26.
Скорость была единственным, что удерживало меня от безумия. Черный джип летел по серпантину, вгрызаясь шинами в асфальт, словно дикий зверь, убегающий от пожара. За окном мелькали черные силуэты деревьев, сливаясь в одну сплошную стену мрака.
Я сидела на заднем сиденье, вжавшись в угол, обхватив себя руками. Меня трясло. Это был не озноб от холода — это был «отходняк».
Мои руки... Я смотрела на них в тусклом свете приборной панели. Они были чистыми, но я всё ещё чувствовала на коже фантомную липкость чужой крови, вес пистолета и отдачу, которая ударила в плечо, когда я нажала на курок.
Я выстрелила в человека. Я снова сделала это.
И самое страшное — я чувствовала не раскаяние, а дикую, пульсирующую энергию. Я выжила, я убила, чтобы не быть убитой.
Рядом со мной сидел Кассиан, он был похож на сжатую пружину, на вулкан за секунду до извержения. Он не смотрел на меня, он смотрел вперед, на дорогу, но я физически ощущала его присутствие. От него исходили волны жара, запаха гари, пороха и мужского пота.
Его белая рубашка была разорвана на плече, пропитана грязью и кровью, на скуле запеклась ссадина. Он выглядел как падший ангел, который только что вылез из преисподней, перебив там всех чертей.
Внезапно его рука метнулась ко мне, я дернулась, пытаясь отстраниться, но в тесном салоне бежать было некуда. Его пальцы, жесткие и горячие сомкнулись на моем колене. Он сжал его сильно, до боли, пропуская ткань джинсов между пальцами. Это не было ласковое касание, это была проверка, что его вещь не сбежала и была рядом.
Он повернул голову ко мне. Его серые глаза в темноте казались черными провалами.
— Ты дрожишь, — констатировал он. Его голос был хриплым, низким и вибрирующим.
— Мне холодно, — соврала я, стуча зубами.
— Тебе не холодно, — он усмехнулся, и эта ухмылка была страшной. — Тебе страшно и тебе хорошо.
Он придвинулся ближе, скользя рукой выше по моему бедру, его прикосновение обжигало.
— Адреналин, Илинка, это наркотик, ты сейчас под кайфом. Ты чувствуешь, как кровь кипит в жилах? Ты чувствуешь, что ты живая?
— Не трогай меня, — прошептала я, пытаясь спихнуть его руку. — Ты убийца.
— А ты кто? — он резко схватил меня за подбородок второй рукой, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты сегодня нажала на курок, ты пустила пулю в живот живому человеку, ты видела, как он корчится и пиздует в ад. Ты одна из нас, Цветок. Ты больше не невинная овечка, ты волчица, которая попробовала мясо.
Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах.
Меня накрыло странное, извращенное чувство. Страх смешался с возбуждением. Мое тело, предательское и глупое, реагировало на его близость, на его силу, на ту опасность, которая исходила от него. Мы оба были пропитаны насилием, мы оба только что вышли из боя. Это создавало между нами электрическое поле, от которого искрило в воздухе.
— Я ненавижу тебя, — выдохнула я ему в губы.
— Ненависть это страсть, — прошептал он. — Ненавидь меня, только не будь равнодушной.
Он почти поцеловал меня. Я видела, как его взгляд упал на мои губы, как расширились его зрачки. Он хотел меня? Прямо сейчас, в этой машине, в грязи и крови. Он хотел сожрать меня, чтобы заглушить свой собственный адреналин.
Я замерла, не зная, ударю я его или отвечу.
Но в этот момент машина резко затормозила, вильнув на повороте. Кассиан отстранился, выругавшись. Наваждение спало, оставив после себя привкус пепла.
— Приехали, — бросил Роэль с водительского сиденья. В его голосе слышалось напряжение.
Я посмотрела в окно. Мы были в горах: глушь, дикая природа, скалы, нависающие над дорогой.
