17.
Голод — это не пустота в желудке. Голод — это зверь, который просыпается внутри тебя и начинает грызть твои собственные органы.
Я не знала, сколько прошло времени. В этом каменном мешке не было часов, не было окон, не было солнца. Был только ритм капель, срывающихся с крана где-то в углу, и гулкое биение моего сердца, которое с каждым часом становилось всё слабее и быстрее, как у загнанной птицы.
Лихорадка не отступала. Она превратила мое тело в раскаленный уголь, а мысли — в вязкий кисель. Я то проваливалась в забытье, то выныривала из него, дрожа от холода, несмотря на жар внутри. Я лежала в углу, свернувшись в позе эмбриона, на куртке, которая так и не просохла до конца. Мой бунт продолжался. Кусок хлеба, который я швырнула в стену, так и лежал там — серый, покрытый пылью памятник моей гордости.
Но потом пришел запах. Сначала я подумала, что это галлюцинация. Очередная шутка моего воспаленного мозга, как и видение отца за решеткой. Запах был тонким, едва уловимым. Аромат жареного чеснока, розмарина, горячего мяса. Мой желудок скрутило таким болезненным спазмом, что я застонала вслух, прижимая руки к животу. Слюна наполнила рот мгновенно, болезненно.
Звук открываемой двери наверху. Шаги. Не одного человека, их много. Свет зажегся, яркий и режущий.
Я прищурилась, пытаясь рассмотреть, что происходит за прутьями моей клетки. В подвал спускались люди. Двое мужчин в униформе официантов несли небольшой стол, накрытый белоснежной скатертью. Следом шла та самая девушка-служанка, неся тяжелый поднос, накрытый серебряным колпаком. Другой слуга нес резной стул, с бархатной обивкой, который смотрелся здесь так же уместно, как балерина на скотобойне.
Они действовали молча, быстро и слаженно, не глядя в мою сторону. Они поставили стол прямо перед моей клеткой, в полуметре от решетки. Служанка начала сервировку. Хрустальный бокал, серебряные приборы, блестящие в свете лампы, тарелка из тонкого фарфора, таканевая салфетка, сложенная в форме лилии.
— Что... что происходит? — прохрипела я. Мой голос был похож на скрежет наждачной бумаги.
Никто не ответил. Они закончили приготовления, поклонились пустому стулу и исчезли так же быстро, как появились. Остался только стол и запах. Боже, этот запах сводил с ума. Он проникал в нос, в легкие, в кровь. Казалось, я чувствую вкус еды просто вдыхая воздух.
Снова шаги. Медленные, уверенные. Кассиан.
Он спустился по лестнице, небрежно поправляя манжеты своего безупречного темно-синего пиджака. Он выглядел свежим, выбритым, отдохнувшим. Хозяин жизни. Он подошел к столу, окинул его критическим взглядом, поправил вилку на миллиметр. Потом перевел взгляд на меня.
Я попыталась сесть, опираясь спиной о стену. Я не хотела лежать перед ним, как поверженное животное. Но голова кружилась и перед глазами плясали черные мушки.
— Добрый вечер, цветок, — сказал он. — Или утро? Здесь сложно следить за временем, правда?
Он отодвинул стул и сел. Вальяжно, расслабленно, так, словно он находился в мишленовском ресторане, а не в сыром подвале напротив грязной клетки с полумертвой девушкой.
— Я решил поужинать с тобой, — продолжил он, берясь за серебряную крышку блюда. — Невежливо, когда хозяин ест один, а гостья... скучает.
Он поднял крышку. Облако пара поднялось вверх. На тарелке лежал стейк, огромный, сочный кусок мяса, политый темным соусом. Рядом запеченный картофель с золотистой корочкой и спаржа. Мой рот наполнился слюной так быстро, что я поперхнулась. Желудок заурчал — громко, унизительно громко, на весь подвал.
Кассиан сделал вид, что не услышал. Он взял накрахмаленную салфетку, встряхнул её и расстелил на коленях. Затем потянулся к бутылке вина, которая стояла здесь же. Красное, густое, как кровь. Он налил себе полбокала. Покрутил его, наблюдая за «ножками» вина на стекле. Вдохнул аромат.
— Шато Марго, — прокомментировал он, делая маленький глоток. — Чудесный год. Терпкое, с нотками вишни и... земли. Тебе бы понравилось, ты же любишь землю?
Я сглотнула. Горло горело. Я бы убила сейчас за глоток воды, не говоря уже о вине.
— Ты... — прошептала я. — Ты ублюдок.
Кассиан улыбнулся уголками губ.
— Приятного аппетита, Кассиан. Спасибо, Кассиан.
Он взял нож и вилку. Медленно, с садистской аккуратностью отрезал маленький кусочек мяса, из-под ножа потек розоватый сок. Он поднес мясо ко рту, но не съел. Он держал его у губ, вдыхая аромат.
— Ммм... Медиум-рэ, идеально.
