20.
Смерть пахла стерильной чистотой, лавандой и... дорогой кожей.
Я открыла глаза. Свет был мягким, рассеянным, он не резал глаза, как та лампа в подвале. Я моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. Надо мной был потолок, высокий, белый, с лепниной по краям. В центре висела люстра — каскад хрустальных капель, в которых играли солнечные зайчики.
«Я умерла? — была первая мысль. — Это Рай? Или чистилище для богатых?»
Я попыталась пошевелиться. Тело отозвалось странной, ватной слабостью, руки и ноги казались чужими, налитыми свинцом, но боли не было, жара не было. Того раздирающего кашля, который душил меня последние дни, тоже не было. Я глубоко вдохнула, воздух был прохладным, свежим.
Я повернула голову. Я лежала в огромной кровати, постельное белье было шелковым, прохладным, цвета слоновой кости. Одеяло — невесомым, как облако. Комната была просторной, светлые стены, тяжелые портьеры на окнах, антикварная мебель. На прикроватной тумбочке стоял стакан воды и ваза... пустая, без цветов.
Я приподнялась на локтях, и тут же заметила тонкую прозрачную трубку, тянущуюся от моей руки к стойке капельницы. Игла в вене, значит, я не умерла, в Раю капельницы не ставят.
Память начала возвращаться обрывками, как кадры старой кинопленки. Подвал, плесень по имени Аделаида, холод, Кассиан, который несет меня на руках и кричит, чтобы я не смела умирать.
Меня передернуло. Я все еще у него, я все еще в его власти, просто декорации сменились. Вместо каменного мешка — золотая клетка.
Я села, преодолевая головокружение. На мне была ночная сорочка, тонкая, шелковая, на бретельках, определенно дорогая. Кто меня переодел? Мысль о том, что его руки касались моего бессознательного тела, снимали грязную одежду, надевали это... вызывала тошноту.
Дверь открылась без стука, в комнату вошел Кассиан.
Он замер на пороге, увидев, что я сижу. На нем были темные брюки и серая рубашка, закатанная до локтей. Он выглядел... обыденно, по-домашнему. Если, конечно, можно назвать домашним хищника, который ходит по своей территории. В его глазах не было радости от того, что я очнулась, не было облегчения. Был холодный, оценивающий взгляд. Так смотрят на машину, которую только что забрали из ремонта.
Он прошел в комнату, закрыв за собой дверь.
— Очнулась, — констатировал он сухо. — Я уж думал, придется заказывать венок. Лилии, кажется, тебе не понравились в прошлый раз?
— Где я? — мой голос был слабым, надтреснутым.
— В гостевой спальне, в восточном крыле моего дома, — он подошел к окну и раздвинул шторы. За окном было море, бескрайнее, синее, сверкающее и скалы. Высота была головокружительной, мы были в крепости.
— Красивый вид, правда? — спросил он, не оборачиваясь. — Отсюда падать секунд пять, а шансов выжить ноль.
— Ты спас меня, — сказала я. Это не было благодарностью, это было обвинением. — Зачем? Я собиралась уходить из этой жизни.
Кассиан повернулся ко мне. Его лицо исказила гримаса презрения.
— Спасение это акт милосердия, Илинка. А я не милосерден, я прагматичен.
Он подошел к кровати, возвышаясь надо мной. — Я потратил на твои поиски кучу времени и денег, я привез тебя сюда не для того, чтобы ты сдохла от пневмонии через пару дней. Это было бы расточительством.
Он взял со столика медицинскую карту и пролистал её.
— Двусторонняя пневмония, истощение, обезвоживание. Мои врачи вытаскивали тебя с того света двое суток. Ты знаешь, сколько стоит час работы лучшего реаниматолога Франции с выездом на частный остров?
— Мне плевать на твои деньги, — прошептала я. — Лучше бы ты дал мне умереть.
— Еще чего, — фыркнул он, бросая карту обратно. — Смерть нужно заслужить, а ты пока не отработала даже билет на самолет.
Он присел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом и я инстинктивно отодвинулась, натягивая одеяло до подбородка. Он заметил это движение и усмехнулся.
— Боишься? Правильно, страх помогает выздоравливать. Адреналин стимулирует сердце.
Он протянул руку и коснулся моего лба, его ладонь была сухой и горячей. Я дернулась, но он удержал меня за затылок, проверяя температуру. Это было не ласковое касание, это была обычная проверка.
— Жара нет, значит, мозг не сварился. Хотя, судя по тому, что ты разговаривала с плесенью в подвале, там уже были необратимые процессы.
Я вспыхнула. Он слышал, он всё видел через камеры.
— Ты наблюдал за мной...
