19.
Я всегда думала, что тишина — это просто отсутствие звука. Как же я ошибалась. Тишина это живое существо. Огромное, тяжелое, с тысячей невидимых щупалец, которые заползают тебе в уши, проникают в мозг и начинают там копошиться, нашептывая всякую чушь.
Прошло три дня или три года. А может, всего три часа? В этом подвале время сдохло, оно просто остановилось, разложилось и стекло в тот самый вонючий слив посередине моей камеры.
Я лежала на спине, уставившись в потолок. Моя голова была похожа на перезрелый арбуз, который вот-вот лопнет. Жар не отступал, он стал моим единственным верным спутником, он грел меня лучше, чем та жалкая куртка, которая теперь служила мне и одеялом, и подушкой, и лучшим другом.
— Привет, потолок, — прохрипела я. Голос звучал так, будто я жевала битое стекло. — Как дела? У меня вот отлично, курорт «Всё включено». Бассейн, правда, только в виде лужи под ногами, зато какая акустика!
Потолок промолчал, высокомерная сволочь.
Я попыталась сесть и мир качнулся, стены поплыли, как будто дом Кассиана стоял на палубе корабля в шторм.
— Ого, — пробормотала я, хватаясь за голову. — Бесплатные аттракционы. Спасибо, Кассиан, ты такой щедрый.
Еду мне приносили, регулярно. Та самая немая служанка, которую я назвала её Мышь, потому что она такая же серая и пугливая, приходила дважды в день. Она ставила поднос у самой решетки, просовывала его внутрь длинной палкой, видимо, чтобы я не откусила ей пальцы, как её хозяину и убегала. На подносе была вода, таблетки и какая-то каша. Я пила воду. Глотала таблетки, но кашу я игнорировала — моя голодовка продолжалась. Желудок уже перестал болеть, он просто ссохся и смирился с тем, что его хозяйка — идиотка.
— Ну и ладно, — сказала я своему животу. — Зато похудеем, будем стройными, как кипарисы.
Вчера или позавчера мне принесли книги. Пакет упал на пол с глухим стуком. Я тогда даже не встала, просто посмотрела на него одним глазом. Сегодня я решила, что пора заняться самообразованием. В конце концов, я же интеллигентная девушка, студентка, почти ботаник.
Я подползла к пакету, движения давались с трудом, тело было ватным. Вытряхнула содержимое на пол упали три книги книги. Первая: «Божественная комедия» Данте. Я расхохоталась, смех перешел в кашель, раздирающий легкие.
— Данте... Серьезно? Ад, Чистилище, Рай? Кассиан, у тебя проблемы с чувством юмора. Или наоборот, оно у тебя слишком развито. Ты намекаешь, что я сейчас на первом круге? Или уже на девятом, где ледяное озеро?
Вторая книга: Учебник по анатомии человека для медицинских вузов, с цветными иллюстрациями. Я открыла его наугад. Разрез шеи артерии, вены, мышцы. Перед глазами тут же вспыхнула картинка: шея Стояна, фонтан крови и мой секатор в руках. Я захлопнула книгу, меня замутило.
— Спасибо, очень познавательно, пособие для юных маньяков. Это ты мне намекаешь, куда кусать тебя в следующий раз, чтобы наверняка? Учту, сонная артерия — это банально, в следующий раз попробую бедренную. Говорят, оттуда кровь бьет сильнее.
Третья книга была самой тонкой, в потрепанном переплете: «Справочник по грибковым заболеваниям растений». Я замерла. Ботаника, моя стихия. Я прижала книгу к груди, она пахла старой бумагой и клеем. Запах библиотеки, запах нормальной жизни. Я открыла её и в глазах стали мелькать латинские названия. Botrytis cinerea, Phytophthora infestans. Ботритис серый, фитофтороз. Я читала эти слова, как молитву. Буквы прыгали перед глазами, расплывались, превращались в черных жуков, но я заставляла их стоять смирно.
Вдруг мой взгляд упал на стену. Там, в углу, где сочилась влага, разрослось огромное черное пятно плесени. Я отложила книгу и подползла ближе, в свете тусклой дежурной лампы плесень казалась бархатной. Она переливалась оттенками черного, зеленого и серого. Она была живой.
— О... — выдохнула я, касаясь пальцем влажного налета. — Aspergillus niger — аспергилл чёрный. Какая красавица.
