31.
КАССИАН
Я проснулся в своей постели, но чувствовал себя так, словно меня пропустили через мясорубку. Тишина в спальне была оглушительной, давящей. Я был один.
Первые секунды после пробуждения — это самое честное время. Мозг еще не успел выстроить защитные барьеры, не успел надеть броню цинизма и в эти секунды меня накрыло. Вспышки воспоминаний ударили по нервам, как разряды электрошокера. Запах её кожи, смешанный с запахом моей ярости, вкус её слез на губах, то, как её тело выгибалось под моим, сопротивляясь и уступая одновременно. Я закрыл глаза и со стоном откинул голову на подушку. Блять.
Мое тело помнило всё, каждую секунду вчерашнего безумия. Я помню, как сжимались стенки её киски вокруг моего члена, узкие, горячие, бархатные. Как она вскрикивала, когда я входил глубоко, до упора, пытаясь достать до самой её души. Как её ногти царапали мою спину, оставляя кровавые борозды.
Внизу живота скрутился тугой, болезненный узел. Утренняя эрекция была каменной, требовательной, унизительной. Мое тело хотело её снова, прямо сейчас. Оно плевало на мои принципы, на мою скорбь, на мою ненависть, оно просто хотело вернуть тот наркотик, который я вколол себе вчера вечером.
— Сука, — прорычал я в потолок.
Я вскочил с кровати, чувствуя отвращение к самому себе. Я предал себя, предал Ариадну в годовщину нашей свадьбы. Я трахнул дочь её убийцы на развалинах своего горя.
Я пошел в ванную и включил ледяную воду. Никакой горячей воды. Мне нужно было убить эту похоть, убить нервные окончания холодом. Я стоял под ледяным потоком, смывая с себя запах её пота, её соков, её страха. Я тер кожу жесткой мочалкой, повторяя про себя мантру, как молитву экзорциста.
«Она просто мясо, она никто. Дырка, чтобы просто спустить пар. Ты воспользовался ею, как пользуются салфеткой. В этом нет чувств, в этом нет никакого значения».
Но вода не смывала память. Я закрывал глаза и видел её лицо в момент оргазма — искаженное, прекрасное, порочное. Я выключил воду, когда кожа посинела, вытерся насухо, оделся в черные брюки и свежую рубашку. Я должен спуститься вниз, должен уничтожить следы своего падения.
Я спускался по лестнице, готовясь увидеть пустую гостиную. Я был уверен, что она сбежала в свою комнату, забилась под одеяло и рыдает там, проклиная меня, но когда я вошел в зал, я замер. Гостиная выглядела как поле битвы после бомбежки. Осколки бутылок, перевернутая мебель, пятна алкоголя на стенах и посреди этого хаоса, на том самом кожаном диване, который вчера скрипел под нашими телами, спала она.
Она лежала, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Остатки её белой шелковой ночнушки были порваны — я сам рвал это кружево вчера, в исступлении. Ткань едва прикрывала бедра, одно плечо было оголено, на светлой коже наливались цветом свежие синяки от моих пальцев. Волосы разметались по подушке дивана темным ореолом. Лицо было спокойным, почти детским, губы припухли, она выглядела... сладко. Слишком сладко для этого утра, слишком невинно для той, кто стонала подо мной несколько часов назад.
Я почувствовал, как внутри снова поднимается темная волна. Злость на неё за то, что она такая красивая. Злость на себя за то, что я стою и любуюсь ею, вместо того чтобы вышвырнуть её вон, она спала на месте преступления.
Я подошел к дивану и с силой пнул ножку, мебель содрогнулась. Илинка вздрогнула и резко открыла глаза, в них на секунду мелькнул ужас дезориентации, но потом взгляд сфокусировался на мне. Она села, судорожно натягивая на себя остатки ткани, пытаясь прикрыться. В её глазах не было слез, там был холод и презрение.
Она молча встала, пошатываясь, её ноги дрожали. Она огляделась, нашла глазами выход и двинулась в сторону лестницы, гордо вскинув подбородок, словно королева в изгнании. Она хотела уйти, скрыться и забыть.
— Стоять, — мой голос хлестнул, как кнут.
Она замерла, но не обернулась.
— Я иду к себе, — бросила она через плечо.
— Я не давал тебе разрешения уходить, — я обошел диван и преградил ей путь. — Ты никуда не пойдешь.
— Ты получил то, что хотел, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Оставь меня в покое. Мне нужно в душ, от меня воняет тобой.
Её слова были пощечиной. От неё воняет мной? Я усмехнулся.
— Не нравится мой запах, Цветок? Привыкай, теперь это твой естественный аромат, но в душ ты пойдешь позже. Сначала ты отработаешь свой завтрак.
Я посмотрел на разгромленную комнату.
— Ты видишь этот бардак? Это твоя вина, ты спровоцировала меня. Ты своим существованием превратила мой дом в хлев, и ты это уберешь.
— Что? — она уставилась на меня, не веря своим ушам. — Ты хочешь, чтобы я убирала то, что ты разбил в пьяном угаре?