— Я всегда наблюдаю, — он убрал руку. — Ты забавная, когда сходишь с ума. "Аделаида" — он покачал головой. — Надо же было придумать имя грибку, твой отец гордился бы твоей фантазией.
Упоминание отца кольнуло сердце, но я промолчала, у меня не было сил спорить.
— Зачем ты перенес меня сюда? — спросил я.
— В подвале сыро, — ответил он равнодушно. — Врачи сказали, что если я верну тебя туда, ты загнешься через неделю, а мне нужно, чтобы ты была здоровой.
Он наклонился ко мне, и его глаза потемнели.
— Мне нужно, чтобы ты чувствовала боль, Илинка. Чтобы ты осознавала, что происходит. Мучить полутруп это неинтересно, я хочу видеть ясный страх в твоих глазах, а не лихорадочный бред.
Он встал и прошелся по комнате.
— Ты останешься здесь, вэтой комнате.
Он указал на дверь.
— Заперто снаружи, охрана в коридоре круглосуточно.
Он кивнул на окно.
— Бронированное стекло, не открывается. Даже не пытайся разбить стулом, зря время потратишь. Вентиляция центральная.
Он обвел комнату руками.
— Это твоя новая клетка. Чуть просторнее, чуть мягче, но суть та же. Ты никуда не выйдешь без моего разрешения.
— А если я снова перестану есть? — спросила я тихо.
Кассиан остановился, он посмотрел на меня так, словно я сказала несусветную глупость.
— Ты не перестанешь.
Он подошел к капельнице и щелкнул по пластиковому пакету с раствором.
— Глюкоза, витамины, питательные смеси. Я могу кормить тебя внутривенно годами, цветок. Если понадобится, ты будешь лежать здесь, как овощ на грядке, и получать все необходимые калории. Твой бунт с голодовкой закончился, не начавшись.
Я посмотрела на трубку, входящую в мою вену. Я была привязана, я была беспомощна. Он предусмотрел всё.
— Но, — продолжил он, — если ты будешь хорошей девочкой, будешь есть сама и принимать лекарства... я, возможно, разрешу тебе выходить.
— Куда? — с горечью спросила я. — В другую клетку?
— В оранжерею, — сказал он.
Я подняла голову.
— Что?
— У меня есть зимний сад, оранжерея. Там много растений. Врачи сказали, тебе нужен воздух и влажность.
Он скривился, будто делал мне огромное одолжение.
— Я не хочу, чтобы ты зачахла от скуки, скучная жертва быстро надоедает. Если будешь вести себя смирно, я позволю тебе там бывать, иногда.
Оранжерея, цветы, мое сердце дрогнуло. Это была ловушка? Или его извращенный способ напомнить мне о прошлой жизни?
— Зачем тебе это? — спросила я. — Ты ненавидишь меня, ты хочешь меня уничтожить. Зачем давать мне эти прогулки?
Кассиан подошел к двери.
— Потому что цветы вянут без ухода, Илинка. А ты часть моего гербария, и я хочу сохранить тебя в идеальном состоянии. Чтобы потом, когда придет время, красиво засушить тебя.
Он взялся за ручку двери.
— Отдыхай. Обед принесут через час и я советую тебе его съесть, ртом. Потому что, клянусь памятью Ариадны, если ты снова начнешь играть в героя, я верну тебя в подвал и буду лечить тебя там. И тогда плесень Аделаида станет твоей единственной подружкой до конца твоих дней.
Он вышел, щелчок замка был тихим, почти неслышным, но он отрезал меня от мира так же надежно, как и грохот железной решетки.
Я осталась одна в роскошной комнате. Я откинулась на подушки, шелковое белье холодило кожу. Я была жива, я была чиста, я была в тепле. Но я никогда не чувствовала себя такой уничтоженной.
Он не просто сломал меня, он починил меня, чтобы сломать снова. Он считает меня игрушкой, сломанной куклой, которую нужно подклеить.
«Ты воняешь», — сказал он в первый день моего заточения. Теперь я пахла лавандой. Но я чувствовала на себе запах его презрения.
Я посмотрела на свою руку с капельницей. Он прав, я не могу умереть, пока он не разрешит. Но он ошибся в одном. Он думает, что запер меня в золотой клетке, чтобы сохранить, но он запер в своем доме врага. Я буду есть, я буду пить, я буду дышать с ним одним воздухом и я наберусь сил. И однажды, когда он расслабится, когда он решит, что я смирилась... я найду не ржавый секатор. Я найду что-то посерьезнее.
Я закрыла глаза, представляя оранжерею. Цветы, там должны быть инструменты. Ножницы, удобрения, яды, ботаника — это не просто красота, это наука о жизни и смерти.
— Спасибо за приглашение в сад, Кассиан, — прошептал я. — Ты сам дал мне в руки оружие.