23.
КАССИАН
Головная боль была похожа на ржавый гвоздь, который медленно вбивали в правый висок. Тук. Тук. Тук. В такт пульсу.
Я открыл глаза, но мир отказался фокусироваться. Потолок плыл, во рту был вкус пустыни, в которой сдохло стадо верблюдов — привкус дорогого виски, перегара и желчи. Я попытался перевернуться и шелковая простыня запуталась в ногах. Запах, это был не мой запах. Не сандал, не табак, не мужской пот. Пахло жасмином, пудрой и временем, которое остановилось.
Я резко сел, игнорируя тошноту, подступившую к горлу. Я был не у себя, я сидел на кровати в комнате Ариадны. В той самой комнате, куда вчера ворвалась эта маленькая дрянь, Илинка. Я огляделся. На полу валялся мой пиджак, рядом пустая бутылка «Макаллан». Я напился нажрался, как последняя свинья и вырубился здесь, в святилище моей мертвой жены.
— Блять, — прохрипел я, потирая лицо ладонями, щетина скребла кожу.
Взгляд упал на пол. Там, у комода, лежали осколки, серебряная рамка была погнута, стекло превратилось в крошево. Фотография, где мы с Ариадной были счастливы, лежала лицом вниз, присыпанная стеклянной пылью. Вчерашняя ярость вернулась, но теперь она была холодной, похмельной, тяжелой, как могильная плита.
Я вспомнил, как тащил Илинку по коридору, как швырнул её в комнату, как хотел сломать ей шею за то, что она своими живыми глазами смотрела на то, что принадлежало мертвым.
«Слабак», — прошептал я себе.
Я дал слабину, я показал ей, где у меня болит. А зверь не должен показывать раны, иначе его сожрут.
Я встал, пошатываясь, подошел к окну и раздернул шторы. Яркое солнце Корсики ударило по глазам, выжигая сетчатку. Я зашипел, но не отвернулся, мне нужна была эта боль. Она отрезвляла.
Я смотрел на море и думал о том, что такое любовь. Я не знал этого слова, я не понимал его. Мой отец, Сантино Сальтери, великий Босс, человек, которого боялось всё Средиземноморье, говорил мне:
— Любовь это яд, Кассиан. Она делает мужчину слабым, она заставляет его совершать ошибки.
Он знал, о чем говорил. Моя мать Франческа, красивая, как грех, и пустая, как выпитая бутылка. Она была официанткой в дешевом казино в Аяччо. Отец увидел её и потерял голову, он дал ей всё: имя, деньги, власть, он боготворил землю, по которой она ходила. А она? Она ненавидела его и ненавидела меня, потому что я был его сыном. Я помню её взгляд — холодный, оценивающий, полный брезгливости. Я был для неё обузой, цепью, приковывающей к золотой клетке.
Мне было пять лет, я помню тот вечер так четко, словно это было вчера. Мать ушла гулять, сказала, что едет к подруге. Но охрана отца — верные псы, которые знали, что верность важнее приказов хозяйки, доложили правду. Отец взял меня с собой, не знаю зачем. Может, хотел, чтобы я увидел правду жизни. Мы приехали в клуб, охрана выбила дверь приватной комнаты. Я стоял за спиной отца, держась за его штанину, и смотрел. Моя мать, голая, верхом на каком-то смазливом бармене и она стонала так, как никогда не стонала с отцом.
Отец не кричал, он не плакал, он просто достал пистолет. Всего два выстрела. Бах. Бах. Любовник матери дернулся и обмяк, его мозги разлетелись по красным обоям, мать завизжала, прикрываясь простыней. Отец подошел к ней, посмотрел ей в глаза.
— Я любил тебя, — сказал он и выстрелил ей в сердце.
В тот вечер, когда мы ехали домой в гробовой тишине, он сказал мне:
— Запомни, сын. Женщина — это слабость, если ты отдашь ей сердце, она сожрет его и выплюнет. Будь хозяином, будь королем, но никогда не будь влюбленным идиотом.
Я запомнил. Отец любил меня, по-своему, жестко, требовательно. Он лепил из меня воина, он учил меня стрелять раньше, чем я научился писать.
2005 год, мне было десять лет. Мы поймали крысу, которая сливала информацию конкурентам. Отец дал мне пистолет, он был тяжелым, рукоятка холодила ладонь.
— Это твой выбор, Кассиан, — сказал он. — Ты можешь уйти или ты можешь стать мужчиной.
Я не ушел, я нажал на курок. Отдача ударила в плечо, запах пороха ударил в нос. Я смотрел, как человек падает, и не чувствовал ничего, кроме странного, ледяного спокойствия, словно я был рожден для этого. В девятнадцать лет, в день моей коронации, я набил на тыльной стороне ладони цифры: «2005». Память о том дне, когда умер мальчик и родился убийца.