Перед нами выросли массивные кованые ворота, увенчанные гербом с головой мавра — символом Корсики. За воротами, на вершине холма, стоял дом. Нет, это был не дом, это был замок. Мрачный, старый особняк из темного камня, с узкими окнами-бойницами и острыми шпилями. Он выглядел как декорация к готическому роману ужасов, от него веяло холодом, древностью и злом.
— Добро пожаловать в фамильное гнездо, — сказал Кассиан, открывая дверь. — Постарайся не дрожать, мой отец чувствует страх, как акула кровь.
Мы вышли из машины. Воздух здесь был другим. Разряженным, холодным, пахнущим хвоей и старым камнем.
Ворота открылись с тяжелым скрежетом.
Нас встретила охрана. Не те лощеные парни в костюмах, что были у Кассиана, это были другие люди, старше и грубее: бородатые, с автоматами наперевес, одетые в камуфляж, они смотрели на нас исподлобья, без уважения, с настороженностью.
Кассиан схватил меня за руку. Его пальцы переплелись с моими, сжимая до хруста, он притянул меня к своему боку, словно приковывая к себе.
— Держись рядом, — шепнул он мне на ухо. — И молчи, что бы ты ни услышала — молчи. Здесь другие законы.
Мы вошли в дом, внутри было темно. Огромный холл, освещенный лишь камином, в котором ревело пламя. Стены были увешаны оружием — старинными ружьями, саблями, ножами, на полу лежали шкуры животных.
В кресле у камина, спиной к нам, сидел человек.
— Ты принес войну в мой дом, сын, — раздался скрипучий, властный голос.
Человек медленно повернулся, это был Сантино Сальтери. Легенда, чудовище, которым пугали детей. Он был стар, его лицо избороздили глубокие морщины, кожа была похожа на пергамент, но глаза... Глаза были такими же, как у Кассиана, серые, ледяные и мертвые. Только в глазах Кассиана был огонь, а в глазах его отца вечная мерзлота.
Он сидел, опираясь на трость с набалдашником в виде черепа.
— Отец, — Кассиан кивнул, не отпуская моей руки. — На мой дом напали, мне нужно было место, чтобы перегруппироваться.
— Твой дом пал, потому что ты стал мягким, — Сантино сплюнул в огонь. — Ты окружил себя роскошью, стеклом и бетоном, а настоящая сила — в камне и крови.
Взгляд старика скользнул по Кассиану и остановился на мне. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он смотрел на меня не как на человека, он смотрел на меня как на кусок мяса на прилавке, он раздевал меня глазами, оценивая зубы, стать, породу. В этом взгляде было столько грязи и похоти, что мне захотелось помыться в кислоте.
— А это кто? — спросил Сантино, указывая на меня тростью. — Твоя новая подстилка?
— Это Илинка Ферару, — жестко ответил Кассиан. — Дочь Георге.
Старик рассмеялся. Сухим, каркающим смехом.
— Дочь цыгана? Ты притащил в мой дом цыганское отродье? Врага?
Он встал, опираясь на трость, и подошел к нам. От него пахло старостью, дорогим табаком и гнилью.
Он протянул руку и коснулся моей щеки сухим, холодным пальцем.
Я дернулась, но Кассиан удержал меня на месте.
— Хороша, — прохрипел Сантино, разглядывая меня. — Свежая, в ней есть огонь. Жаль тратить пулю на такую.
Он повернулся к своим охранникам, стоявшим в тени.
— Парни заскучали здесь, отдай её им, Кассиан, пусть развлекутся. А когда закончат — перережем ей глотку и отправим голову Антуану как знак примирения.
Меня сковал паралич, я не могла дышать. Отдать им? Этой стае волков?
Я посмотрела на Кассиана, он стоял неподвижно, как статуя. Его лицо было каменным, желваки играли.
— Нет, — произнес он тихо.
Сантино поднял брови.
— Нет? Ты смеешь перечить мне в моем доме? Из-за бабы?
— Она не просто баба, — Кассиан сделал шаг вперед, закрывая меня собой. Теперь я видела только его широкую спину. — Она собственность. Я добыл её, я уничтожил её семью и я решаю, что с ней делать.
