15.
Песня к главе «In A Manner Of Speaking Nouvelle Vague, Camille»
Мир не вернулся ко мне постепенно, как это бывает по утрам, когда солнце щекочет ресницы. Мир ворвался в мое сознание ледяным, удушающим потоком, выбивая воздух из легких и заставляя сердце пропустить удар от шока.
Ледяная, колючая, безжалостная вода била мне в лицо под напором, проникая в нос, в рот, заливая глаза.
— Агх! — я захлебнулась, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха глотнула жидкость.
Я дернулась, пытаясь отползти, закрыться руками, но струя преследовала меня. Она била по плечам, по спине, прибивая меня к шершавому бетонному полу, как насекомое. Холод был таким сильным, что казалось, будто с меня сдирают кожу. Зубы мгновенно начали выбивать дробь.
Я скорчилась в углу, прижав колени к груди, и закрыла голову руками, пытаясь спрятаться от этой пытки.
— Хватит! — закричала я, но голос сорвался на кашель. — Прекрати! Пожалуйста!
Поток воды прекратился так же внезапно, как и начался. Наступила тишина, нарушаемая только звоном капель, падающих с моей одежды на мокрый бетон, и моим сиплым, рваным дыханием.
Я убрала мокрые пряди волос с лица, отфыркиваясь и попыталась открыть глаза. Соленая от слез и воды резь мешала видеть, но я заставила себя сфокусироваться.
Я была в клетке. Настоящей, мать твою, клетке. Три стены были каменными, сложенными из грубых, серых блоков, по которым сочилась влага, четвертая стена представляла собой решетку. Толстые, ржавые железные прутья, уходящие в потолок. Пол был бетонным, с небольшим уклоном к центру, где чернело отверстие слива, как в морге.
А по ту сторону решетки стоял он. Кассиан Сальтери.
Он выглядел так, словно только что сошел со страницы журнала «Джи-Кью». Идеально скроенный черный костюм, белоснежная рубашка, расстегнутая на пару пуговиц, начищенные до зеркального блеска туфли. Он был сухим, теплым и пах, даже на расстоянии, дорогим парфюмом и властью. В руках он держал черный резиновый шланг с хромированным наконечником. Держал небрежно, лениво, как садовник, который поливает сорняки.
Он смотрел на меня сверху вниз. В его серых глазах не было ни ярости, ни удовольствия. Только холодное, брезгливое равнодушие. Так смотрят на грязное пятно на ковре.
— Доброе утро, цветок, — произнес он. Его голос, низкий и ровный, эхом отразился от каменных стен. — Надеюсь, ты выспалась, потому что водные процедуры только начались.
Меня трясло. Крупная дрожь сотрясала все тело. Мокрая футболка и джинсы прилипли к коже ледяным панцирем. Я чувствовала себя жалкой, мокрой крысой.
— Ты... — я попыталась встать, но ноги скользили по мокрому полу. Я упала на колени, больно ударившись коленной чашечкой. — Ты больной ублюдок...
Кассиан слегка скривил губы.
— Ты воняешь, Илинка, — спокойно констатировал он, наматывая шланг на руку. — Ты воняешь застарелым потом, грязью и страхом. А еще ты пахнешь чужой кровью, в моем доме не должно вонять.
Он снова поднял шланг и нажал на рычаг распылителя. Струя воды ударила мне в грудь, сбивая дыхание.
— Встань! — рявкнул он. — Встань и помойся, животное!
Я закричала от холода и унижения. Я попыталась встать, цепляясь пальцами за скользкую стену, но вода сбивала меня с ног. Он поливал меня методично, стараясь попасть в лицо, в уши. Это было не мытье, это было наказание. Он смывал с меня не грязь, он пытался смыть с меня мою личность, мою гордость.
— Хватит! — визжала я. — Я чистая! Прекрати!
Он выключил воду только тогда, когда я окончательно перестала сопротивляться и просто сидела в луже, стуча зубами так громко, что это было слышно в тишине подвала. Мои губы посинели, пальцы ног и рук онемели.
Кассиан перекрыл кран на стене и бросил шланг на пол. Он подошел вплотную к решетке, взявшись рукой за прут. На его мизинце сверкнул золотой перстень.
— Так-то лучше, — сказал он, разглядывая меня. — Теперь хотя бы виден цвет твоей кожи.
Я подняла на него глаза. Мокрые волосы облепили череп, я знала, что выгляжу ужасно. Но внутри меня, где-то под слоями холода и ужаса, вспыхнул крошечный уголек ярости. Тот самый, который заставил меня ударить Стояна.
Я медленно, опираясь о стену, поднялась на ноги. Меня шатало, но я выпрямилась. Я не буду ползать перед ним, не сейчас. Я откинула мокрую прядь с лица и посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты думаешь, это смешно? — прохрипела я, горло болело. — Поливать меня, как собаку?
— Собак я люблю, — ответил он с легкой усмешкой. — Собаки преданы, собаки не убивают ради забавы. Ты — не собака, ты — паразит, которого я принес в дом. И я должен убедиться, что ты не заразишь здесь всё своей гнилью.