В моем воспаленном мозгу произошел сдвиг. Щелчок и я больше не видела грязную стену подвала, я видела сад, это был мой сад. Единственный сад, который я могла себе позволить.
— Привет, малышка, — прошептала я плесени. — Тебе здесь нравится? Тут влажно, темно, идеальные условия дл тебя. Ты растешь, ты сильная, не то что я.
Я начала гладить стену, холодный камень казался мне теплой землей.
— Я буду за тобой ухаживать, — пообещала я. — Я назову тебя... Аделаида. Да, Аделаида. Красивое имя для плесени, означает «благородная». Ты благородная плесень, Аделаида.
Я отползла чуть дальше. Там, у пола, рос зеленый мох.
— А ты у нас кто? — я наклонилась к нему. — Bryophyta, ты мягкий, ты будешь моим ковриком. Можно я тебя поглажу?
Я прижалась щекой к мху. Он пах сыростью и грибами.
— Ты хороший, не то что некоторые хозяева этого дома.
Я провела в своем «саду» несколько часов. Я ползала от пятна к пятну, давала им имена, рассказывала им о своей жизни.
— Видишь ли, Аделаида, — шептала я черному пятну, — мой бывший... ну, не совсем бывший, скорее похититель... он думает, что он Бог. Он думает, что может решать, кому жить, а кому умирать. Но он не знает одного — грибы переживут всех. Когда он сдохнет, Аделаида, ты покроешь его могилу, ты съешь его дорогой костюм, ты прорастешь сквозь его череп и это будет высшая справедливость.
Я представила Кассиана, покрытого плесенью. Зеленый пушок на его идеальных скулах, черные споры в его серых глазах. Я захихикала.
— Ты будешь красивым трупом, Кассиан.
Внезапно меня пронзила острая боль в животе. Голод снова напомнил о себе, он вгрызся в мои внутренности, требуя жертвы. Я посмотрела на Аделаиду, она выглядела аппетитно, как черный хлеб.
«Может, попробовать?» — пронеслась безумная мысль. — «Грибы ведь едят, а плесень — это гриб. Пенициллин — это плесень, вдруг это лекарство?»
Я потянулась к стене, соскребла ногтем немного черной субстанции. Поднесла палец к губам.
— Прости, Аделаида, — шепнула я. — Это ради науки.
Я лизнула палец, вкус был отвратительным. Земля, горечь, гниль, меня тут же вырвало. Пустой желудок исторг из себя лишь желчь и воду. Я согнулась пополам, кашляя и сплевывая.
— Фу... Гадость... Аделаида, ты на вкус как дерьмо. Прости за прямоту.
Я рухнула на спину, тяжело дыша. Потолок снова начал вращаться. Мне стало жарко, невыносимо жарко. Я стянула с себя футболку, оставшись в одном белье. Бетон холодил кожу спины, но этого было мало.
— Жарко... — простонала я. — Почему так жарко? Мы же в подвале или уже в аду?
Я закрыла глаза и увидела маму. Она стояла посреди моего «сада» из плесени, в том самом бежевом платье, в котором она была в ресторане. Она была красивой, сияющей, но её платье дымилось.
— Илинка, — сказала она мягко. — Ты забыла полить цветы, они сохнут.
— Мам, тут нет воды, — я заплакала. — Кассиан забрал воду, он такой жадный.
— Полей их своей кровью, — предложила мама, улыбаясь. — Как папа поливал свои дела, кровь это лучшее удобрение.
— Нет... Я не хочу...
— Надо, дочка. Мы все так делаем, смотри.
Она провела рукой по воздуху и из её запястья брызнула кровь. Алая, яркая, она падала на плесень и плесень начинала расти, превращаясь в огромные красные розы. Розы пахли гарью и жареным мясом.
— Мама, не надо! — закричала я, открывая глаза.
Никого. Только я, стена и Аделаида.
— Ты видела её? — спросил я у плесени. — Она сумасшедшая, моя мама сумасшедшая, и папа сумасшедший. И я... кажется, я тоже того.
Я попыталась встать, но ноги не слушались. Я была слаба, как новорожденный котенок. Я поползла к двери. Зачем? Не знаю. Может, там прохладнее. Я уперлась лбом в холодные прутья решетки.
— Эй! — крикнула я в коридор. Голос был тихим, жалким. — Эй, кто-нибудь! Тюремщик! Садист! Принеси мне льда! В виски себе кладешь, а мне жалко?
