22.
Песня к главе «Lovesong (The Cure cover) — Adele»
Дверь захлопнулась прямо перед моим носом, отсекая меня от остального мира и оставляя наедине с гулкой тишиной моей золотой клетки. Щелчок замка прозвучал как выстрел, но на этот раз — холостой. Кассиан даже не стал ничего говорить, он просто вернул вещь на полку, удостоверившись, что она не запылилась.
Я прислонилась спиной к деревянной панели двери и сползла вниз, на пол. Мое сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Моя рука нырнула в карман черной шелковой ночнушки, пальцы нащупали шершавую, чуть влажную поверхность листьев беладонны.
Я достала свою добычу. Три крупных, темно-зеленых листа, они казались безобидными, просто кусочки растительности, но я знала силу, скрытую в их прожилках — атропин. Яд, который может вызвать галлюцинации, паралич дыхания и остановку сердца. Я смотрела на них и губы сами собой растягивались в нервной, торжествующей улыбке. Впервые за месяц я держала в руках контроль, не над своей жизнью, нет. Но над его смертью.
Я поднялась и метнулась к прикроватной тумбочке. Там, в ящике, лежали книги, которые он мне принес. «Граф Монте-Кристо». Иронично, история о мести и побеге из замка Иф. Я открыла толстый том где-то посередине, между страницами, описывающими страдания Эдмона Дантеса, и аккуратно, расправляя края, вложила туда листья и захлопнула книгу. Пусть сохнут, сухой яд легче измельчить в порошок.
Я убрала книгу в самый дальний угол ящика, под стопку белья. Теперь главный вопрос: что дальше? Я села на край кровати, обхватив себя руками. Адреналин, бурливший в крови после вылазки в оранжерею, начал спадать, уступая место холодному рассудку.
Ну хорошо, допустим, я высушу эти листья. Допустим, я найду способ пробраться на кухню или подсыпать порошок ему в вино. Допустим, он выпьет это и умрет в муках, хватаясь за горло. И что? Что будет через пять минут после его последнего вздоха?
Дом полон охраны, его цепной пес с ледяными глазами, найдет меня и если Кассиан просто держит меня в плену, то этот пес сдерет с меня кожу живьем за убийство своего Босса. А если я сбегу? Куда? У меня нет денег. Нет паспорта, нет телефона. Я на острове, вокруг вода. Доплыть до материка вплавь? Бред. Даже если случится чудо, и я выберусь за ворота... следующий Босс, который займет место Кассиана, объявит на меня охоту или меня найдут враги Кассиана и убьют. Или меня найдет полиция и посадит за убийство того болгарина.
— Тупик, — прошептала я в пустоту комнаты. — Везде тупик.
Я посмотрела на свои руки, они все еще слегка дрожали. Убить его, значит подписать себе смертный приговор. Не убить, значит остаться его вещью навсегда. Но сам факт наличия яда грел мне душу, это мой козырь в рукаве. Может быть, наступит момент, когда мне будет нечего терять или, когда мне придется защищаться от чего-то страшнее плена.
Я стянула с себя черный халат, скинула сорочку, шелест ткани показался мне слишком громким. Ванная комната встретила меня сиянием мрамора и зеркал. Я включила воду, позволяя огромной чаше наполниться до краев, добавила пену с ароматом лаванды, потому что с ароматом розы закончилась. Я погрузилась в горячую воду, закрывая глаза. Вода обняла меня, расслабляя забитые мышцы.
Думай, Илинка, думай. Сбежать сейчас невозможно, значит, нужно ждать. Нужно усыпить его бдительность, нужно стать прозрачной, послушной, скучной. Но как стать послушной, когда внутри все кипит от ненависти? Когда каждое его слово, каждый его взгляд вызывают желание вцепиться ему в глотку?
Я провела в ванной час, пока вода не начала остывать. Вытерлась огромным, пушистым полотенцем, надела чистый белый махровый халат прямо на голое тело. Он был мне велик, рукава приходилось закатывать, но в нем было уютно, как в коконе. Волосы, влажные и тяжелые, я скрутила в небрежную гульку на макушке, закрепив резинкой. Непослушные кудряшки все равно выбивались, падая на шею мокрыми спиралями.
