль, которая переходила в наслаждение.
— Смотри на меня! — приказал он.
Я открыла глаза и наши взгляды встретились. В его глазах был ад, в моих отражение этого ада.
— Запомни этот момент, — прохрипел он. — Запомни, кто заставил тебя кричать.
Он ускорил темп. Его дыхание стало рваным, тяжелым, он был близок. Я тоже была на грани, стыд и удовольствие смешались в взрывной коктейль.
— Кассиан... — вырвалось у меня против воли.
Он застонал, услышав свое имя. Последний, самый сильный толчок и он вжался в меня, изливаясь, содрогаясь всем телом. Я закричала, чувствуя, как меня накрывает волна оргазма, болезненного, выстраданного, неправильного.
Мы замерли. Тишина вернулась в комнату, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием. Кассиан лежал на мне, тяжелый, мокрый от пота, его сердце колотилось о мою грудь. Я лежала, раскинув руки, опустошенная, раздавленная, уничтоженная. Я чувствовала, как его семя внутри меня смешивается с моей болью.
Прошла минута и Кассиан поднял голову. Пелена безумия спала с его глаз. Он посмотрел на меня, на мое заплаканное лицо, на разорванную ночнушку, на синяки, которые уже начинали проступать на моей коже. Он посмотрел на себя, осознание того, что он только что сделал, ударило его. Он трахнул дочь своего врага в годовщину свадьбы со своей женой, осквернил свою скорбь и нарушил свою клятву.
Он резко отшатнулся от меня, словно обжегся, встал с дивана, пошатываясь, натянул брюки дрожащими руками. Он посмотрел на меня с таким отвращением, с таким ужасом, словно я была заразной болезнью, но это было отвращение к себе.
— Блять... — выдохнул он. — Что я наделал...
Он схватился за голову, запуская пальцы в волосы.
— Убирайся, — прошептал он. — Убирайся отсюда.
Я молчала, натягивая остатки ночнушки, пытаясь прикрыться.
— Пошла вон! — заорал он, пнув перевернутый столик. — Вон с моих глаз!
Он развернулся и выбежал из гостиной, через террасу, в ночь, в шторм, а я осталась одна, на разгромленном диване, среди осколков его жизни и моей чести. Я медленно сползла на пол, подтянула колени к груди и завыла. Это был конец. И это было начало чего-то еще более страшного.