16.
Время перестало существовать. Оно растворилось в темноте подвала, превратилось в вязкую, горячую субстанцию, которая заливала уши и давила на виски.
После того как Кассиан ушел, оставив меня мокрую на бетонном полу, холод сначала был невыносимым. Он пробирал до костей, заставлял зубы стучать так, что, казалось, они сейчас раскрошатся. Я пыталась согреться, свернувшись в тугой клубок, обхватив себя руками, но мокрая одежда была ледяным панцирем, вытягивающим последние капли тепла из тела.
А потом пришел жар, он накатил волной, внезапно и беспощадно. Меня начало трясти, но уже не от холода. Кожа горела, во рту пересохло так, что язык прилип к небу. Я чувствовала, как кровь стучит в венах, гулкая и тяжелая, словно жидкий свинец.
Я бредила. Тени на каменных стенах оживали. Они тянули ко мне длинные, когтистые лапы. Я видела Стояна — того болгарина, которого я убила. Он стоял в углу, зажав рукой рану на шее, и булькал черной кровью. Он смеялся беззвучным смехом, показывая гнилые зубы.
— Иди сюда, крошка, — шептал он. — Иди, я согрею.
— Уйди! — кричала я, или мне казалось, что я кричу. На самом деле из горла вырывался лишь сиплый стон.
Потом я увидела папу. Он стоял за решеткой, там, где недавно стоял Кассиан. Он был в своем любимом светлом костюме, с сигарой в руке. Он улыбался мне той самой доброй, теплой улыбкой, которой встречал меня из университета.
— Папа! — я потянулась к нему, сдирая колени о бетон. — Папочка, забери меня! Мне страшно! Здесь холодно!
Он сделал шаг ближе и вдруг его лицо начало меняться. Кожа посерела, глаза запали, из рта потекла черная жижа.
— Я убил её, Илинка, — сказал он голосом, похожим на скрежет металла. — Я раздавил её, как жука, эту беременную суку.
Я увидела его руки, они были не в садовых перчатках, они были по локоть в крови. И в руках он держал не букет пионов, а что-то маленькое, окровавленное...
— Нет! — я отшатнулась, вжимаясь спиной в мокрую стену. — Нет, ты не такой! Ты врал мне! Ты всю жизнь мне врал!
— Мы все монстры, дочка, — прохрипел он, превращаясь в обгорелый скелет. — И ты теперь тоже.
Я зажмурилась, закрывая голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону.
— Уходи... Уходи...
Звук открываемой двери вырвал меня из кошмара. Я открыла глаза, папа исчез, Стоян исчез. В подвале зажегся свет — тусклая лампа под потолком, от которой резало воспаленные глаза.
К решетке подошла девушка, молодая, может, чуть старше меня. В простой униформе горничной — черное платье, белый передник, прям как в старых фильмах. У неё было милое, простое лицо, русые волосы, собранные в пучок, в руках она держала поднос.
Она поставила поднос на пол и достала ключ. Щелкнул замок, она вошла в клетку. Я смотрела на нее сквозь пелену жара, она казалась мне ангелом. Живой человек, не монстр в костюме, не призрак. Женщина.
— Помоги... — прошептала я, протягивая к ней дрожащую руку. — Пожалуйста... воды... таблетку... я горю...
Девушка вздрогнула, услышав мой голос, но не посмотрела на меня. Она быстро, суетливо поставила поднос на единственный сухой участок пола. На подносе стояла тарелка с каким-то супом и кусок хлеба. Она развернулась, чтобы уйти.
— Постой! — я попыталась схватить её за подол платья, но пальцы были слабыми. — Не уходи! Пожалуйста! Поговори со мной! Скажи хоть слово!
Она замерла на секунду. Я увидела, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих пустой поднос. Она бросила на меня быстрый, испуганный взгляд, в её глазах я увидела не жалость, а дикий, животный ужас. Она боялась, но не меня, она боялась того, кто держит меня здесь.
Она вырвала подол из моих пальцев и выбежала из клетки, захлопнув дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Не молчи! — закричала я ей вслед, срывая голос. — Ты же человек! Как ты можешь?! Я умираю здесь!
Но она даже не обернулась. Её шаги быстро стихли за тяжелой железной дверью наверху. Я осталась одна. Снова. Я посмотрела на еду, суп остывал, покрываясь пленкой. Меня замутило от одного вида еды, желудок скрутило спазмом. Я не могла есть, я не могла глотать. Горло распухло, горело огнем.
Я отползла обратно в свой угол, на мокрую куртку, которая служила мне подстилкой. Сознание снова начало уплывать. Я провалилась в тяжелый, липкий сон, где Кассиан поливал меня не водой, а бензином, а мой отец стоял рядом и чиркал спичкой.