Тишина, только капает вода. Кап. Кап. Кап. Этот ритм сводил с ума, он отбивал секунды моей уходящей жизни.
— Кассиан! — я ударила кулаком по решетке. — Выходи, я знаю, что ты там! Ты смотришь по камерам!
Я подняла голову и нашла красный огонек камеры под потолком, я помахала ему рукой.
— Привет, извращенец! Нравится шоу? Хочешь стриптиз? У меня тут жаркая вечеринка!
Я засмеялась, и смех перешел в рыдания. Я сползла по прутьям вниз.
— Пожалуйста... — прошептала я. — Кто-нибудь... Поговорите со мной. Скажите хоть слово. Прокляните меня, ударьте меня, но не молчите.
Тишина давила на уши. Она была плотной, ватной. Я начала напевать, тихо, фальшиво, колыбельную, которую пела мне мама в детстве. «Спи, моя радость, усни... В доме погасли огни...»
— Пчелки затихли в саду... — продолжила я, глядя на плесень. — Аделаида затихла в углу... Кассиан точит нож в пруду...
Я закрыла глаза, мне стало казаться, что я лечу. Пол исчез, я парила в невесомости. Это было приятно, боль ушла, холод ушел, голод тоже ушел. Осталась только легкость.
«Я умираю?» — подумала я. — «Наконец-то, это не так уж и страшно. Просто выключается свет».
Я вспомнила Кассиана. Его серые глаза, его руки, которыми он сжимал мое горло. Странно, но я не чувствовала ненависти, только усталость.
— Ты проиграл, — прошептала я в пустоту. — Я ухожу, ты не смог меня сломать. Я сломалась сама, шах и мат, мудак.
Дышать становилось все труднее. Воздух казался слишком густым, каждый вдох был борьбой. Мои легкие горели.
— «Пневмония», — всплыло слово из разговора доктора. — «Отек легких». Ах да, это оно. Я тонула, тонула на суше.
Я попыталась сделать глубокий вдох, но получилось лишь бульканье. Темнота начала сгущаться по краям зрения, сужая мир до крошечной точки, в этой точке я увидела дверь. Железная дверь наверху лестницы, она открылась. Полоска яркого света разрезала полумрак подвала.
Силуэт. Высокий, широкий, Кассиан? Или ангел смерти? Если смерть выглядит как Кассиан Сальтери, то у Бога очень специфическое чувство юмора.
Я попыталась поднять голову, чтобы посмотреть на него в последний раз, плюнуть ему на ботинок напоследок, но шея не держала голову. Я упала лицом на бетон, холод пола коснулся щеки.
— Аделаида... — прошептала я. — Позаботься о моем теле...
Шаги. Быстрые, тяжелые, они приближались. Лязг ключа в замке, грохот открываемой решетки.
Кто-то ворвался в мою клетку, кто-то упал на колени рядом со мной, сильные руки перевернули меня на спину. Свет ударил в глаза и я увидела его лицо. Расплывчатое, как в тумане, но я узнала глаза: лед и сталь. Он что-то кричал, я видела, как шевелятся его губы, но не слышала слов, звук исчез. Он выглядел... испуганным? Нет. Кассиан не умеет бояться, он просто злится, что игрушка сломалась раньше времени.
Он схватил меня за плечи, встряхнул.
— ...ши! — прорвался звук. — Дыши, Илинка!
«Не хочу», — подумала я. — «Отстань, я сплю».
Он приложил ухо к моей груди. Его волосы коснулись моей кожи, они пахли тем же дорогим шампунем. Потом он резко выпрямился, обернулся к двери и заорал.
— Врача! Сюда, быстро! Она не дышит!
Он подхватил меня на руки и я болталась тряпичной куклой. Он побежал, вверх по лестнице. Я чувствовала, как бьется его сердце через тонкую ткань рубашки. Оно билось бешено, как у меня в лесу.
Мы вырвались из подвала. Свет, много света. Люстра, золото, мрамов. Я была в его доме, в его замке.
«Красиво...» — подумала я. — «Жаль, что я умру здесь, а не в Марселе, в доме родителей».
— Не смей сдыхать! — рычал он мне в лицо. — Слышишь? Я не разрешал!
Это было последнее, что я слышала, потом тьма поглотила меня целиком. Мягкая, теплая, вечная тьма. Я свободна.