— Ты слаб, — выплюнул отец. — Ты влюбился в эту сучку? Забыл Ариадну?
При имени жены плечи Кассиана напряглись.
— Не смей, — прорычал он. — Это не касается Ариадны, это касается лишь меня и моего желания. Она принадлежит мне.
— Она принадлежит роду Сальтери! — заорал старик, ударив тростью об пол. — А я начал этот род! Я приказываю, взять её!
Двое охранников отца сделали шаг в нашу сторону. В ту же секунду Кассиан выхватил пистолет и направил его на охранников, Роэль, стоявший у дверей, тоже достал оружие. В воздухе запахло свинцом.
— Тронешь её и я забуду, что ты мой отец, — голос Кассиана был тихим, страшным, пропитанным абсолютной, безумной решимостью. — Я перестреляю твоих людей, я сожгу этот дом. Но она останется со мной.
Старик замер. Он смотрел на сына, и в его глазах я увидела... уважение? Или страх? Он понял, что Кассиан не блефует, что он готов убить отца ради... ради чего? Ради меня? Нет, ради своей собственности, ради своего безумного эго.
Сантино медленно опустился в кресло.
— Хорошо, — прошипел он. — Оставь её себе, играйся, но помни, сын: бабы — это яд. Однажды она вонзит тебе нож в спину, пока ты будешь трахать её.
— У неё уже была возможность, — Кассиан убрал пистолет, но не расслабился. — Сегодня она стреляла в моих врагов, она заслужила право дышать, пока что.
Кассиан резко развернулся, схватил меня за локоть так больно, что я вскрикнула, и потащил к лестнице.
— Идем.
Мы поднялись на второй этаж, в длинный, темный коридор, уставленный статуями и рыцарскими доспехами. Кассиан тащил меня, почти не давая касаться пола ногами. Он был зол, он был в бешенстве. Адреналин, схлынувший в машине, снова накрыл его волной после стычки с отцом.
Он распахнул дверь одной из комнат и втолкнул меня внутрь, затем вошел сам и захлопнул дверь на засов. Мы оказались в просторной спальне с огромной кроватью под балдахином, камином и тяжелыми бархатными шторами.
Здесь было холодно.
Кассиан прижал меня спиной к двери. Его руки уперлись в дерево по обе стороны от моей головы, блокируя меня. Он дышал тяжело, хрипло, его глаза горели лихорадочным блеском.
— Ты видела? — прорычал он мне в лицо. — Ты видела, что он хотел сделать с тобой?
— Видела, — прошептала я, вжимаясь в дверь. — Спасибо... что не отдал.
— Не благодари меня! — рявкнул он. — Я сделал это не для тебя! Я сделал это, потому что ты моя! Ты слышишь? Моя вещь! Моя игрушка! Никто не смеет трогать мои игрушки!
Он навалился на меня всем телом. Я чувствовала твердость его мышц, жесткость пряжки его ремня.
Его близость была удушающей, пугающей и... притягивающей.
После всего пережитого ужаса, после стрельбы, после взгляда его отца, Кассиан казался мне единственной точкой опоры в этом безумном мире. Он был монстром, но он был моим монстром, он вновь защитил меня, хоть и в своей извращенной форме.
— Ты пахнешь кровью, — сказала я, глядя на ссадину на его скуле.
— А ты пахнешь страхом, — ответил он. — И порохом, этот запах сводит меня с ума.
Он наклонился и зарылся лицом в мои волосы, жадно вдыхая. Его рука скользнула по моей талии, сжала бедро.
— Ты убила человека сегодня, — прошептал он мне в шею, и от его горячего дыхания у меня подогнулись колени. — Ты стреляла, ты видела смерть. Это возбуждает, правда?
— Нет... — соврала я. Но мое тело предавало меня. Сердце колотилось, внизу живота скручивался тугой узел, это был ненормальный, больной отклик на стресс.
— Не ври мне, — он укусил меня за шею, не до крови, но больно. — Я вижу твои глаза, они черные. Ты хочешь забыть этот день, ты хочешь, чтобы я стер из твоей памяти страх.
