12.
Пыль села Върбово имела свой особенный вкус — вкус мела и сухой полыни. Она скрипела на зубах, оседала на ресницах и покрывала мои новые, дешевые кеды серым налетом, словно пытаясь стереть меня, сделать частью этого унылого пейзажа. Я шла по единственной асфальтированной улице, которая гордо именовалась «Центральной», хотя по сути была просто полосой, разделяющей два ряда покосившихся заборов.
Солнце, казалось, решило лично выжечь из меня остатки парижского лоска. Оно палило нещадно, и моя серая толстовка прилипла к спине. Хотелось снять её, остаться в футболке, но я не могла рисковать. Капюшон — это моя раковина, мой домик улитки. Без него я чувствовала себя голой.
Живот свело спазмом, но на этот раз не от страха, а от банального, звериного голода. Булка с сыром с ларька в Софии, уже давно переварился, оставив после себя лишь изжогу. Мне нужно было топливо. Если я собираюсь выживать, мне нужны калории.
Впереди, словно оазис в пустыне, замаячила вывеска «Хранителн стоки» — продуктовый магазин. Маленький, с зарешеченными окнами и облупившейся синей краской на двери. На крыльце сидел рыжий кот, который лениво проводил меня взглядом, в котором читалось полное безразличие к моим жизненным драмам.
Я толкнула дверь. Колокольчик звякнул, но как-то глухо, словно тоже устал от жары. Внутри пахло стиральным порошком, дешевой колбасой и свежим хлебом. Этот запах ударил в ноздри, вызвав обильное слюноотделение. За прилавком стояла женщина необъятных размеров в цветастом фартуке. Она смотрела телевизор — какой-то турецкий сериал, где все плакали.
— Добър ден, — буркнула я на болгарском. Это было единственное слово, которое я выучила.
Я прошла к полкам, выбор был невелик. Консервы, макароны, какие-то сладости в ярких упаковках. Мой взгляд упал на хлеб. Обычный, белый, нарезной кирпичик в целлофане, идеально. И вода, мне нужна вода. Я взяла полуторалитровую бутылку. Чего-то не хватало, чего-то, что могло бы перебить горечь последних дней. Глюкозы, эндорфинов. На полке стояли банки с джемом. «Малиново сладко» — малиновый джем. Я вспомнила, как мы с мамой ели малину прямо с куста в нашем саду, пачкая пальцы красным соком.
— Не думай. Не смей вспоминать, — одернула я себя.
Я взяла банку. На кассе я расплатилась наличными левами, стараясь не смотреть продавщице в глаза. Она, к счастью, была больше увлечена трагедией на экране, чем странной девушкой в капюшоне.
— Благодарим(спасибо), — бросила она, сгребая мелочь.
Я вышла на улицу, прижимая пакет к груди как сокровище. Теперь — убежище. Я не могла пойти в гостиницу, даже если бы она тут была, а её тут не было. Я не могла попроситься на ночлег к какой-нибудь бабушке — в деревнях новости разлетаются быстрее скорости света. «К бабе Наде приехала странная городская, прячет лицо». Через час об этом будет знать участковый, а через два дня — Кассиан.
Мне нужен был дом-призрак. Я шла по улице, удаляясь от центра к окраине. Дома становились всё беднее, заборы — всё ниже. Наконец, асфальт кончился, перейдя в грунтовку. Здесь начинались поля и лес. И здесь стоял он.
Дом на отшибе. Одноэтажный, с темными, провалившимися глазницами окон, забитыми досками крест-накрест, крыша местами просела, черепица поросла мхом. Во дворе трава стояла по пояс — настоящие джунгли из крапивы и чертополоха. Калитка висела на одной петле, жалобно скрипя на ветру. Идеально, мертвое место для мертвой девочки.
Я оглянулась, улица была пуста. Только вдалеке тарахтел трактор. Я нырнула в высокую траву, чувствуя, как колючки цепляются за мои джинсы и пробралась к дому. Парадная дверь была заперта на висячий замок, покрытый таким слоем ржавчины, что он казался древним ископаемым. Ломать его было бесполезно.