— Вставай.
Голос пробился сквозь туман лихорадки, властный, жесткий. Я с трудом разлепила веки. Кассиан. Он стоял в клетке, прямо надо мной. Он казался огромным, неестественно высоким, его силуэт расплывался.
Рядом с ним стоял еще один мужчина. Невысокий, плотный, с чемоданчиком в руках. Очки в тонкой оправе, лысина, пахнет спиртом и лекарствами.
— Она не реагирует, — сказал мужчина, глядя на меня. — Похоже на высокую температуру.
Кассиан пнул носком ботинка мою ногу. Не сильно, но ощутимо.
— Эй, цветок. Ты оглохла?
Я попыталась сфокусировать на нем взгляд.
— Пошел ты... — прошептала я. Губы потрескались и кровоточили.
Кассиан хмыкнул.
— Живая, осматривай.
— Мне нужно, чтобы она села, — сказал доктор.
Кассиан наклонился, схватил меня за плечо и рывком посадил, прислонив спиной к стене. Голова закружилась так сильно, что меня чуть не вырвало. Его рука была горячей. Или это я была ледяной?
— Она горит, — констатировал Кассиан, убирая руку. — Блять, не хватало еще, чтобы она сдохла от простуды. Это было бы слишком скучно.
Доктор подошел ко мне. Он не представился, не улыбнулся, он смотрел на меня как ветеринар на больную корову. Он достал стетоскоп.
— Дышите, — буркнул он, прикладывая холодный металл к моей груди, прямо через грязную, влажную футболку.
Я попыталась оттолкнуть его руку.
— Не трогай меня! — я дернулась, но сил не было. Мой удар вышел жалким шлепком.
— Держи её, — бросил доктор Кассиану.
Кассиан обошел меня и перехватил мои руки, заведя их мне за спину. Он зафиксировал меня, прижав своим телом к стене. Я чувствовала его жесткие мышцы, его запах — дорогой и опасный. Я оказалась в ловушке между стеной и доктором, удерживаемая своим мучителем.
— Отпусти! — я извивалась, пытаясь пнуть доктора, но Кассиан надавил коленом на мое бедро, пригвоздив меня к полу.
— Сиди смирно, сука, — прорычал он мне на ухо.
Доктор продолжал осмотр, игнорируя мои крики. Он грубо оттянул мои веки, светя фонариком в глаза. Потом сунул мне в рот шпатель, чуть не вызвав рвотный рефлекс.
— Горло красное, хрипы в легких. Пневмония под вопросом, скорее острый бронхит на фоне переохлаждения и истощения. Пульс нитевидный. Давление, уверен, низкое.
Он выпрямился, убирая инструменты в чемоданчик.
— Ей нужны антибиотики, курс уколов, витамины и тепло. В таком сыром подвале она долго не протянет. Если пневмония разовьется — отек легких и конец.
Кассиан отпустил меня, и я мешком свалилась на бок, тяжело дыша.
— Она не должна сдохнуть так быстро, — холодно сказал он. — Я еще не начинал с ней играть. Сделай укол, что нужно — оставь.
— Я вколю жаропонижающее и антибиотик широкого спектра, — доктор достал шприц. — Но ей нужно нормальное питание и сухая одежда.
Кассиан посмотрел на меня. Я лежала на полу, глядя на них снизу вверх. В моих глазах была ненависть, смешанная с бессилием.
— Сделай укол, — повторил он. — А насчет условий я подумаю.
Доктор подошел ко мне со шприцем. Я сжалась.
— Нет... не надо...
Кассиан наступил мне на лодыжку, фиксируя ногу.
— Не дергайся.
Игла вошла в бедро, прямо через джинсы. Боль была резкой, но короткой.
— Всё, — доктор выпрямился. — Я оставлю таблетки. Давать два раза в день, если станет хуже звоните.
Он собрал чемоданчик и поспешил к выходу, явно желая поскорее покинуть это место. Он даже не посмотрел на меня на прощание, я была для него просто работой. Грязной, неприятной работой.
Доктор вышел, дверь наверху хлопнула. Мы остались одни. Кассиан и я.
Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня. Жар немного отступил, или подействовало лекарство, но мысли стали чуть яснее. Я с трудом села, опираясь спиной о холодный камень. Я посмотрела на него, в его глазах не было ничего человеческого.
— Ты получаешь удовольствие, глядя на это? — спросила я. Мой голос был тихим, хриплым, похожим на шелест сухих листьев. — Тебе нравится видеть меня такой? Грязной, больной, лежащей у твоих ног? Это тешит твое самолюбие, великий Босс Сальтери?