Я вышла в спальню. Свет я не включала потому что луна сегодня была полной, огромной, как серебряная монета, и её света хватало, чтобы видеть очертания мебели. Я подошла к окну и забралась на широкий подоконник, прижавшись лбом к прохладному бронированному стеклу. Внизу, далеко под скалами, шумело море. Лунная дорожка дрожала на черной воде, уходя за горизонт. Боже, как красиво и как больно. Я хотела туда, вниз, к воде. Я хотела вдохнуть запах соли и йода, а не кондиционера, я хотела нырнуть в волны, почувствовать, как вода держит меня, я хотела кричать, смеяться, брызгаться. Беситься, как нормальная двадцатилетняя девчонка. Я так давно не смеялась, последний раз я смеялась в Марселе, с Камиллой, когда мы ели мороженое и с родителями за ужином. Но это было в прошлой жизни.
— Спокойной ночи, море, — прошептала я, касаясь стекла ладонью.
Пора спать. Завтра новый день сурка: завтрак, книги, ожидание, ужин, сон. Я слезла с подоконника и направилась к двери, это был мой маленький, бессмысленный ритуал. Каждый вечер, перед тем как лечь в постель, я подходила к двери и дергала ручку, просто чтобы убедиться, что она заперта, просто чтобы еще раз ткнуть себя носом в факт моего заключения.
Я подошла к двери, взялась за холодную позолоченную ручку и потянула ручку вниз, ожидая привычного сопротивления замка. Но ручка подалась мягко, без звука и дверь... приоткрылась.
Я замерла. Мое сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он забыл закрыть дверь. Кассиан, этот педантичный, одержимый контролем маньяк, просто забыл повернуть ключ, когда выходил. Или замок барахлит? Или это проверка?
Я стояла, боясь пошевелиться. Щель была всего в пару сантиметров, но из коридора тянуло сквозняком и свободой.
«Не выходи, — шептал голос разума. — Там камеры, там охрана, тебя поймают и вернут в подвал».
«Выйди, — шептал голос любопытства. — Просто посмотри, просто сделай шаг за черту».
Я медленно, стараясь не дышать, толкнула дверь. Петли были смазаны идеально, дверь бесшумно открылась. Я выглянула в коридор, пусто. Длинный, полутемный коридор восточного крыла, освещенный лишь настенными бра с приглушенным светом. Ковровая дорожка поглощала звуки, охраны у моей двери не было. Странно, обычно здесь всегда торчал амбал с каменным лицом. Куда он делся? В туалет? На перекур? Или смена караула?
Где-то внизу, на первом этаже, слышались голоса. Я прислушалась. Гулкий, низкий смех, звон бокалов, обрывки фраз на французском и итальянском.
— ...поставки через Тулон... — ...процент должен быть выше...
Переговоры, Кассиан занят. У него гости, деловые партнеры. Весь персонал, вся охрана, скорее всего, стянута вниз, чтобы обслуживать и охранять этот сходняк. Про меня просто забыли, я перестала быть центром вселенной на этот вечер.
Это был шанс. Не на побег — я понимала, что выход из дома наверняка охраняется втройне. Но шанс на... экскурсию, на глоток другого воздуха, на то, чтобы почувствовать себя не вещью в коробке, а призраком, гуляющим по замку.
Я вышла в коридор. Мои босые ноги утопали в мягком ворсе ковра, я двигалась бесшумно, как тень в своем белом халате. Я кралась вдоль стены, готовая в любой момент юркнуть обратно в свою нору, но коридор был пуст.
Я дошла до лестничной площадки. Отсюда голоса снизу стали громче, я даже различала голос Кассиана — властный, жесткий, перекрывающий остальных.
— Я сказал нет, условия диктую я.
Мурашки побежали по коже от этого тона. Я отступила от лестницы, вниз нельзя, там меня заметят сразу. Оставался второй этаж, западное крыло. Туда мне ходить не разрешалось. Что там? Его логово?
Любопытство — порок, который сгубил кошку, но я была не кошкой, я была мышью, которая вдруг обнаружила, что кот ушел на охоту. Я пошла вглубь коридора, здесь было еще тише. Воздух казался застоявшимся, словно здесь редко ходили люди.
Первая дверь была массивной, из темного дуба. Я приложила ухо — тишина. Осторожно нажала на ручку, приоткрыла дверь и заглянула внутрь.