Он поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде не было любви — там был голод, одержимость, желание обладать, подчинить, сломать и собрать заново. Он потянулся к завязкам на моей блузке и дернул за шнурок, блузка распахнулась, открывая кружевной лифчик. Он провел костяшками пальцев по моей коже, оставляя огненный след.
Я должна была оттолкнуть его. Должна была ударить, закричать, напомнить ему, что он убил моих родителей, но я стояла, оцепенев. Мои руки сами легли ему на плечи, я цеплялась за него, чтобы не упасть в бездну. Мы оба были на грани. Мы оба были переполнены смертью, и нам нужно было подтверждение жизни. Самое грубое, самое примитивное.
Кассиан наклонился к моим губам. Я закрыла глаза, ожидая поцелуя, ждав его со смесью ужаса и жажды. Наши губы почти соприкоснулись, я чувствовала его дыхание.
И вдруг он замер. Резко. Словно наткнулся на невидимую стену, он отстранился. Я открыла глаза, Кассиан смотрел на меня, но видел не меня. Его взгляд изменился, пелена похоти спала, уступив место ледяному отрезвлению. Он увидел во мне не женщину, он увидел во мне дочь врага, он увидел во мне предательство своей памяти.
— Нет, — сказал он хрипло, отступая на шаг. — Нет.
Он провел рукой по лицу, словно стирая наваждение.
— Я не буду трахать тебя, Илинка. Не сегодня, не так. Да вообще никогда не буду!
Он застегнул пуговицу на своей рубашке, возвращая себе контроль.
— Ты дочь убийцы моей жены, ты грязь. Если я возьму тебя сейчас... я предам Ариадну, а я не опущусь до этого.
Его слова ударили меня больнее, чем пощечина.
Секунду назад он хотел меня, смотрел так, будто он был готов сжечь мир ради меня, а теперь он смотрел на меня с брезгливостью.
Я быстро запахнула блузку, пытаясь прикрыться. Мои щеки горели от стыда.
— Ты сам начал... — прошептала я.
— Я остановился, — жестко сказал он. — И ты должна быть благодарна, потому что если бы я продолжил... я бы сломал тебя. Я бы не был нежным, я бы выместил на тебе всю свою злость.
Он подошел к окну, отвернувшись от меня.
— Ложись спать.
— Где? — спросила я, оглядывая комнату. Здесь была только одна кровать.
— На кровати, — бросил он. — Я лягу на диване или в кресле. Я не оставлю тебя одну в этом доме. Люди отца могут попытаться войти, я не доверяю им. И ему не доверяю.
Он повернулся ко мне. В его глазах снова был тот самый холодный, расчетливый блеск.
— Спи, завтра тяжелый день.
— Что будет завтра? — спросил я, садясь на край огромной старинной кровати.
Кассиан достал сигарету и закурил, несмотря на закрытые окна. Дым поплыл по комнате.
— Завтра я убью Антуана, — сказал он спокойно, как будто говорил о прогнозе погоды. — Я вырежу его сердце, я верну себе свой город.
Он посмотрел на меня сквозь дым.
— Ты останешься здесь, пока я не вернусь. И молись, чтобы я вернулся, Цветок. Потому что без меня — мой отец сожрет тебя на завтрак.
Он сел в глубокое кресло у камина, положив пистолет на столик рядом. Вытянул ноги, закрыл глаза.
— Свет выключишь сама.
Я дрожащими руками выключила лампу и забралась под тяжелое одеяло, не раздеваясь. Я лежала в темноте и слушала его дыхание. Мы были в одной комнате. Убийца и его жертва. Спаситель и его проклятие. Я все еще чувствовала его прикосновения на своей коже, они жгли. И я ненавидела себя за то, что в тот момент, когда он отстранился... я почувствовала разочарование.
— Спокойной ночи, чудовище, — прошептала я одними губами.
Ответа не последовало. Но я знала, что он не спит, он караулит свою вещь.