Я обошла дом. С задней стороны, где когда-то, видимо, был огород, а теперь царил хаос, было небольшое окно, доски на нем прогнили. Я поставила пакет с едой на землю, уперлась руками в нижнюю доску и потянула — дерево затрещало, впиваясь занозами в ладони, но поддалось. Гвозди вышли из трухлявой рамы со стоном. Я отодвинула доску, образовав щель, достаточную, чтобы пролезть, стекол не было.
Я забросила пакет внутрь, потом подтянулась сама. Джинсы зацепились за гвоздь, раздался треск ткани, но мне было плевать, я перевалилась через подоконник и рухнула на пол, в облако пыли. Я внутри!
Здесь пахло сыростью, мышами и старыми тряпками. Я встала, отряхиваясь, а глава привыкали к полумраку. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели в досках, танцевали в воздухе, освещая остатки чьей-то жизни. Сломанный стул, стол с тремя ножками, старый комод, покрытый паутиной. В углу — железная кровать с панцирной сеткой и грязным, изъеденным молью матрасом.
— Добро пожаловать домой, принцесса, — прошептала я с горькой усмешкой. — Твой пентхаус готов.
Первым делом я проверила дверь изнутри. Она была заперта на засов, надежно. Потом я начала исследовать территорию, мне нужно было убедиться, что я одна. И мне нужно было что-то... что-то для защиты. Мой взгляд метался по комнате. Пустые бутылки из-под ракии, старые газеты.
Я подошла к комоду, ящики выдвигались с трудом, скрипя, словно протестуя против вторжения. В первом — какой-то мусор, во втором — старая, пожелтевшая скатерть, в третьем...
На дне ящика, среди ржавых гвоздей и мотков бечевки, лежал инструмент — секатор. Старые, тяжелые садовые ножницы с длинными ручками и изогнутыми лезвиями, похожими на клюв хищной птицы. Металл потемнел от времени, покрылся пятнами ржавчины, но лезвия все еще выглядели хищно. Я взяла его в руки. Тяжелый, холодный и такой знакомый. Сколько раз я держала в руках секаторы? Тысячи раз. Я подрезала ими розы в нашем саду в Марселе, я формировала ими кусты жасмина, я дарила жизнь, убирая лишнее. Теперь я сама была срезанным цветком и этот секатор в моих руках больше не был инструментом созидания.
— Символично, — хмыкнула я, сжимая ручки. Пружина скрипнула, лезвия сошлись с глухим щелчком. — Если Кассиан придет, я устрою ему обрезку, под самый корень.
Я сунула секатор в задний карман джинсов. Он оттягивал ткань, давил на бедро, но это давление успокаивало.
Наступил вечер. Солнце село и дом погрузился в густую, чернильную темноту. Стало холодно, сквозняки гуляли по полу, пробираясь под куртку. Я села в углу комнаты, подальше от окон, на старый матрас, предварительно постелив на него свою толстовку. Было страшно. Каждый шорох, мышь под полом, ветка, ударившая в стену, скрип балки — заставлял меня вздрагивать и хвататься за рукоятку секатора.
Я открыла хлеб. Запах дрожжей показался божественным, я не стала делать бутерброды — ножа у меня не было. Я просто отрывала куски мягкого хлеба, макала их прямо в банку с джемом и запихивала в рот. Как же вкусно! Джем стекал по пальцам, но мне было все равно. Я облизывала их, чувствуя себя диким зверьком.
— Ну вот, — прошептала я в темноту. — Теперь можно жить дальше. Хлеб есть, крыша над головой есть. Кассиана нет, жизнь налаживается, Илинка. То есть, безымянная девочка.
Я допила воду, оставив немного на утро. Глаза слипались, усталость навалилась бетонной плитой. Я свернулась калачиком, положив под голову свой бежевый клатч вместо подушки. Внутри него лежала пачка денег — мое проклятие и мое спасение. Я начала проваливаться в сон, баюкая себя мыслью, что здесь, в этой глуши, меня никто не найдет.