К двадцати годам я держал Корсику, к тридцати почти всю Францию. Я вырезал всех, кто стоял на пути. Георге Ферару был последним динозавром, который мешал мне, и я убрал его.
А Ариадна... Был ли это брак по любви? Нет. Это была сделка, её отец хотел союза, а мой отец хотел внуков, но она была другой. Она была теплой, она была светом в моем темном мире, она не требовала, не предавала, она просто была рядом, она гладила меня по голове, когда я приходил домой в крови. Любил ли я её? Я не знаю. Я не знаю, что это такое, но я защищал её. Я считал её своей, она была частью меня, как рука или нога. И когда её убили... это было так, словно мне оторвали конечность, больно, невыносимо больно. Мы ждали Луку, моего наследника, моего сына, который должен был принять мою империю. Теперь наследника нет.
Я посмотрел на свои руки, они дрожали. Раскрою ли я сердце еще раз? Никогда. Франция останется без прямого наследника. Плевать. Может, Роэль, мой брат не по крови, а по духу, наплодит щенков и я выберу лучшего, воспитаю его, сделаю из него волка, как отец сделал из меня, и отдам ему трон. Лет через тридцать. А пока, я Босс и это мое признание — быть Боссом.
Я опустился на колени перед разбитой рамкой, стекло хрустело под пальцами. Я собирал осколки, не замечая, как острые края режут кожу. Кровь капала на ковер, смешиваясь с пылью.
— Прости, Ариадна, — прошептал я. — Я позволил ей войти, я позволил ей увидеть нас.
Прошел год, я живу в мавзолее. Вещи Ариадны, её запах, эта комната, они делают меня слабым. Я прихожу сюда напиваться и жалеть себя, Босс не имеет права на жалость.
— Хватит, — сказал я вслух.
Я сгреб осколки и саму фотографию в мусорную корзину. Я не смотрел на наши улыбающиеся лица, сегодня я прикажу всё здесь убрать. Одежду сжечь или раздать бедным, мебель вынести, сделать здесь гостевую спальню или второй тренажерный зал. Плевать, Ариадны больше нет. Есть только я и моя месть.
И ради памяти Ариадны я сломаю дочь Ферару. Не физически, бить её слишком просто, это примитивно. Я сломаю её дух, я унижу её так, что она сама захочет исчезнуть.
Я встал, отряхнул колени. Сегодня у меня важный ужин, прилетают партнеры из Марселя и Лиона: Антуан, Жан-Клод, Марко, старые стервятники, которые хотят убедиться, что "молодой лев" все еще держит хватку после войны с цыганами. Они будут задавать вопросы, они будут прощупывать почву и я дам им шоу.
Я вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
— Роэль! — мой голос разнесся по коридору, пугая тишину.
Через минуту появился мой консильери. Он выглядел бодрым, в отличие от меня.
— Доброе утро, Кассиан. Аспирин?
— Завари мне черный кофе.
Я посмотрел на часы — полдень.
— Ужин в силе?
— Да, гости прибудут к семи. Повара уже готовят, охрана усилена.
— Отлично.
Я прошел в свой кабинет, на ходу расстегивая рубашку. Мне нужен был душ и чистая одежда. — Слушай мой приказ, Роэль. Найди какое-нибудь платье.
— Платье? — он удивленно поднял бровь. — Для кого? Ты кого-то вызвал?
— Для нашей пленницы, для Илинки.
Я остановился в дверях ванной и повернулся к нему. На моем лице играла злая улыбка.
— Найди черное, длинное платье, может с корсетом, хер его знает, какие платья сейчас в моде. Но хочу такое, чтобы в нем было трудно дышать. Траурное, как у вдовы мафиози.
— Ты хочешь вывести её к гостям? — Роэль нахмурился. — Кассиан, это риск. Она может что-то выкинуть, начать орать, просить помощи...
— Пусть попробует, — я усмехнулся. — Это и есть план. Я хочу показать им, что дочь Георге Ферару теперь моя ручная собачка, мой срезанный цветок. Это укрепит мою репутацию лучше любых угроз.
— А если она откажется?
— Она не откажется. Сделай так, чтобы платье было у неё через час, и пришли к ней визажиста. Пусть сделают из нее картинку. Красивую, молчаливую картинку.
Я принял ледяной душ, смывая с себя запах похмелья и прошлой ночи. Вода барабанила по спине, где ветви мирта сплетались в узор вечной памяти. Я оделся, черный костюм-тройка «Том Форд», белая рубашка, галстук я не надел, Боссы их не носят. Золотая цепь на шее, часы «Патек Филипп» на запястье. Я выглядел идеально, я выглядел как король. Хотя почему как?