— Именно, — кивнул я. — Я хочу, чтобы здесь блестело. Чтоб ты убрала каждое стеклышко и оттерла каждое пятно.
— Позови горничную, — огрызнулась она. — Я не нанималась к тебе в уборщицы.
— Ты нанималась ко мне в собственность, — я шагнул к ней, нависая. — А собственность делает то, что говорит хозяин. Эмма!
Через секунду в дверях появилась испуганная Эмма. Она бросила быстрый взгляд на Илинку, на её порванную одежду, на синяки, и тут же опустила глаза в пол, покраснев. Она все поняла, весь дом знал, что произошло здесь ночью.
— Принеси ведро, воду, тряпки и мусорные пакеты, — приказал я, не сводя глаз с Илинки. — И швабру. Живо!
— Да, Босс.
Эмма исчезла и вернулась через минуту, гремя инвентарем. Она поставила ведро перед Илинкой. — Прости... — шепнула она одними губами девушке, но я услышал.
— Вон, — скомандовал я Эмме.
Мы снова остались одни. Илинка стояла над ведром, сжимая кулаки, её грудь вздымалась от ярости.
— Я не буду этого делать, — процедила она. — Ты не заставишь меня ползать перед тобой.
— Я уже заставил, — я подошел к единственному уцелевшему креслу, развернул его так, чтобы был хороший обзор, и сел, закинув ногу на ногу. — Вчера ты ползала подо мной и стонала. А сегодня ты поползаешь с тряпкой. У тебя выбор простой: либо ты начинаешь убирать, либо я привязываю тебя к этому дивану и мы продолжаем то, на чем остановились вчера. И поверь, во второй раз я буду еще менее нежным.
Она побледнела, знала, что я не шучу. Илинка посмотрела на ведро, потом на меня. В её взгляде было столько ненависти, что можно было прикуривать сигареты, но она сломалась. Она медленно, с достоинством, опустилась на колени, взяла тряпку и начала собирать осколки.
— Кофе, — крикнул я в сторону кухни.
Через минуту мне принесли чашку эспрессо. Я сидел в кресле, пил горячий, крепкий кофе и смотрел. Это было завораживающее, больное зрелище. Красивая девушка в лохмотьях черного шелка ползает по полу на четвереньках. Её волосы падают ей на лицо, она откидывает их грязной рукой, вырез на спине открывает позвоночник, лопатки, изгиб талии. Когда она тянулась за дальним осколком, ткань натягивалась на её бедрах, я видел изгиб её ягодиц. Я вспомнил, как мои руки сжимали эти ягодицы вчера, как я входил в неё.
— Тщательнее, — сказал я хрипло, отгоняя наваждение грубостью. — Вон там пятно, оттирай.
Она замерла, сжимая тряпку. Я видел, как напряглась её спина.
— Твоя мать тоже так ползала перед мужиками? — спросил я. Я хотел сделать ей больно, хотел уколоть её, чтобы заглушить собственное возбуждение. — Наверное, это у вас семейное быть на коленях.
Илинка медленно выпрямилась. Она сидела на пятках, держа в руке мокрую, грязную тряпку. Она повернулась ко мне, её глаза были сухими и страшными.
— Не смей, — тихо сказала она.
— Что? — я сделал глоток кофе. — Не сметь говорить правду? Она была шлюхой, Илинка, и ты идешь по её стопам. Вчера ты доказала это, ты так старалась мне угодить...
— Замолчи!
Она вскочила на ноги и швырнула в меня тряпку. Мокрая, тяжелая, грязная ткань, пропитанная водой с пола и виски, пролетела через комнату и шлепнулась мне прямо на грудь, забрызгав рубашку. Она ударила меня грязной тряпкой.
Я медленно поставил чашку на столик, снял тряпку с рубашки, брезгливо держа её двумя пальцами, и бросил на пол.
— Моя мама, — голос Илинки звенел от ярости, перекрывая страх, — любила в своей жизни одного единственного мужчину, моего отца. Она была верной, любящей и честной женщиной. Она была королевой, до которой тебе, грязному ублюдку, никогда не дорасти! Ты можешь убить меня, можешь трахнуть меня, можешь заставить мыть полы, но ты никогда не заставишь меня поверить в твою ложь! Ты судишь всех по своей гнилой семейке! Это твоя мать была шлюхой, Кассиан, не моя!
Тишина в комнате стала вакуумной. Я смотрел на неё, она стояла передо мной, маленькая, растрепанная, в рваной одежде, но в этот момент она была выше меня. Она защищала память матери с такой яростью, которой я мог только позавидовать. Я был в ахуе. Никто и никогда не смел так говорить со мной, никто не смел упоминать мою мать в таком тоне. И что самое странное... я верил ей. В её глазах была правда.
Я подошел к ней. Она не отступила, хотя я видел, как дрожат её руки. Я схватил её за шею.
— Ты смелая, — прорычал я ей в лицо. — Глупая и смелая. Ты думаешь, твоя правда что-то меняет? Ты думаешь, это делает тебя чище?
— Я знаю, кто я, — ответила она, глядя мне в зрачки. — А ты знаешь, кто ты? Ты просто садист, который прикрывается местью, чтобы оправдать свою тьму.