Я ошиблась.
Меня разбудил звук — гул мотора. Я резко села, сердце забилось в горле, перекрывая дыхание. Свет фар полоснул по щелям в заколоченных окнах, пробежав по стенам быстрыми белыми полосами. Машина остановилась прямо у дома. Мотор чихнул и заглох, хлопнули двери машины.
— ...говорю тебе, Стоян, тут чисто! — раздался грубый мужской голос, приглушенный стенами. Болгарский язык, пьяная, развязная речь. — Никто сюда не ходит. Менты сюда не сунутся. Распилим спокойно, выпьем...
— Да тихо ты, идиот, — второй голос был более сиплым. — Дверь открыта?
Это не Кассиан. У Кассиана не бывает таких машин, которые чихают при остановке. Его люди не орут на всю улицу, это местные. Мародеры или алкаши, но от этого было не легче.
Я вскочила на ноги. Куда бежать?! Выбежать через заднее окно? Не успею, они уже у крыльца. Слышно, как они топают по гнилым доскам. Засов! Я заперла дверь на засов! Дверная ручка дернулась, потом удар. Дверь затряслась.
— Э! Закрыто! — удивился первый голос. — Ты что, закрывал в прошлый раз?
— Не помню... Может, заклинило? Давай, навались.
Удар плечом. Старое дерево затрещало. Засов был хлипким, он не выдержит двух здоровых мужиков.
Прятаться, срочно! Я метнулась к кровати, она была единственным укрытием. Я упала на пол и закатилась под железную сетку. Там было тесно, пахло вековой пылью, которая тут же забила нос. Я зажала рот рукой, чтобы не чихнуть. Мой клатч! Он остался лежать на матрасе, где я спала. И пакет с хлебом и джемом. Поздно, черт, слишком поздно.
С треском и грохотом дверь распахнулась. Луч мощного фонаря разрезал темноту комнаты, мечась по стенам, как испуганная птица, в дом ввалились двое. От них несло перегаром так сильно, что запах долетел даже до моего укрытия. Дешевый табак, немытые тела, кислое вино.
— Ну вот, я же говорил, просто заклинило, — прохрипел один. Я видела только их ноги. Грязные ботинки, стоптанные кроссовки. Они прошли в центр комнаты. — Давай, доставай ракию. У меня горло пересохло, пока мы этот кабель тащили.
Один из них направился к комоду, чтобы, видимо, поставить бутылку, но луч его фонаря скользнул по кровати. Он замер.
— Э... Стоян. Смотри.
Тишина.
— Чего там?
— Смотри, говорю.
Они оба подошли к кровати. Луч света уперся в мой бежевый клатч «Сен-Лоран». На фоне грязи и разрухи он выглядел как инопланетный артефакт, рядом валялась открытая банка джема и надкусанный хлеб.
— Опа... — присвистнул тот, кого звали Стоян. — У нас тут гости, причем богатые гости. Ты посмотри на эту сумочку, кожа.
— И джем свежий, — второй поднял банку. — Кто-то тут ужинал, прямо перед нашим приходом.
Я зажмурилась, молясь всем богам, в которых не верила. Пусть они уйдут, пусть заберут сумку и уйдут.
— Эй! — крикнул Стоян. — Кто здесь? Выходи! Мы не обидим... сильно.
Они начали светить по углам.
— Сбежали, наверное, через окно, — предположил второй.
— Нет... — голос Стояна стал липким, неприятным. — Окно закрыто доской, крыса в норе.
Он подошел к кровати. Я видела носки его грязных ботинок в десяти сантиметрах от моего лица. Он медленно опустился на корточки, его перевернутое, красное, одутловатое лицо появилось в проеме под кроватью. Фонарь ударил мне прямо в глаза, ослепляя. Он расплылся в щербатой улыбке.
— Ку-ку! А вот и наша мышка!
