21.
Тишина в этом доме была не такой, как в подвале. В подвале тишина давила, угрожала, сводила с ума. Здесь, в моей золотой клетке, тишина была ватной, стерильной и бесконечно скучной.
Прошла неделя. Семь дней я провела в четырех стенах, изучив каждый сантиметр лепнины на потолке, каждый узор на обоях, каждую ворсинку на дорогом ковре. Врачи ушли. Капельницы исчезли пару дней назад, оставив на сгибе локтя лишь маленькие синяки, которые уже пожелтели. Я выздоровела. Мое тело, молодое и жадное до жизни, справилось с болезнью. Щеки снова порозовели, темные круги под глазами исчезли, сменившись здоровым, хоть и бледным оттенком кожи.
Но если тело исцелилось, то душа все еще кровоточила. Уже почти месяц, как нет мамы и папы. Месяц, как мой мир превратился в пепел на парковке Марселя. Я запрещала себе плакать. Слезы — это вода, а вода нужна цветам, а не камням, в которые превратилось мое сердце.
Моя рутина стала механической. Утром — душ. Я стояла под горячей водой по сорок минут, намыливаясь гелем с ароматом розы. Этот запах был моей ниточкой к прошлому, к саду, к той Илинке, которая любила жизнь. Я хотела пахнуть собой, а не этим домом. Днем — книги. Я читала запоем, глотала страницы, чтобы не думать. Но глаза мои бегали по строчкам, не видя смысла. Они были пустыми. Три раза в день — ритуал с дверью. Я подходила, нажимала на позолоченную ручку, дергала. Заперто, всегда заперто.
Никто со мной не говорил. Еду приносила все та же служанка-мышь, ставила поднос и исчезала, боясь поднять на меня глаза. Кассиан, слава богу, не появлялся. Но, как ни странно, его отсутствие пугало меня не меньше, чем его присутствие. Чего он ждет? Когда он придет требовать плату? И в то же время... мне не хватало звука человеческого голоса. Любого. Я скучала по Камилле. Боже, как я скучала по её болтовне, по её смеху, по нашим глупым обсуждениям парней и платьев. Что она думает сейчас? Что я погибла вместе с родителями? Ходила ли она на похороны, где хоронили пустые гробы?
«Надеюсь, ты счастлива, Ками, — думала я, глядя в окно. — Надеюсь, ты защитила диплом и уже готовишься к переезду в Париж, пьешь кофе и не знаешь, что твоя подруга сидит в башне у дракона».
Вечерами я забиралась на широкий подоконник. Отсюда, с высоты птичьего полета, открывался вид, от которого захватывало дух. Море было бескрайним, чернильно-синим, сливающимся с небом. Остров лежал подо мной, как на ладони, скалы, зелень, огни далеких городов. Это было так красиво и так мучительно. Свобода была за стеклом — бронированным, непробиваемым стеклом.
— Я вела себя хорошо, — прошептала я своему отражению в темном окне. — Я ела, я пила таблетки, я не пыталась убить охрану. Может, я заслужила прогулку? Мне нужен воздух, иначе я задохнусь в этом шелке.
Я сходила в душ, смывая с себя день. Надела черную шелковую сорочку на тонких бретелях — одну из тех, что «заботливо» появились в моем шкафу, сверху накинула такой же черный халат, завязав пояс тугим узлом. Я чувствовала себя вдовой. Черный мне шел, но он был цветом траура.
Я выключила свет и комната погрузилась в мягкий полумрак, разбавляемый лишь лунным светом. Я легла под одеяло, натянув его до подбородка, закрыла глаза и начала представлять свой побег. Как я спускаюсь по простыням из окна... Как я угоняю лодку...
Щелк.
Звук был тихим, металлическим, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел — шаги. Тяжелые, уверенные шаги в коридоре, которые остановились прямо у моей двери, а затем скрежет ключа в замке.
Мои глаза распахнулись, волосы на затылке зашевелились от первобытного ужаса. Я не видела его неделю, я надеялась, что он забыл обо мне. Зачем он пришел ночью в мою спальню?
Ручка повернулась и дверь распахнулась. Свет из коридора ворвался в комнату, очерчивая силуэт, стоящий на пороге. Это выглядело страшно. Кассиан, он стоял в проеме, огромный, темный на фоне света. Его плечи казались еще шире, чем я помнила. Казалось, за эту неделю его мышцы налились чугуном, выросли в два раза, он был похож на гору, готовую обрушиться. Настоящий убийца, тень, пришедшая за душой.