Он отправил мясо в рот. Начал жевать, медленно. Я смотрела на движение его челюстей, на то, как напрягаются мышцы на его шее, когда он глотает. Я ненавидела его, я хотела, чтобы он подавился. Но еще больше я хотела этот кусок мяса.
Мое тело предавало меня. Инстинкты, древние и мощные, кричали громче гордости. Я подползла ближе к решетке, сама того не замечая. Я смотрела на еду жадными, голодными глазами.
— Вкусно? — спросил он, прожевав. — Повар сегодня превзошел себя. Соус демиглас, готовится двое суток.
Он отрезал еще кусок, побольше. Наколол его на вилку, а потом... протянул вилку сквозь прутья решетки.
— Хочешь?
Я замерла. Кусок сочного, горячего мяса висел в десяти сантиметрах от моего лица. Я чувствовала его тепло.
— Ну же, — подбодрил он меня, как дрессировщик собаку. — Возьми. Открой ротик, скажи «ааа».
Слезы унижения брызнули из глаз. Он предлагал мне еду, как зверю в зоопарке, через прутья. Мой желудок скрутило так, что я согнулась пополам.
— Нет, — выдавила я.
— Нет? — он притворно удивился. — Ты уверена? Выглядишь голодной. Твои руки дрожат, твои губы потрескались. Тебе нужен белок, Илинка.
— Я не буду... есть с твоих рук... — прошипела я.
Кассиан пожал плечами и убрал вилку, съел кусок сам.
— Как хочешь. Мне больше достанется.
Он продолжил есть. Методично. Отрезал — съел. Отрезал — съел. Глоток вина. Кусочек картофеля. Это была самая изощренная пытка в моей жизни. Я сидела в грязи, в своих экскрементах, больная, слабая, и смотрела, как этот мужчина наслаждается ужином.
Я начала плакать. Тихо, беззвучно, слезы текли по щекам, оставляя горячие дорожки. Я плакала не от голода, я плакала от того, как низко я пала. От того, что мое тело хотело ползти к нему и умолять о кости со стола. Он уничтожал меня, не ударами, а вот этим хрустом корочки и запахом вина.
Кассиан доел стейк, вытер губы салфеткой и бросил её на стол. Он посмотрел на меня, на моем лице было написано все: боль, голод, ненависть, отчаяние. Но я не попросила, я не сказала «дай».
— Ты упрямая, — сказал он, и в его голосе исчезла игривость. — Я думал, запах сломает тебя. Инстинкты всегда побеждают разум, но ты держишься.
Он встал.
— «Пряник» не сработал, — констатировал он холодно. — Жаль, я надеялся, мы обойдемся без грязи сегодня. Все таки я надел новый костюм.
Он вздохнул, глядя на пустую тарелку, потом перевел взгляд на другую часть стола, где стояла глубокая миска, накрытая крышкой. Он снял крышку, там была какая-то каша. Овсянка или пюре, что-то серое, вязкое, питательное. Еда для больных или для заключенных.
— Я пытался по-хорошему, Илинка, — сказал он, беря миску в руки. — Я давал тебе выбор, но ты выбрала сложный путь.
Он начал снимать пиджак. Медленно. Аккуратно повесил его на спинку стула, это движение напугало меня больше, чем если бы он достал пистолет. Он начал закатывать рукава своей черной рубашки. Оборот за оборотом, открывая сильные предплечья, покрытые темными волосами и венами. Он готовился к работе, к грязной работе.
— Что... что ты делаешь? — я попятилась, упираясь спиной в стену клетки. Бежать было некуда.
— Ты будешь есть, — сказал он просто. — Прямо сейчас.
Он достал из кармана ключ. Лязг замка прозвучал как приговор, дверь клетки со скрипом отворилась.
Кассиан вошел внутрь и сразу стало тесно. Его присутствие заполнило все пространство, вытесняя воздух. Он казался гигантом в этой низкой камере. В одной руке он держал миску с кашей, в другой ложку.
— Открой рот, — приказал он, делая шаг ко мне.
— Не подходи! — я вжалась в угол, поджимая ноги. — Уйди! Я не буду!
— Будешь, — он поставил миску на пол рядом со мной. — Сама или тебе помочь?
Я молчала, глядя на него дикими глазами. Он вздохнул, словно я была капризным ребенком, который утомляет его и бросился вперед.
Это было так быстро, что я не успела даже дернуться. Он схватил меня за лодыжку и дернул на себя. Я проехала спиной по бетону, ободрав кожу.
— Нет! Пусти!
Я пыталась пинаться, бить его свободной ногой, но он даже не поморщился. Он навалился на меня сверху, придавив мои ноги своим весом. Его колени прижали мои бедра к полу. Я оказалась в ловушке под ним. Он был тяжелым, горячим и твердым как камень.
— Тихо! — рявкнул он, когда я попыталась ударить его рукой в лицо. Он перехватил мои запястья одной рукой и прижал их к полу над моей головой. Теперь я была полностью обездвижена. Я могла только вертеть головой и кричать.