— Баба! — радостно загоготал второй. — Да какая!
— Вылезай, сука! — Стоян протянул руку и грубо схватил меня за волосы.
— Нет! — закричала я, пытаясь уцепиться за ножку кровати, но он был сильнее, намного сильнее. Он дернул так, что у меня искры из глаз посыпались. Меня выволокли из-под кровати, как мешок с мусором, протащив по грязному полу.
Я попыталась вскочить, но меня толкнули и я врезалась спиной в стену. Они стояли передо мной: два пьяных, вонючих животных. Один высокий, худой, с бегающими глазками. Второй — Стоян, коренастый, с красной мордой и сальными волосами.
— Ну ничего себе, — Стоян облизал губы, и от этого жеста меня чуть не вырвало. — Ты погляди, какая цаца. Чистенькая, одежда городская. Ты откуда такая красивая к нам в Върбово забрела? Заблудилась?
— Не трогайте меня! — мой голос дрожал, срываясь на визг. — Я... я жду друзей! Они сейчас придут!
— Друзей она ждет, — загоготал худой. Он уже успел открыть мой клатч. — Ого! Стоян, ты глянь!
Он вытащил пачку денег. Евро, левы, глаза обоих мужчин расширились. Жадность вспыхнула в них ярче, чем похоть.
— Ни хрена себе... — присвистнул Стоян. — Да тут целое состояние. Ты что, банк ограбила, детка?
— Забирайте! — закричала я, выставляя руки вперед. — Забирайте всё! Деньги, сумку, всё! Только отпустите меня, пожалуйста! Я никому не скажу! Я просто уйду!
Стоян шагнул ко мне. Теперь он смотрел на меня не просто как на добычу, он смотрел на меня как на вещь, которая принадлежит ему по праву сильного.
— Деньги мы и так заберем, дура, — усмехнулся он. — А вот отпускать такую красоту... грех. Мы же гостеприимные люди, правда, Кольо? Надо девушку... приголубить.
— Не надо... — я вжалась в стену. Секатор в заднем кармане больно уперся в ягодицу.
— Да ладно тебе ломаться, — Стоян подошел вплотную. От него несло потом и луком. — Ты же любишь плохих парней, да? Сбежала из города с папиными деньгами? Сейчас мы тебя утешим.
Он протянул руку и коснулся моей щеки грязным, шершавым пальцем. Провел вниз, к шее. Меня передернуло от отвращения.
— Убери руки!
— Дерзкая, — хмыкнул он. — Люблю таких. Кольо, держи дверь, чтоб не сбежала.
Он навалился на меня всем весом, прижимая к стене. Его рука грубо сжала мою грудь через толстовку. Вторая рука полезла к ширинке моих джинсов.
— Давай, не дрыгайся, сучка, хуже будет...
Я билась, как птица в силке, я царапала его лицо, но он только смеялся, обдавая меня смрадом изо рта.
— Тихо, тихо... сейчас тебе понравится...
В этот момент Кольо, который пересчитывал деньги у стола, крикнул:
— Эй, Стоян, оставь и мне кусочек! Тут реально дохрена бабла! Мы богаты!
Стоян отвлекся на секунду, повернув голову к другу.
— Заткнись и считай! Я первый!
И в эту секунду... время замедлилось. Я перестала чувствовать его вес, перестала чувствовать вонь. В моей голове вдруг стало кристально чисто и пусто. Исчезли слезы, исчезла мольба.
Я услышала голос Кассиана. Он звучал так четко, словно он стоял рядом. «Ты будешь ползать. Ты будешь умолять».
Нет! Я не буду ползать, я не буду умолять. Ни перед этим пьяным куском дерьма, ни перед Кассианом, ни перед кем! Я — дочь Георге Ферару, мой отец убивал людей, моя кровь — это порох и сталь. Холодная, ледяная ярость затопила меня. Это было новое чувство, страшно и упоительное. Моя рука сама, повинуясь инстинкту, скользнула за спину, пальцы сомкнулись на холодной рукоятке секатора.