Я оттолкнул её.
— Убирай, — рявкнул я, указывая на пол. — Я сказал убирай! Пока здесь не будет идеально чисто!
Она злобно улыбнулась, это была улыбка победителя, даже если этот победитель стоит на коленях. Она снова опустилась на пол. Схватила осколок бутылки, сжала стекло в руке слишком сильно. Или специально? Лезвие полоснуло по ладони, яркая кровь брызнула на пол, смешиваясь с грязной водой.
— Ай! — она вскрикнула, разжимая ладонь.
Я замер. Вид свежей крови сработал как триггер, словно кто-то щелкнул выключателем в моей голове. Мой взгляд приковало к красным каплям, падающим с её пальцев. Я почувствовал запах крови, металический, соленый. Тот самый запах, который был вчера, когда я брал её. Внутри меня зверь поднял голову, мое дыхание участилось, зрачки расширились. Я хотел подойти к ней, хотел взять её руку и слизать эту кровь, хотел повалить её прямо в эту грязь, среди осколков, и взять снова, жестче, глубже, пока она не начнет кричать мое имя.
«Нет, — ударило в мозг. — Нет, остановись!»
Я испугался. Я впервые в жизни испугался самого себя, своей реакции на неё, она была наркотиком, ядом. Если я сейчас коснусь её, я не остановлюсь, нарушу все свои правила, стану зависимым. Я не могу позволить себе жалеть её, не могу позволить себе хотеть её.
Мне нужно убрать её с глаз долой. Подальше, туда, где я не смогу до неё добраться ночью, когда воля слабеет.
— Охрана! — заорал я так, что люстра зазвенела.
В комнату влетел Роэль и двое бойцов. Они увидели картину: я, тяжело дышащий посреди комнаты, и Илинка на полу, с окровавленной рукой.
— Уведите её! — приказал я, не глядя на Илинку. — Вон отсюда!
— Куда, Кассиан? В её комнату? — спросил Роэль.
— Нет! — я повернулся к ним спиной. — Она не достойна гостевой спальни. Переведите её в крыло для прислуги, в комнату для черни. Пусть живет с поломойками, жрет с ними, работает с ними. Я не хочу видеть её в господской части дома.
Илинка поднялась, зажимая порезанную руку. Она не заплакала, наоборот, её лицо просияло.
— Слава богу, — сказала она громко и четко. — Слава богу! Я буду жить с людьми, а не с чудовищем. Лучше мыть унитазы, чем дышать с тобой одним воздухом, Кассиан.
Она повернулась к охранникам.
— Идемте. Пожалуйста, уведите меня отсюда.
Она шла к выходу с гордо поднятой головой, оставляя за собой капли крови на паркете. Она выглядела счастливой, радовалась тому, что я её изгнал. Это взбесило меня еще больше.
Когда дверь за ними закрылась, я остался один. Я посмотрел на мешок с мусором, который она успела собрать и пнул его ногой, рассыпая содержимое.
— Сука!
Я подошел к дивану, к тому самому кожаному дивану. На нем остались пятна нашего безумия, я смотрел на него и видел, как она выгибалась здесь, как она царапала эту кожу. Я не мог этого выносить, этот предмет мебели был свидетелем моего падения.
— Роэль! — снова позвал я.
Консильери вернулся.
— Да?
— Вытащите этот диван во двор.
— Что? — Роэль удивился. — Это итальянская кожа, Кассиан, он стоит...
— Мне плевать, сколько он стоит! — рявкнул я. — Вытащите его во двор сейчас же, и ковер вместе с ним!
Через десять минут диван стоял на гравии заднего двора, подальше от дома и оранжереи. Я вышел на улицу, ветер трепал полы моей рубашки. Я подошел к дивану, достал из кармана серебряную зажигалку «Зиппо». Щелкнул крышкой и огонек заплясал на ветру. Я взял бутылку жидкости для розжига, которую принес садовник, щедро полил кожу и бросил зажигалку.
Пламя вспыхнуло с ревом, жадно пожирая дорогую обивку. Огонь был ярким, очищающим, черный дым потянулся к небу. Я стоял и смотрел, как горит мое прошлое, как горит место, где я предал Ариадну. Я пытался выжечь это воспоминание, но пока я смотрел на огонь, в моей голове крутилась одна мысль. Страшная, предательская мысль. Я представлял, что Илинка там, в огне.
«Я бы сжег и тебя, — подумал я, глядя на пляшущие языки пламени. — Я бы сжег тебя, ведьма, если бы я не хотел трахнуть тебя еще раз».
Эта мысль ударила меня под дых. Я хотел её, несмотря на ненависть, несмотря на её слова о матери, несмотря на кровь. Я хотел её еще больше, чем вчера и этот огонь внутри меня был страшнее того, что пожирал диван, его нельзя было потушить.
Я развернулся и пошел в дом, оставляя за спиной костер. Я сослал её к слугам, отгородился стенами, но я знал: это не поможет. Я буду спускаться туда, я найду её. Война только началась и я проигрывал самому себе.