Спальня. Огромная, просторная комната в серых и черных тонах, минимум мебели. Огромная кровать, застеленная темно-серым бельем, идеально ровным, без единой складки, стеклянный рабочий стол. Никаких фотографий, никаких безделушек, никакого уюта. Комната напоминала номер в дорогом отеле или операционную. Холодная, стерильная, мужская, скорее всего это спальня Кассиана. Здесь пахло им, сандалом, табаком и ледяной свежестью. У меня по спине пробежал холодок, заходить туда было страшно, это было слишком интимно, слишком опасно. Словно зайти в берлогу к медведю, даже если медведя нет дома. Я тихонько прикрыла дверь.
«Нет, сюда я не пойду. От греха подальше».
Я пошла дальше. Вторая дверь была приоткрыта из щели падал странный, мягкий свет, словно от ночника. Я подошла ближе, толкнула дверь кончиками пальцев и замерла на пороге.
Эта комната была другой, совершенно другой. Она была светлой, стены кремового цвета, пушистый белый ковер на полу. Мебель из светлого дерева, изящная, с резными ножками, туалетный столик, уставленный флаконами духов, баночками с кремами, шкатулками. На спинке стула висел шелковый пеньюар, небрежно брошенный, словно хозяйка только что вышла и сейчас вернется. В воздухе висел тонкий, едва уловимый аромат жасмина и пудры. Запах женщины.
Я сделала шаг внутрь, завороженная этим зрелищем. Это выглядело как музей или как святилище, ни пылинки, всё на своих местах. Но чувствовалось, что здесь никто не живет, здесь живет только память. Комната Ариадны.
Мой взгляд скользнул дальше и уперся в то, что стояло в углу, у окна. Детская кроватка, белая, с балдахином. Внутри лежало свернутое одеяльце и плюшевый медведь. Рядом стоял пеленальный столик, стопки крошечных подгузников, нераспечатанные упаковки с сосками.
Меня накрыло волной чужой боли, она была такой плотной, что стало трудно дышать. Ребенок так и не лег в эту кроватку, мать так и не надела этот пеньюар, все эти вещи ждали жизни, которая оборвалась в один миг. Оборвалась по вине моего отца.
Я подошла к комоду, стоящему рядом с кроваткой, мои ноги сами несли меня туда. На комоде стояли фотографии в серебряных рамках, много фотографий. Я взяла одну из них, на снимке были они: Кассиан и Ариадна, они стояли на берегу моря, на фоне заката. Кассиан обнимал её сзади, его большие руки лежали на её округлом животе. Он целовал её в щеку, прикрыв глаза и он... улыбался. Не той злой, саркастичной ухмылкой, которую я знала, это была улыбка счастливого человека. Улыбка мужчины, который держит в руках весь свой мир. Ариадна смеялась, запрокинув голову, она была невероятно красивой, ангельская внешность: светлые, пшеничные волосы, сияющие голубые глаза, хрупкие плечи, она светилась изнутри тем особенным светом, который бывает только у беременных, любимых женщин.
Я смотрела на это фото, и мое сердце сжималось. Я видела перед собой не монстра, который держал меня в клетке, я видела человека, у которого вырвали сердце. На секунду, всего на одну секунду, мне стало жаль его, искренне, до слез, потерять такое счастье, такое будущее... Это невыносимо. Любой бы сошел с ума, любой бы захотел сжечь мир дотла.
«Мой папа разрушил это, — пронеслась мысль. — Он уничтожил эту сказку».
Чувство вины, тяжелое и липкое, снова подняло голову. Я ненавидела Кассиана за то, что он сделал со мной, но я понимала его ненависть, я понимала, почему он стал таким.
Я была так погружена в свои мысли, в созерцание чужого счастья, застывшего на глянцевой бумаге, что не услышала, что звуки внизу стихли, голоса смолкли. Я не услышала тяжелых, быстрых шагов, взбегающих по лестнице, не услышала, как они приближаются по мягкому ковру коридора.