— Пошел ты, — выплюнула я. — Ты просто садист. Тебе нравится видеть, как мне больно.
— Нравится? — он задумался, словно пробовал это слово на вкус. — Нет, мне безразлично. Ты вещь, Илинка. А вещи нужно держать в чистоте.
Его спокойствие бесило меня больше, чем крики. Он не видел во мне человека. Я шагнула к решетке, вцепившись в прутья ледяными пальцами. Между нами было всего полметра.
— Слушай меня внимательно, Сальтери, — прошипела я, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода. — Ты можешь держать меня здесь. Можешь поливать водой. Но я клянусь... Я клянусь, что когда я выберусь отсюда...
Я запнулась, подыскивая угрозу, которая могла бы напугать этого гиганта. Но что я могла? Я была маленькой, мокрой девочкой против танка. И тогда я выпалила первое, что пришло в голову, самое нелепое и злое:
— Я найду тот ржавый секатор, которым убила того алкаша Стояна! Я найду его, слышишь? И я засуну его тебе в задницу! Глубоко! А потом проверну три раза!
Тишина повисла в подвале. Я тяжело дышала, глядя на него с вызовом. Кассиан смотрел на меня. Секунду, две, а потом уголок его рта дрогнул и он улыбнулся. Это была не та жуткая ухмылка маньяка, которую я видела на трассе. Это была улыбка... удивления? Веселья?
— Секатор? — переспросил он, и в его голосе прозвучали смешинки. — В задницу?
Он покачал головой, и в его глазах блеснул какой-то странный огонек.
— А у тебя богатая фантазия для ботаника, цветок, и амбициозные планы. Мне даже интересно, как ты собираешься это осуществить? Попросишь меня нагнуться?
От его улыбки мне стало страшнее, чем от его угроз. Когда монстр улыбается — это не к добру. Это значит, что ты его забавляешь, а когда игрушка забавляет, с ней играют дольше и жестче.
— Смейся, — огрызнулась я, отступая на шаг от решетки. — Смейся, пока можешь. Ты думаешь, ты победил? Ты думаешь, я сломаюсь?
— Ты уже сломана, — сказал он мягко и улыбка исчезла с его лица, словно её стерли ластиком. Теперь передо мной снова стояла ледяная статуя. — Ты просто еще не поняла этого. Ты треснула в тот момент, когда вогнала лезвие в шею того болгарина.
Я вздрогнула. Упоминание убийства ударило по мне.
— Я защищалась! — крикнула я. — Он хотел меня изнасиловать! Это была самооборона!
— Мне плевать, — равнодушно бросил он. — Убийство есть убийство. Добро пожаловать в клуб, цветок, теперь твои руки в крови по локоть, как и у твоего папочки.
— Не смей! — закричала я, бросаясь на решетку. — Не смей говорить о нем! Мой отец был великим человеком! Он был лучше тебя! Он любил нас! Он защищал нас! А ты... ты просто бандит, который завидовал его силе!
Кассиан перестал быть расслабленным. Его лицо окаменело. Глаза потемнели, превратившись в два дула пистолета. Он подошел к прутьям так близко, что я почувствовала тепло его тела. Я хотела отшатнуться, но заставила себя стоять.
— Великим человеком? — переспросил он тихо. Слишком тихо. — Защищал?
— Да! — выкрикнула я ему в лицо. — Он был героем для своей семьи!
— Твой отец, — Кассиан произносил каждое слово четко, раздельно, вбивая их в меня, как гвозди, — Был трусливым куском дерьма, который не имел ни чести, ни совести.
— Заткнись! — я закрыла уши руками. — Я не буду это слушать! Ты убил его! Ты убил мою маму! Ты монстр!
— Я убил их, — кивнул он. — И я сделал это с наслаждением. Я смотрел, как горит их машина, и жалел только о том, что они сдохли слишком быстро.
— Тварь!
— А знаешь, почему я это сделал, Илинка? — он просунул руку сквозь прутья и схватил меня за запястье, отрывая мою руку от уха. Его хватка была стальной. Я дернулась, но он держал намертво. — Знаешь, за что твой «великий» папочка сгорел заживо?
— Мне все равно! Ты просто хотел власти!
— Власти у меня и так достаточно, — он рывком притянул меня к решетке. Мое лицо оказалось в сантиметрах от прутьев. — Год назад, в феврале, моя жена, Ариадна была на шестом месяце беременности.
Я замерла. Беременная жена?
— Она ехала ко мне на обед, — голос Кассиана звучал сухо, без эмоций, но в этой сухости было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Твой отец решил, что я становлюсь слишком сильным конкурентом в портах. Он решил преподать мне урок. Не убить меня. Нет, это было бы слишком просто. Он решил ударить по больному.
— Это ложь... — прошептала я, но голос дрогнул.
— Его люди подстроили аварию, — продолжил Кассиан, глядя мне прямо в душу. — Грузовик, груженный металлоломом с заводов твоего отца, вылетел на встречку. Тормоза «отказали». Он смял машину Ариадны в лепешку.
Я попыталась вырвать руку, но он сжал сильнее, до синяков.