Кассиан медленно присел на корточки передо мной, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Но даже так он нависал надо мной, подавляя.
— Удовольствие? — он усмехнулся, но глаза остались ледяными. — Нет, Илинка. Удовольствие — это когда я пью хороший виски или трахаю красивую женщину. А это... — он обвел рукой клетку. — Это работа, это восстановление баланса.
— Ты больной, — прошептала я. — Ты просто маньяк.
— Может быть, — он не стал спорить. — Но я живой маньяк, а твой отец мертвый герой. Чувствуешь разницу?
Его взгляд упал на поднос с едой, который стоял нетронутым в углу. Суп превратился в холодную жижу.
— Ты не ела, — констатировал он.
— Я не голодна, — соврала я. — И я не буду есть твою подачку, лучше сдохнуть.
Кассиан встал. Его лицо потемнело.
— Ты будешь есть, — сказал он тихо, но в этом тоне была такая угроза, что у меня внутри все сжалось. — Ты будешь есть, потому что я так сказал. Я вложил деньги в твои поиски и в твое лечение не для того, чтобы ты уморила себя голодом.
Он подошел к подносу и пнул его ногой. Тарелка перевернулась, суп разлился по бетону, смешиваясь с грязью. Хлеб отлетел в сторону.
— Ой, какая жалость, — сказал он с сарказмом. — Кажется, обед отменяется.
Он повернулся ко мне.
— Слушай меня внимательно, цветок. Завтра тебе принесут еду и если я узнаю, что ты не съела все до последней крошки, то я спущусь сюда и я накормлю тебя сам.
Он наклонился ко мне, и его лицо оказалось совсем близко. Я видела каждую пору на его коже, видела темный ободок вокруг радужки его серых глаз.
— И поверь мне, тебе это не понравится. Я засуну тебе трубку в глотку, как гусю для фуа-гра, или буду заталкивать еду силой, пока ты не начнешь давиться. Ты поняла меня?
Я молчала, глядя на него с ненавистью. Я хотела плюнуть ему в лицо, но во рту не было слюны.
— Я. Спросил. Ты. Поняла? — рявкнул он так, что эхо ударило по ушам.
— Поняла, — просипела я.
— Умница, — он выпрямился, поправляя пиджак. — Выздоравливай, у нас с тобой много планов.
Он развернулся и пошел к выходу. Дверь клетки захлопнулась, засов лязгнул, свет погас.
Я осталась в темноте, слушая, как удаляются его шаги.
Я поползла к грязному пятну, где валялся хлеб. Протянула дрожащую руку, мои пальцы коснулись мокрого мякиша. Я поднесла его к лицу, он пах пылью и кислым бульоном. Мой желудок скрутило болезненным спазмом. Я умирала от голода, каждая клеточка моего истощенного тела кричала: «Возьми! Съешь! Выживи!»
В голове набатом зазвучал голос Кассиана: «Я засуну тебе трубку в глотку».
Моя рука замерла у самого рта. Если я съем это... Если я буду есть то, что он швыряет мне, как послушная дворняга... я проиграю. Я стану именно тем, кем он хочет меня видеть. Животным, рабыней, которая виляет хвостом за кусок хлеба. Он хочет сломать меня? Он хочет подчинить мою волю? Он думает, что голод — это лучший поводок.
Я сжала размокший хлеб в кулаке так сильно, что грязная жижа потекла по пальцам.
— Нет, — прошептала я в темноту, и мой голос окреп. — Нет.
Я не буду есть, я не доставлю ему такого легкого удовольствия. Пусть он спускается сюда снова. Пусть он пытается засунуть мне трубку. Пусть он пачкает свои дорогие, идеально отглаженные костюмы, пытаясь накормить меня силой. Пусть он потеет, злится, тратит на меня свое драгоценное время. Я стану костью в его горле. Я заставлю его плясать вокруг меня, даже сидя в этой клетке. Я стану его проблемой, его головной болью, а не его послушной игрушкой.
Мое тело может быть слабым, сгорающим от лихорадки, но моя воля это единственное, что у меня осталось, и я не отдам её за тарелку супа.
Я размахнулась из последних сил и швырнула кусок хлеба в самый дальний, темный угол камеры, шлепок мокрого теста о стену прозвучал в тишине как вызов, как пощечина.
Я легла на спину, глядя в черный, давящий потолок. Живот болел невыносимо, но на душе стало странно, пугающе легко. Я объявила голодовку, это была моя война.
— Попробуй заставь меня, ублюдок, — улыбнулась я потрескавшимися, окровавленными губами. — Посмотрим, кто кого.