Я вжалась в подушку, перестав дышать, он шагнул внутрь. Дверь осталась открытой, впуская полоску света, но в самой комнате царил мрак. Он двигался бесшумно, как хищник. Я видела, как он приближается к моей кровати. Шаг, ещё шаг, мое сердце билось с такой скоростью, что, казалось, ребра сейчас треснут. Что он сделает? Что он сделает?!
Он подошел к изножью кровати и остановился. Я замерла, притворяясь спящей, хотя знала, что это глупо. Вдруг его рука метнулась вперед, жесткие пальцы сомкнулись на моей лодыжке сквозь одеяло. Рывок. Я вскрикнула, не успев даже ухватиться за простыни, он дернул меня на себя с такой силой, что я проехала по матрасу и оказалась сидящей у самого края, прямо перед ним, у его бедер.
Я подняла голову, глядя на него снизу вверх. В темноте я видела блеск его серых глаз.
— Ой, как неудобно, — произнес он своим низким, вибрирующим голосом, в нем сочился яд сарказма. — Кажется, я тебя разбудил?
Я судорожно вздохнула, поправляя халат, который распахнулся от рывка.
— Я не спала, — прошептала я, голос дрожал. Я боялась его, боялась до дрожи в коленях.
— Не спала? — он хмыкнул. — Мечтала о принце, который придет спасать тебя?
«О том, как ты сдохнешь» — хотела сказать я, но промолчала.
Он наклонился, подхватил меня под мышки и легко, как пушинку, поставил на ноги, я оказалась босиком на ковре перед ним. Он был выше меня на две головы. Я чувствовала жар, исходящий от его тела.
— Повернись, — скомандовал он.
Я замерла, он взял меня за плечо и крутанул вокруг своей оси и осмотрел с ног до головы.
— Выглядишь сносно. Щеки порозовели, значит, мои вложения окупаются.
Он вдруг перехватил мою руку, его ладонь накрыла мою маленькую ладошку полностью. Хватка была железной, но не болезненной. Его кожа была горячей, обжигающей.
— Идем.
— Куда? — выдохнула я, семеня за ним, потому что он уже тащил меня к выходу. — Кассиан, куда мы идем? Ночь на дворе!
— Ты хотела свежего воздуха, — бросил он через плечо, не замедляя шаг. — Я выполняю обещания, иногда.
Мы вышли в коридор и я едва поспевала за его широким шагом. Я вертела головой, впитывая детали. Дом был огромным, бесконечные коридоры, картины на стенах, высокие потолки. Родительский дом в Марселе был богатым, папа любил роскошь. Но это... Это был другой уровень, это был уровень власти, которую нельзя купить, которую можно только завоевать. По сравнению с этим особняком наш дом казался уютным коттеджем одинокой бабушки. Здесь пахло деньгами и холодом.
Мы спустились по широкой мраморной лестнице вниз, в главную гостиную, там горел свет. На огромном кожаном диване, закинув ногу на ногу, сидел мужчина, он что-то читал в планшете. Услышав нас, он поднял голову.
Я узнала его мгновенно. Это лицо я запомнила на той ночной трассе, это он был за рулем, это он скрутил меня, это он вколол мне шприц в шею! Волна ненависти, горячей и острой, поднялась в груди.
Кассиан вел меня мимо дивана. Когда мы поравнялись с этим мужчиной, я не сдержалась и дернулась в хватке Кассиана, указывая свободной рукой на его помощника.
— Ты! — зашипела я, как рассерженная кошка. — Ты!
Мужчина лишь лениво хмыкнул, скользнув по мне равнодушным взглядом и снова уткнулся в планшет. Для него я была пустым местом, истеричкой. Я хотела броситься на него, выцарапать ему глаза, но Кассиан резко дернул меня за руку, заставляя идти дальше.
— Угомонись, — спокойно сказал он. — Не кусай руку, которая тебя спасла от залета в тюрьму.
Мы прошли через гостиную к огромным стеклянным дверям во всю стену. Кассиан толкнул створку и в лицо ударил ночной воздух. Свежий, влажный, напоенный запахом моря и кипарисов. После недели взаперти этот воздух опьянил меня сильнее вина, у меня закружилась голова.
Мы вышли на задний двор или, скорее, в парк. Территория была огромной. Идеально подстриженный газон, который в темноте казался черным бархатом. Бассейн, длинный, как река, с внутренней подсветкой, от которой вода казалась светящейся бирюзой. Зона барбекю, выложенная камнем, плетеные кресла, в которых можно утонуть. Все это кричало о красивой жизни. Жизни, которой у меня больше нет.
Но мой взгляд приковало другое, чуть в стороне, в тени деревьев, стояло строение из стекла и металла. Оно светилось изнутри тусклым, призрачным светом — оранжерея.
У меня перехватило дыхание. Сердце забилось где-то в горле, счастье, чистое и незамутненное, на секунду вытеснило страх. Цветы, растения, это же мой мир!
