18.
КАССИАН
В моей ванной комнате было слишком много зеркал. Слишком много поверхностей, отражающих того, кем я стал. Черный мрамор, хром, холодный свет галогеновых ламп — всё это создавало иллюзию стерильности, чистоты, которой во мне не было столько лет, сколько я себя помню.
Я стоял у раковины, опершись здоровой рукой о край столешницы, и смотрел, как вода в белой раковине окрашивается в розовый цвет. Кровь. Она текла с моей левой руки, смешиваясь с пеной антибактериального мыла.
Я поднял руку к лицу, разглядывая повреждения. Зрелище было... впечатляющим. Кожа между большим и указательным пальцем была разодрана в мясо. Глубокие, неровные следы зубов, на фаланге среднего пальца — синяк, наливающийся чернотой. Она прокусила меня глубоко, почти до кости. Маленькая дрянь, она метила всерьез. Она хотела отгрызть мне палец или, как минимум, занести инфекцию.
Другой на моем месте был бы в бешенстве.
Любой из моих людей, окажись он в такой ситуации с пленницей, уже забил бы её до полусмерти за такую дерзость. Ударить Босса? Пустить кровь Кассиану Сальтери? За это снимают шкуру, но я... Я смотрел на рваную рану и чувствовал, как уголки моих губ ползут вверх в невольной, кривой ухмылке.
Боль была острой, пульсирующей. Она простреливала руку до самого локтя при каждом движении пальцев. Но эта боль была... настоящей, она отрезвляла, она вырывала меня из того анабиоза, в котором я жил последний год после похорон Ариадны. Я привык, что меня боятся, привык, что при моем появлении люди опускают глаза, втягивают головы в плечи, лебезят. Страх это скучно, страх делает людей предсказуемыми, а она не испугалась. Точнее, испугалась до смерти, но её страх трансформировался в агрессию, как у загнанной в угол крысы или волчицы.
— Дикарка, — прошептал я своему отражению.
Я взял флакон со спиртом, открутил крышку. Не морщась, я вылил прозрачную жидкость прямо на открытую рану. Боль вспыхнула белым огнем, ослепляя на секунду, я зашипел сквозь зубы, сжимая край раковины так, что мрамор мог бы треснуть. Это было хорошо, это была правильная боль. Боль это напоминание о том, что ты жив, когда внутри ты уже давно мертв.
Я замотал руку бинтом, туго, перетягивая, чтобы остановить кровь. Белая повязка на моей смуглой руке смотрелась как флаг капитуляции, но это была не капитуляция, это была метка. Она пометила меня, она оставила свой след на моем теле, как животное метит территорию, она впустила свою слюну в мою кровь, а я заставил её проглотить мою. Извращенный, кровавый обмен, который связывал нас крепче любых цепей.
Я вышел из ванной, накинув на плечи шелковый халат. Спальня встретила меня прохладой и тишиной. Огромная кровать, на которой я спал один уже год, казалась аэродромом. Я подошел к бару, налил себе виски левой рукой. Пальцы плохо слушались, но я заставил их держать стакан.
В дверь постучали.
— Войди, — бросил я, не оборачиваясь.
Это был Роэль, он вошел, держа в руках планшет и папку с документами. Его взгляд сразу упал на мою перебинтованную руку. Он на секунду замер, его брови поползли вверх, но он промолчал. Хороший консильери знает, когда нужно задавать вопросы, а когда делать вид, что он слепой.
— Новости из Марселя, — начал он деловым тоном. — Наши партнеры в порту беспокоятся. Смена власти прошла гладко, но цыгане на севере начинают шевелиться. Конечно же до них дошло, что Ферару мертв, и хотят кусок пирога.
— Пусть хотят, — я сделал глоток, глядя в панорамное окно на ночное море. Волны разбивались о скалы где-то далеко внизу, там, где стояла моя крепость. — Отправь туда «чистильщиков», пусть найдут самого громкого из цыганских баронов и повесят его на портовом кране за кишки. Остальные поймут намек.
— Жестко, — заметил Роэль.
— Зато результативно, — парировал я. — Я не собираюсь вести переговоры с падальщиками. Франция моя и точка.