— Она была жива еще десять минут, Илинка. Десять минут её зажимало в железе. Она звала меня. Она кричала от боли. Мой сын... Лука... он умер внутри неё. Твой отец убил женщину и ребенка, чтобы напугать меня.
— Нет! — закричала я, и слезы брызнули из глаз, смешиваясь с водой на лице. — Это неправда! Папа не мог! Он любил детей! Он и мухи просто так не обидит! Ты врешь! Ты все врешь, чтобы оправдать себя!
— Я не оправдываюсь, — он резко отпустил мою руку, оттолкнув меня. Я пошатнулась и упала на мокрый бетон. — Я привожу приговор в исполнение.
Он сунул руку во внутренний карман пиджака и достал сложенный вдвое лист бумаги. Небрежно развернул его.
— Не веришь мне? Поверь глазам.
Он просунул лист сквозь прутья и разжал пальцы. Бумага упала в лужу прямо перед моим лицом. Вода тут же начала пропитывать её, но я успела увидеть. Это была фотография, место аварии. Искореженный черный седан и тело девушки на носилках. Её лицо было куском неразборчивым куском мясом, но я видела... я видела её живот. Большой, круглый живот беременной женщины.
Меня замутило. Желчь подступила к горлу.
— Это... это фотошоп! — закричала я, отползая от фотографии, словно она была радиоактивной. — Ты подделал это! Мой отец не убийца!
— Твой отец — детоубийца, — отрезал Кассиан. — И ты плоть от плоти его. Ты жива, ты дышишь, ты выросла в роскоши, купленной на крови. Ты ела, пила и спала спокойно, пока я хоронил жену и сына в закрытых гробах.
Он смотрел на меня с такой ненавистью, что мне казалось, я сейчас сгорю заживо под этим взглядом.
— Ты здесь не как гостья, Илинка, ты здесь как плата. Ты будешь расплачиваться за каждого из них. За Ариадну, за Луку, за каждую секунду их боли.
— Я не знала... — прошептала я. Мой мир рушился. Фундамент, на котором стояла моя жизнь — вера в святость семьи, в доброту отца — пошел трещинами. Я знала, что мой отец был боссом криминального клана, знала, что он убивает, но убивать беззащитных и не виновных. — Я ничего не знала...
— Незнание не освобождает от ответственности, — холодно бросил он. — Твой отец мертв, но он легко отделался. Но ты, ты осталась и ты ответишь за него.
Я сжалась в комок на мокром полу. Холод проникал в кости, но холод в душе был страшнее. Мой папа... мой любимый папа, который дарил мне цветы и называл принцессой... Он убил беременную женщину? Он убил ребенка? Нет, это невозможно. Это ложь Сальтери. Он хочет сломать меня. Не верь ему. Не верь! Но фотография лежала передо мной. И глаза Кассиана... в них была не просто злоба, в них была правда. Страшная, уродливая правда вдовца.
Кассиан постоял еще минуту, глядя на то, как я дрожу.
— Добро пожаловать в реальный мир, цветок, — сказал он. — Здесь нет единорогов, здесь есть только кровь и сделки.
Он развернулся, чтобы уйти. Его каблуки гулко стучали по бетону. У самой двери он остановился, полез в карман. Достал что-то зеленое, круглое — зеленое яблоко «Гренни Смит».
Он взвесил его в руке, не оборачиваясь.
— Ты, наверное, голодна. Последний раз ты ела в том доме, где убила человека.
Он бросил яблоко, оно пролетело сквозь прутья решетки, ударилось о мокрый пол, прокатилось по луже и остановилось у моих колен. Яркое, зеленое пятно в сером аду.
— Ешь, — сказал он, открывая тяжелую железную дверь. — Или сдохни, мне плевать. Но если хочешь жить, чтобы попытаться засунуть мне секатор в задницу — начни с яблока.
Дверь захлопнулась с тяжелым лязгом. Щелкнул засов, наступила тишина и темнота. Единственная лампочка под потолком мигнула и погасла, оставив лишь тусклый свет дежурного освещения из коридора.
Я осталась одна, мокрая, замерзшая, униженная. Передо мной в луже лежала фотография мертвой женщины, которую убил мой отец и зеленое яблоко.
Я смотрела на него. Мой желудок скрутило спазмом голода. Я потянулась дрожащей рукой и взяла фрукт, он был холодным и мокрым. Я поднесла его ко рту и тут же захотела хотела швырнуть его в стену. Хотела умереть от голода, но не брать ничего из его рук. Но инстинкт жизни был сильнее гордости. Я впилась зубами в яблоко, кислый сок брызнул в рот. Я ела и плакала, слезы капали на яблоко, делая его соленым.
Я сидела в луже, жевала подарок моего врага и думала о том, что мой отец был чудовищем. И если я его дочь... значит, я тоже чудовище? Я вспомнила, как легко вошел секатор в шею Стояна. Да, я чудовище и Кассиан прав — я выживу. Я съем это чертово яблоко, я выживу, чтобы отомстить, но теперь я не знала, кому мстить. Ему? Или памяти моего отца?