В шесть вечера я подошел к комнате Илинки, охрана вытянулась в струнку. Я открыл дверь своим ключом.
Она сидела на кровати. На ней уже было платье. Роэль постарался, это было не просто платье — это был шедевр из черного бархата и шелка. Корсет сжимал её талию так, что она казалась неестественно тонкой, плечи были обнажены, открывая хрупкие ключицы, юбка струилась по полу темным водопадом. Визажист уже ушел, волосы Илинки были уложены в сложную высокую прическу, открывающую шею. На губах кроваво-красная помада, глаза подведены так, что казались огромными и бездонными.
Она была... ошеломляющей. На секунду я забыл, как дышать, она выглядела как королева тьмы, как богиня мести. Но я быстро взял себя в руки. Она подняла на меня взгляд, в нем был страх, смешанный с ненавистью.
— Встать, — скомандовал я.
Она медленно поднялась, платье зашуршало. Она выглядела высокой и статной, несмотря на то, что внутри дрожала.
— Ты прекрасно выглядишь, цветок, — сказал я, подходя ближе. — Траур тебе к лицу.
— Зачем это? — спросила она. Голос был твердым, хотя губы подрагивали. — Ты хочешь убить меня красивой?
— Убить? — я рассмеялся. — Нет, сегодня у нас прием с важными партнерами. И ты будешь украшением стола.
Я обошел её вокруг, оценивая товар.
— Твоя задача проста: ты спустишься со мной, сядешь по правую руку от меня, будешь улыбаться, будешь наливать гостям вино, когда их бокалы опустеют. И ты будешь молчать.
Я остановился перед ней, глядя ей в глаза.
— Если ты скажешь хоть слово без моего разрешения, если ты прольешь хоть каплю вина на скатерть, если ты попытаешься подать кому-то знак...
Я взял её руку, тонкую, изящную, с идеальным маникюром. И медленно, с наслаждением, сжал её мизинец, чуть сильнее, чем нужно. Еще чуть сильнее. Она вскрикнула, пытаясь вырвать руку, но я держал крепко.
— Я сломаю тебе пальцы, Илинка. Один за другим, медленно. Слышишь? Хруст — и всё. Ты больше никогда не сможешь пересаживать свои цветочки.
Я отпустил её руку и она прижала её к груди, баюкая палец. В глазах стояли слезы боли.
— Я поняла, — прошептала она.
— Умница, а теперь поправь макияж. Мы выходим через пять минут.
Ужин проходил в большом зале, длинный стол из красного дерева, канделябры, хрусталь. Гости уже собрались: Антуан — жирный боров с потными ладонями, который контролировал проституцию в Марселе., Марко — старый лис, занимающийся наркотрафиком, Жан-Клод — молодой, амбициозный ублюдок, который метил на мое место, но пока боялся, и еще трое калибром поменьше.
Когда мы вошли, разговоры стихли. Все взгляды устремились на Илинку. Я вел её под руку, как трофей, я чувствовал, как её рука дрожит на моем локте, но она держала спину прямой. Гордая порода Ферару.
— Господа, — произнес я громко. — Позвольте представить вам мою спутницу — Илинка, дочь нашего... безвременно ушедшего друга Георге.
Тишина стала звенящей. Глаза мужчин расширились, они знали, что я уничтожил семью Ферару, но они думали, что девчонка мертва или сбежала. Видеть её здесь, живой, красивой, покорной, рядом со мной это был шок, и демонстрация моей абсолютной власти. Я не просто убил врага, я забрал его самое дорогое сокровище и сделал своей прислугой.
— Кассиан... — прохрипел Антуан, облизывая жирные губы. — Это неожиданно, мы думали...
— Вы думали неправильно, — я выдвинул стул для Илинки. — Садись, дорогая.
Она села. Её движения были скованными, механическими, я сел во главе стола.
— Ужин подан.
Слуги начали разносить еду. Илинка сидела, уставившись в свою пустую тарелку, она не ела.
— Вина, — скомандовал я, кивнув на бокал Марко.
Илинка встала и взяла тяжелую бутылку. Её руки дрожали, но она справилась. Темно-бордовая струя полилась в бокал, ни капли мимо.
— Merci, ma belle, — сально ухмыльнулся Марко, глядя на её декольте.
Ужин продолжался. Они говорили о бизнесе, о том, как делят империю её отца.
— Порты теперь наши, — говорил Жан-Клод, отрезая кусок мяса. — Я поставил своих людей на таможне. Трафик пошел, барыши бешеные. Старик Георге, надо отдать ему должное, наладил отличную схему. Жаль, что он был таким упрямым ослом.