Стоян снова повернулся ко мне, расстегивая ремень.
— Ну что, раздвигай...
Я не дала ему закончить, я не думала, я просто действовала. Я выхватила секатор, ржавые лезвия были раскрыты, как пасть змеи, и со всей силы, вкладывая в удар всю свою ненависть, весь свой страх, всю боль за родителей, я ударила.
Не глядя, куда попало. Лезвие вошло во что-то мягкое и податливое — в бок его шеи, прямо под челюстью. Влажный, чавкающий звук, хруст хряща.
— Агх... — Стоян захлебнулся собственным криком.
Я дернула руку на себя. Горячая, липкая жидкость фонтаном брызнула мне в лицо, заливая глаза, попадая в рот. Соленая, металлическая кровь. Много крови.
Стоян отшатнулся, его глаза вылезли из орбит от шока, он схватился руками за шею. Кровь хлестала сквозь его пальцы черным потоком, заливая его грязную рубашку, капая на мои кеды. Он открывал рот, пытаясь что-то сказать, но выходило только бульканье.
— Сука! — заорал Кольо, роняя деньги.
Я не замерла, я не стала смотреть, как он умирает. Инстинкт выживания орал: БЕГИ!
Я толкнула Стояна в грудь, он рухнул на колени, продолжая булькать. Путь к двери был свободен, я рванула с места. Кольо бросился мне наперерез, пытаясь схватить.
— Я убью тебя! — ревел он.
Я замахнулась окровавленным секатором прямо перед его носом.
— Подходи, ну же! — завизжала я не своим голосом. — Я и тебя вскрою!
Он шарахнулся, инстинктивно прикрывая лицо — этого мгновения мне хватило. Я вылетела в дверь, сбивая плечом косяк.
Ночь ударила прохладой. Я бежала, я неслась через двор, не разбирая дороги. Крапива жгла лицо, ветки хлестали по рукам, но я не чувствовала боли. За спиной слышался мат Кольо, но он, видимо, остался помогать дружку, или, просто испугался.
Я перемахнула через покосившийся забор и рухнула в кукурузное поле. Высокие стебли сомкнулись надо мной, скрывая от мира. Я бежала по рядам, ломая кукурузу, спотыкаясь о куски земли. Дыхание разрывало легкие. Кровь на лице начала подсыхать, стягивая кожу маской.
Я бежала до тех пор, пока ноги не отказали, пока лес не сменил поле. Я упала в мягкую, влажную хвою под какой-то елью. Темнота, тишина, только мое хриплое дыхание и бешеный стук сердца.
Я перевернулась на спину, глядя на звезды сквозь ветви. Я подняла руки к лицу, в слабом свете луны они казались черными. Кровь, чужая кровь. Я убила человека? Или покалечила? Плевать.
Я ждала истерики. Ждала, что меня накроет ужас от содеянного, что я начну жалеть, плакать, молиться за то, чтоб этот жирдяй выжил. Но вместо этого... Я почувствовала странное, темное, тяжелое спокойствие. Мрачное удовлетворение разливалось по венам вместо адреналина.
Я смогла, я не жертва — я хищник. Я ударила первой, я пролила кровь, чтобы спасти свою шкуру. Это было... честно. Это был язык, на котором говорил мой отец, на котором говорил Кассиан. И теперь я тоже выучила этот язык!
— Я жива, — прошептала я. И лизнула каплю крови с губы. Вкус железа.
Внезапно меня пронзила мысль, острая, как тот самый секатор. Клатч, деньги, карточка. Они остались там, на кровати.
У меня не осталось ничего. Ни копейки, ни документов, ни телефона. Только окровавленный секатор в руке и одежда на теле.
— Черт... — выдохнула я в темноту, закрывая глаза. — Черт!
Но даже эта потеря не могла заглушить того нового, страшного чувства, которое родилось во мне сегодня ночью. Я выжила, а деньги... деньги я найду.