Мы подошли к стеклянным дверям. Кассиан остановился, он все еще держал мою руку. Его пальцы сжимали мою ладонь крепко, властно, напоминая, кто здесь хозяин, а кто собачка на прогулке.
— Я человек слова, — произнес он, глядя на стеклянный купол. — Ты вела себя тихо и не пыталась вскрыть вены вилкой. Я обещал оранжерею — получай.
Он открыл дверь и, разжав пальцы, довольно грубо подтолкнул меня в спину.
— Заходи.
Я пошатнулась, но устояла. Я шагнула внутрь. Воздух здесь был другим, теплым, влажным, густым. Пахло землей, прелыми листьями и... увяданием.
Это была красивая оранжерея. Старинная, викторианского стиля, витражные стекла, кованые скамейки, изящные полки. Здесь было уютно, здесь можно было бы поставить плетеную кровать, пить травяной чай, читать книги и слушать дождь, стучащий по стеклу. Это могло бы быть раем.
Я прошла вглубь, касаясь пальцами листьев фикуса и тут я увидела куст роз. Огромный, когда-то величественный, но сейчас он был мертв. Листья скрутились и почернели, бутоны засохли, так и не раскрывшись, превратившись в мумии цветов. Я подошла к орхидеям у которых были желтые, сухие стебли, а папоротники превратились в труху. Здесь царила смерть. Медленная, тихая смерть от жажды и равнодушия.
Я обернулась к Кассиану, который стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал за мной.
— Почему? — спросила я тихо. — Почему здесь всё... увядшее? Почему никто не ухаживает за цветами?
— Я не люблю цветы, — ответил он равнодушно. — Они требуют слишком много внимания и в конечном итоге все равно дохнут.
— Тогда зачем тебе это место?
Кассиан помолчал, глядя куда-то сквозь меня, в темноту сада за стеклом.
— Эту оранжерею любила моя мать, — сказал он, в его голосе не было тепла, только констатация факта. — Это было её королевство.
Я замерла. Мать. Я осторожно спросила:
— А где... где она сейчас?
Он перевел взгляд на меня. Его глаза были пустыми и холодными, как дно колодца.
— Её убили, достаточно давно.
Мое сердце сжалось. Я посмотрела на него не как на врага, а как на человека, он тоже сирота, он тоже потерял мать. Он был чудовищем, садистом, убийцей, но в эту секунду я увидела за его спиной тень того мальчика, который потерял маму. И тень мужчины, который потерял жену. Он жил на кладбище своих любимых людей, как и я. Мы были зеркальным отражением друг друга. Два осколка, два сироты, стоящие среди мертвых цветов.
Грусть, тяжелая и липкая, начала закипать внутри, слезы навернулись на глаза. Я не хотела его жалеть, но жалость — это неконтролируемое чувство.
— Мне жаль, — прошептала я искренне. — Как же я понимаю... Ведь я тоже осталась без родителей, из-за тебя.
Мои слова повисли в влажном воздухе. Я напомнила ему и себе. Жалость мгновенно испарилась, сменившись холодом.
Лицо Кассиана ожесточилось, маска безразличия вернулась на место.
— Видимо, свежий воздух не пошел тебе на пользу, раз тебя потянуло на разговоры, — резко бросил он. — Пора уходить.
Он развернулся и пошел к выходу, даже не оглянувшись.
— Идем, быстрее.
Я расстроилась. Так мало? Всего пять минут? Я только начала дышать!
— Почему так мало? — крикнула я. — Кассиан!
Но он не остановился. Я бросила последний, отчаянный взгляд вокруг. Мне нужно было что-то унести отсюда. Что-то, что напомнит мне о жизни или о смерти. Мой взгляд упал на дальний угол, где в тени, среди сорняков, рос неприметный куст с темными ягодами и фиолетовыми цветами. Он выжил, сорняки всегда выживают.
Atropa belladonna — беладонна, смертельная, прекрасная. Я знала её, я знала, что всего несколько ягод могут остановить сердце взрослого мужчины. А листья... в листьях тоже есть яд.
Кассиан уже был у двери, я метнулась к кусту. Быстро, одним движением, я сорвала пару широких, шершавых листьев. Сжала их в кулаке и сунула в кармашек своей черной ночнушки.
Я почувствовала, как листья жгут кожу через тонкую ткань — это было мое оружие. Кассиан думал, что привел меня в тюрьму для растений, а он привел меня в оружейную.
Я выбежала за ним на улицу, сжимая в кармане свою смерть и свое спасение.
— Я иду, — сказала я покорно, опуская глаза. Но внутри меня цвела ядовитая улыбка.