Я очнулась только тогда, когда дверь за моей спиной, которая была лишь слегка приоткрыта, распахнулась с грохотом, ударившись об стену так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Я вздрогнула всем телом, подпрыгнув на месте. Рамка с фотографией выскользнула из моих ослабевших пальцев. Время замедлилось, я видела, как она падает, переворачивается в воздухе. Удар о пол и звон разбитого стекла. Серебряная рамка лежала на ковре, стекло пошло трещинами, перечеркнув счастливые лица Кассиана и Ариадны.
Я подняла глаза, в дверях стоял Кассиан. Он был без пиджака, в расстегнутой рубашке, взъерошенный, словно после драки или тяжелого разговора, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на разбитую фотографию, затем его взгляд медленно, очень медленно поднялся на меня.
Я никогда в жизни не видела такой ярости. Это была не холодная злоба, к которой я привыкла, это было чистое, белое бешенство, огонь преисподней. Его серые глаза потемнели, став почти черными, лицо исказилось.
— Ты. — прорычал он. Этот звук был похож на рык зверя, а не на человеческую речь.
Я попятилась, упираясь бедрами в комод.
— Кассиан, я... я случайно... я не хотела...
Он не слушал. В два гигантских шага он преодолел расстояние между нами. Его рука метнулась к моему горлу, жесткие пальцы сомкнулись на моей шее, пережимая трахею. Он оторвал меня от комода и встряхнул, как тряпичную куклу.
— Как ты посмела?! — заорал он мне в лицо, от него пахло виски и яростью. — Как ты, блять, посмела войти сюда?! Своими грязными ногами в её комнату!
Я хрипела, хватаясь руками за его запястье, пытаясь ослабить хватку, но он был сделан из камня.
— Ты! Дочь убийцы! — он тащил меня к выходу, буквально волоком, мои ноги заплетались. — Ты не достойна! Ты не достойна дышать одним воздухом с памятью о ней! Ты не достойна смотреть на неё! Ты грязь! Ты мусор!
Он швырнул меня в коридор, я упала на ковер, больно ударившись локтем. Но он не остановился, он схватил меня за шиворот халата, поднимая на ноги, ткань затрещала.
— Вон! — ревел он. — Вон отсюда!
Он толкал меня по коридору, к моей комнате. Я спотыкалась, падала, он снова рывком поднимал меня.
— Кассиан, мне больно! — кричала я, захлебываясь слезами.
— Заткнись! — он ударил ладонью по стене рядом с моей головой. — Не смей произносить её имя, никогда! Если я еще раз увижу тебя возле этой двери, я сломаю тебе ноги, чтобы ты ползала!
Мы добежали до моей спальни, он втолкнул меня внутрь с такой силой, что я пролетела несколько метров и рухнула на пол возле кровати, запутавшись в полах халата. Я ударилась плечом о тумбочку, вскрикнула.
Кассиан стоял в дверях, его грудь ходила ходуном, руки были сжаты в кулаки. Он выглядел так, словно готов войти и убить меня прямо сейчас, разорвать голыми руками. Он боролся с собой, я видела это. Боролся с желанием уничтожить меня за то, что я осквернила его святыню.
— Ты не человек, — выплюнул он, глядя на меня с презрением и болью. — Ты ошибка! Ты живое напоминание о том, что справедливости нет. Потому что она мертва, а ты жива.
Он схватился за ручку двери.
— Сиди здесь и молись, чтобы я не вернулся сегодня. Потому что если я вернусь я тебя уничтожу.
Дверь захлопнулась с грохотом, от которого задрожали стекла, ключ в замке повернулся. Один раз, второй, третий.
Я осталась лежать на полу, сжимаясь в комок. Мое горло горело от его пальцев, мое плечо пульсировало болью. Но страшнее всего было воспоминание о его глазах, я увидела не просто гнев, я увидела открытую, кровоточащую рану. Я тронула то, что трогать было нельзя, я вошла на кладбище и станцевала на могиле.
Я перевернулась на спину, глядя в потолок. Слезы текли по вискам.
— Прости меня, Ариадна, — прошептала я в темноту. — Я не хотела.
Теперь я знала точно: в этом доме есть призраки и они опаснее живых. А Кассиан... Кассиан любит мертвую больше, чем ненавидит живую, и эта любовь делает его безумным.
Я подползла к кровати, забралась под одеяло и накрылась с головой, дрожа от страха и холода, который шел изнутри. Сегодня я увидела его душу и она была черной, выжженной пустыней.