Роэль кивнул, делая пометку в планшете.
— Что по Болгарии? — спросил я.
— Все чисто, дом сгорел дотла. Местная полиция списала все на несчастный случай с пьяными бомжами. Труп Стояна обгорел до неузнаваемости, так что дыру в шее никто не заметил. Дело закрыто и София Лазэр официально исчезла.
— Отлично.
Роэль замялся. Я чувствовал его напряжение спиной.
— Кассиан... — начал он осторожно. — Насчет девчонки.
Я повернулся к нему.
— Что насчет неё?
— Она укусила тебя? — он кивнул на мою руку.
Я поднял перебинтованную ладонь, рассматривая её как музейный экспонат.
— Да, прокусила до мяса. У неё острые зубы.
— И ты оставил её в живых? — в голосе Роэля звучало искреннее недоумение. — Кассиан, это нарушение субординации. Если охрана узнает, что пленница пустила кровь Боссу и осталась дышать, это может быть воспринято как слабость.
Я рассмеялся громко и холодно.
— Слабость? Роэль, ты идиот? Слабость это убить её в порыве гнева, потому что тебе больно. Сила это оставить её в живых, чтобы превратить её жизнь в ад. Смерть это подарок, а я не Санта-Клаус.
Я подошел к нему вплотную.
— К тому же... мне нравится, что она кусается, это делает игру интереснее. Ломать покорную овцу скучно, ломать волчонка это искусство.
Роэль покачал головой.
— Ты играешь с огнем, брат. Она дочь своего отца, в ней течет та же ядовитая кровь.
— Я знаю, — я улыбнулся, вспоминая вкус её страха и ненависти в подвале. — И я выпущу эту кровь, капля за каплей.
— Что с ней делать дальше? — спросил Роэль. — Она отказывается от еды, ты накормил её?
— Накормил, — я поморщился, вспоминая вид каши с кровью. — Но это разовая акция, я не собираюсь каждый раз спускаться туда и устраивать борьбу в грязи, чтобы запихнуть в неё ложку супа. Это унизительно для меня.
— Тогда она сдохнет от голода, она упрямая.
— Упрямая... — я подошел к своему рабочему столу. — Да, упрямство это её щит, и я этот щит разобью.
Я нажал кнопку на пульте, одна из панелей на стене отъехала в сторону, открывая ряд мониторов. Это был мой центр наблюдения. Камеры были везде, по периметру, в коридорах, в комнатах персонала и в подвале.
Я нашел нужный экран, камера ночного видения транслировала черно-белую, зернистую картинку. Илинка сидела в углу, поджав ноги, она не спала, она смотрела прямо перед собой, в пустоту. Её поза была напряженной, как пружина. Она ждала. Ждала, что я вернусь и накажу её за укус, она дрожала. Даже через экран я видел, как её бьет озноб, лихорадка не отступала.
Я смотрел на неё, и внутри меня шевелилось темное, тяжелое чувство — одержимость. Я хотел быть там, я хотел снова схватить её за горло, почувствовать, как бьется жилка под моими пальцами, но я остановил себя. Нет, слишком много внимания. Слишком много чести для дочери врага, если я приду к ней сейчас, она решит, что она важна, что она задела меня, что её укус это «победа». Я должен показать ей, что она ничто, пыль, пустое место.
— Изоляция, — произнес я, не отрывая взгляда от экрана.
— Что? — переспросил Роэль.
— Мы меняем тактику, — я повернулся к нему. — Никакого насилия, никаких визитов, никаких разговоров.
Я указал на экран.
— Скажи охране и прислуге: полный игнор. Еду приносить молча, просовывать под решетку и уходить. Если она кричит — не отвечать. Если она умоляет — не отвечать. Если она пытается убить себя — вмешиваться только в крайнем случае.
— Ты хочешь свести её с ума тишиной?
— Тишина громче крика, Роэль. Она сейчас на адреналине, она ждет битвы, она ждет, что я приду её бить. И она готова защищаться.
Я усмехнулся.