— Убери руки! Маньяк! Садист! — визжала я, брызгая слюной.
Кассиан смотрел на меня сверху вниз. Его лицо было совсем близко. Я видела, как раздуваются его ноздри. Он был зол. Но в этой злости был... азарт?
— Хватит истерик, — он взял ложку, зачерпнул кашу. — Жри.
Он поднес ложку к моему рту. Я сжала губы в тонкую линию, сжала зубы так, что челюсть свело. Я мотала головой из стороны в сторону.
— Ммм-м! — мычала я.
— Ах так? — он отложил ложку обратно в миску. Его свободная рука легла мне на лицо. Его пальцы сильные, безжалостные впились в мои щеки. Большой палец и средний надавили на челюстные суставы, болевой прием. Он давил сильно, точно зная, куда нажимать. Резкая боль пронзила челюсть, рефлекс сработал против моей воли. Я вскрикнула и открыла рот.
В это мгновение он сунул свои пальцы мне в рот, пытаясь зафиксировать челюсть открытой, или просто грубо держал меня за подбородок, готовый влить кашу. Его пальцы оказались у меня во рту, жесткие, соленые.
И во мне проснулся зверь. Тот самый, что убил Стояна. Я не думала, я просто сомкнула челюсти со всей силы. Мои зубы вонзились в мякоть его ладони, в фаланги пальцев. Я почувствовала, как прокусываю кожу, как во рту появляется горячий, металлический вкус. Кровь. Я кусала его, как бешеная собака, вкладывая в укус всю свою ненависть.
Кассиан замер, любой другой человек отдернул бы руку, закричал, ударил бы меня. Но он... он даже не вздрогнул. Он замер, глядя мне прямо в глаза. В его серых глазах вспыхнул странный огонь, темный, опасный. Он не убрал руку, он позволил мне кусать его.
Я чувствовала, как кровь течет мне в горло. Его кровь. Он смотрел на меня, и его зрачки расширились.
— Кусаешься? — прорычал он тихо, почти интимно. — Хорошо.
Вместо того чтобы вырваться, он надавил пальцами глубже, заставляя меня давиться, разжимая мои зубы силой и болью. Я захлебнулась, закашлялась, ослабила хватку. Он вытащил окровавленную руку. На его пальцах остались глубокие следы зубов, кровь капала на мое лицо, на мою футболку.
Он тут же схватил ложку с кашей и пока я хватала ртом воздух, пока я пыталась выплюнуть его кровь, он грубо, резко сунул ложку мне в рот. Глубоко, почти в глотку, вызывая рвотный рефлекс.
— Глотай! — приказал он.
Я поперхнулась. Каша, смешанная с кровью моей и его потекла в горло. Я не могла выплюнуть. Он зажал мне рот ладонью, той самой, окровавленной ладонью. Он перекрыл мне нос, инстинкт сработал. Чтобы вдохнуть, мне пришлось глотнуть.
Я проглотила. Вязкая, безвкусная масса провалилась в желудок тяжелым комом.
Он убрал руку от моего лица, но не встал. Он тяжело дышал, я тоже. Мы лежали на полу грязной клетки, сплетенные в клубок насилия. Его кровь была размазана по моему рту, по подбородку, по шее. Я смотрела на него с ужасом и ненавистью, он же смотрел на меня с торжеством.
Он поднес свою раненую руку к лицу. Посмотрел на укус. Кровь текла по запястью, пачкая белоснежную манжету рубашки. Он слизнул каплю своей крови, а потом провел окровавленным пальцем по моим губам, размазывая красное пятно, словно помаду.
— Вкусно? — спросил он хрипло.
Я дрожала под ним.
— Я ненавижу тебя... — прошептала я.
— Зато ты поела, — он усмехнулся, но глаза оставались серьезными. — И не просто кашу.
Он наклонился к моему уху.
— Теперь в тебе моя кровь, цветок. Ты приняла её внутрь, теперь ты — часть меня. Хочешь ты этого или нет.
Он резко встал, отпуская меня. Я откатилась в сторону, скорчившись, отплевываясь, пытаясь стереть вкус железа с языка, но он уже был внутри. Кассиан возвышался надо мной, потирая прокушенную руку.
— Доешь остальное, — бросил он, кивая на миску. — Или я повторю процедуру, и в следующий раз я буду еще грубее.
Он подхватил свой пиджак со стула и вышел из клетки, не запирая её сразу. Он знал, что я не убегу. У меня не было сил. Он остановился у стола, посмотрел на недопитое вино. Вылил остатки бокала себе на рану, поморщившись от боли.
— Дикарка, — бросил он, глядя на меня через решетку. — Маленькая дикарка.
Дверь лязгнула, замок щелкнул. Я осталась одна. Я чувствовала тяжесть в желудке и вкус крови во рту. Я проиграла этот бой, но я взяла трофей — я пустила его кровь. Я провела языком по зубам.
— Это еще не конец, — прошептала я в темноту. — В следующий раз я прицелюсь в горло.