Илинка сидела бледная, как смерть. Я видел, как она сжимает вилку под столом, ей было больно, ей было противно. Они жрали мясо, купленное на деньги её отца, и обсуждали его кости. Я наблюдал за ней, попивая вино, мне нравилось это зрелище. Нравилось видеть, как она страдает, но вынуждена молчать.
— А девчонка... — заговорил вдруг Антуан, который уже изрядно набрался. Его лицо покраснело, глаза заплыли. — Она у тебя в каком статусе, Кассиан?
Я лениво повернул голову к нему.
— В смысле?
— Ну... — Антуан хихикнул, указывая вилкой на Илинку. — Она пленница? Или... гостья? Выглядит она аппетитно. Я бы не отказался... протестировать качество породы Ферару.
В зале повисла тишина, Илинка замерла. Она подняла глаза на Антуана, в них был ужас. Она посмотрела на меня, в её взгляде была мольба. Впервые за все время, она просила защиты.
— Ты бы не отказался? — переспросил я тихо.
— Ну а что? — Антуан развел руками. — Ты же убил её отца. Значит, она ничья, так сказать бесхозная. Я думал, она у тебя вроде секс-рабыни для снятия напряжения. Если ты не против, я мог бы взять её на ночь, за хорошую цену, конечно, или в аренду.
Он засмеялся своей шутке, Жан-Клод тоже хмыкнул.
Внутри меня что-то щелкнуло, громко, болезненно. Ярость, горячая и мгновенная, ударила в голову. Секс-рабыня? Аренда? Эта жирная свинья смеет говорить о ней так? Смеет думать, что может коснуться её своими потными лапами? Она дочь моего врага, я ненавижу её, но она — моя. Никто, никогда, не посмеет к ней притронуться.
Я медленно положил приборы на стол, звон серебра о фарфор прозвучал как удар гонга.
— Антуан, — произнес я.
Мой голос был спокойным, но в нем звенела такая угроза, что улыбка сползла с лица толстяка.
— Да?
Я встал, Илинка вжалась в стул.
— Посмотри на меня.
Антуан посмотрел и начал бледнеть. Он понял, что сказал лишнее.
— Ты, кажется, перепутал мой дом с борделем, — сказал я, чеканя каждое слово. — А эту девушку с дешевой шлюхой.
— Кассиан, я просто пошутил... — забормотал он.
— Плохая шутка, — я обошел стол и встал за спинкой стула Илинки и положил руки ей на плечи. Я почувствовал, как она вздрогнула, но не отстранилась. Сейчас мои руки были для нее единственной защитой от этого сброда. Я сжал её плечи.
— Эта женщина, — сказал я, глядя Антуану прямо в глаза, — принадлежит мне, целиком и полностью. Её жизнь, её тело, её дыхание всё это моя собственность.
Я обвел взглядом остальных.
— Это. Моя. Вещь. И никто, слышите меня, никто не имеет права даже смотреть на нее с такими мыслями. Тот, кто посмеет коснуться её пальцем останется без рук, а потом без головы и своего дряхлого члена.
В зале повисла мертвая тишина, слышно было только, как гудит кондиционер. Антуан сглотнул, пот тек по его виску.
— Я понял, Босс, прошу прощения. Я не знал, что она так важна для тебя.
— Она не важна, — отрезал я, чувствуя, как внутри все еще кипит непонятная мне злость. — Она моя, этого достаточно.
Я убрал руки с её плеч.
— Ужин окончен, — бросил я. — Роэль проводит Вас, обсудим детали завтра. Сейчас я хочу, чтобы вы унесли свои задницы из моего дома.
Гости засуетились, вставая из-за стола. Они чувствовали запах опасности, они поняли, что молодой лев может откусить голову даже союзнику. Через две минуты зал опустел.
Я остался стоять у стола, Илинка все еще сидела, опустив голову, её плечи мелко дрожали. Я посмотрел на неё. Почему я так разозлился? Потому что они оскорбили мою собственность? Да. Потому что мысль о том, что кто-то другой будет трогать её, вызвала у меня физическую тошноту? Я не знал ответа и это меня пугало.
Я налил себе полный бокал вина и выпил его залпом.
— Иди в свою комнату, — сказал я, не глядя на неё. — И запрись.
Я услышал шорох платья, она встала.
— Спасибо, — прошептала она едва слышно.
Я повернулся к ней, она смотрела на меня своими огромными черными глазами. В них было удивление.
— Не обольщайся, — рыкнул я. — Я защитил не твою честь, у дочери убийцы нет чести. Я защитил свою собственность.
Она кивнула и быстро вышла из зала, шурша подолом платья и я остался один. Я разбил бокал о стену, красное пятно расплылось по обоям, как кровь. Что со мной происходит? Я должен ненавидеть её, а я готов убить любого, кто на неё посмотрит. Это болезнь и она прогрессирует.