— А я не приду. День, два, неделю. Она останется одна в темноте со своими мыслями. Со своим убитым отцом-маньяком, со своей виной за убийство того болгарина. Её собственные демоны сожрут её быстрее, чем я.
— А если она умрет от болезни? Доктор сказал, у неё бронхит.
— Антибиотики подмешивайте в воду. Пить она будет, инстинкт возьмет свое, а еда, когда голод скрутит кишки так, что она забудет свое имя, она съест и крысу.
Я снова посмотрел на экран. Илинка подняла голову и посмотрела прямо в объектив камеры, словно чувствовала мой взгляд. Её глаза горели в темноте.
— Посиди в темноте, цветок. Подумай о своем поведении.
— Хорошо, — Роэль кивнул. — Я распоряжусь, полная изоляция.
— И еще, — я остановил его у двери. — Найди мне книги.
— Книги? — Роэль удивился так, будто я попросил найти единорога.
— Да, литературу. Классику, философию, что-то тяжелое, сложное. Достоевский, Кафка, может быть, учебники по анатомии.
— Зачем ей книги в карцере?
— Чтобы она не превратилась в овощ, — ответил я раздраженно. — Мне не нужна сумасшедшая идиотка, пускающая слюни, мне нужна личность, которую я буду ломать. Книги это ниточка, которая удержит её рассудок на краю, но это будет потом. Сначала неделя темноты.
Роэль вышел, оставив меня одного.
Я остался стоять перед стеной мониторов. Мой личный кинотеатр боли. Я сел в кресло, глядя на маленькую фигурку в клетке. Моя рука пульсировала болью под бинтом, я поднес руку к лицу и вдохнул запах, сквозь спирт и мазь все еще пробивался запах её слюны. Запах дикого зверя.
— Ты думаешь, ты ранила меня? — прошептал я экрану. — Ты просто поставила свою печать, теперь ты моя, окончательно.
Я выключил свет в кабинете, оставив только свечение мониторов. В темноте мысли становились громче и они были не о бизнесе. Не о Франции, они были о ней. О том, как её тело ощущалось под моим, когда я прижимал её к полу, о том, как расширились её зрачки, когда она кусала меня, о том, какая у неё нежная кожа на шее, там, где я держал её, чтобы влить кашу.
Я закрыл глаза и увидел Ариадну, мою жену, мой свет. Она смотрела на меня с укоризной.
«Что ты делаешь, Кассиан? — спрашивали её глаза. — Ты обещал отомстить. А ты... ты одержим».
— Я мщу, — ответил я призраку в своей голове. — Я уничтожаю их род, я превращаю её жизнь в руины.
«Ты наслаждаешься этим», — прошептал голос Ариадны.
Я открыл глаза. Резко встал, опрокинув стул.
— Заткнись!
Я налил себе еще виски. Рука дрогнула, и жидкость пролилась на стол. Я ненавижу Ферару. Я ненавижу Илинку, она дочь убийцы, она причина моего одиночества. Я не могу желать её, я не могу восхищаться ею, это предательство. Я должен сломать её и превратить в пыль.
Я снова посмотрел на экран. Илинка легла на пол, накрывшись курткой с головой. Она пряталась.
— Прячься, — сказал я. — Прячься сколько хочешь, я все равно тебя вижу.
Я провел пальцем по стеклу монитора, очерчивая её силуэт, это была странная, болезненная игра. Я был тюремщиком, который стал заложником своей собственной пленницы.
Я не мог не смотреть, я не мог не думать. Она пробудила во мне что-то темное, что спало годами. Жажду насилия? Да. Жажду власти? Да. Но было что-то еще, что-то, от чего мне хотелось вымыть руки кислотой.
Я выключил монитор. Экран погас, погружая кабинет в полную темноту. Я должен быть сильным, я должен быть верным. Завтра у меня встреча с партнерами, бизнес, деньги и власть. А она... она пусть гниет в своей клетке. Пусть ждет меня и чем дольше она будет ждать, тем слаще будет моя победа, когда она наконец сломается и попросит пощады.
Я вышел из кабинета, направляясь в спальню. Моя рука болела и эта боль была единственным, что заставляло меня чувствовать себя живым в этом огромном, пустом доме на скале.