11.
Песня к главе «Mon amour, mon ami Marie Laforêt»
Белый картон жёг пальцы, словно я держала раскаленный уголь.
«Футболка «I Love Corsica» будет тебе к лицу. Кстати, я уже купил такую для тебя.»
Буквы, выведенные черными чернилами, плясали перед глазами, расплываясь в уродливые пятна. Каждая завитушка его почерка была ударом хлыста. Элегантным, выверенным, смертельным. Он не просто нашел меня. Он стоял за моей спиной, дышал мне в затылок, наблюдал, как я, жалкая и наивная, пыталась сбежать от него подальше.
Он смеялся надо мной. Этот букет лилий — похоронных цветов, проклятый мирт — символ его вендетты... Это было приглашение на казнь. Или на игру, в которой я была мышью, а он — сытым, ленивым котом, который выпустил добычу побегать, прежде чем перекусить ей хребет.
— Нет... — прошептала я, и мой голос сорвался на визг. — Нет!
Я с силой швырнула карточку на пол. Она упала лицевой стороной вверх, продолжая смотреть на меня своими издевательскими строчками. Я попятилась, врезавшись спиной в шкаф. Дерево больно ударило по позвоночнику, но эта боль была ничем по сравнению с тем ледяным ужасом, который сковал мои внутренности.
Он знает, что я здесь. Может, его люди стоят под дверью? Может, они уже в отеле? Может, Рая... Нет, Рая не знала. Она просто передала цветы. Но курьер!
Мне нужно бежать. Сию секунду.
Я метнулась к кровати, схватила свой бежевый клатч. Мои руки тряслись так сильно, что я едва не выронила его. Пакет с новой одеждой, который я купила днем, так и остался лежать на стуле. Куртка, джинсы — все это теперь казалось бесполезным мусором. У меня не было времени переодеваться. Я была в той же проклятой серой футболке и джинсах, в которых ходила за оружием.
Я подбежала к двери, прижалась ухом к холодному дереву. Тишина. Я медленно отодвинула стул, который служил баррикадой. Щелкнула замком. Приоткрыла дверь на сантиметр. Коридор был пуст. Лампа мигала, отбрасывая зловещие тени на обшарпанные стены.
Я выскользнула из номера, не закрывая дверь на замок. Пусть думают, что я внутри.
Я спустилась по лестнице, стараясь наступать на края ступенек так, чтобы они не скрипели.
Холл был пуст, Раи уже не было. Свет за стойкой был погашен, горела только дежурная лампа у входа. Главная дверь, я подбежала к ней и толкнула. Закрыто.
Конечно, отель закрывают на ключ. Рая ушла, ночной портье, наверное, спит где-то в подсобке или вообще отсутствует в этой дыре.
Я дернула ручку еще раз. Бесполезно.
Я оказалась в ловушке, как крыса в банке.
Если люди Кассиана придут сейчас, мне некуда деваться.
Паника начала душить меня. Я заметалась по холлу. Окна? На окнах первого этажа решетки.
— Думай, Илинка, думай! — шептала я себе, кусая губу до крови. — У любого здания есть пожарный выход!
Я побежала вглубь коридора, мимо туалетов, мимо кладовки с бельем. Там, в конце, была неприметная металлическая дверь, выкрашенная в тот же грязно-желтый цвет, что и стены. Я нажала на ручку, заперто. Но изнутри была щеколда. Я с трудом сдвинула ржавый засов. Металл скрежетнул так громко, что мне показалось, будто этот звук разбудил весь город. Я замерла, втянув голову в плечи.
Никто не вышел. Тишина.
Я толкнула дверь плечом. Она поддалась, выпуская меня в прохладную, сырую ночь.
Это был задний двор. Мусорные баки, горы картонных коробок, запах гниющих овощей и кошачьей мочи. Я вдохнула этот смрад как аромат свободы.
Я бежала. Я не знала куда. Просто прочь от этого здания, прочь от букета лилий, прочь от невидимых глаз Кассиана.
Я нырнула в первый попавшийся переулок, потом во второй. Я петляла, как заяц, запутывая следы, хотя понимала, что если за мной следят профессионалы, то мои хаотичные метания для них смешны.
София ночью была другой. Днем она казалась мне просто серым, но безопасным городом. Ночью она превратилась в лабиринт чудовищ. Фонари горели через один, освещая пятна плевков на асфальте и граффити на стенах. Тени от деревьев тянулись ко мне костлявыми пальцами.
Я шла быстро, почти бежала, прижимая клатч к груди. Я сутулилась, пытаясь стать меньше, незаметнее. Капюшон толстовки был натянут на самый нос. Я вздрагивала от каждого звука. Проехала машина — я вжималась в стену дома. Залаяла собака — я переходила на другую сторону улицы.
Мне казалось, что за мной идут. Я слышала шаги тяжелые, размеренные. Но когда я резко оборачивалась, улица была пуста. Только ветер гонял обрывки газет.
— Ты сходишь с ума, Илинка», — шептала я сама себе. — Это паранойя.
Я не могла остановиться, не могла сесть на лавочку. Мне казалось, что если я остановлюсь, щупальцы Кассиана схватят меня за лодыжки и утащат. Я вышла в какой-то район с панельными многоэтажками. Окна были темными, люди спали. Нормальные люди, у которых есть дом, есть работа, есть завтрашний день. У меня не было ничего.
Впереди, у круглосуточного ларька с алкоголем, стояла компания, четверо мужчин. Громкий смех, мат, звон бутылок. Я попыталась пройти незаметно, по другой стороне дороги, скрываясь в тени деревьев. Но фортуна сегодня повернулась ко мне задом.
— Эй! Куколка! — крикнул один из них, заметив мое движение.
Я ускорила шаг, не оборачиваясь.
— Ты че такая гордая? — голос стал ближе. Я слышала шарканье подошв по асфальту. — Постой! Давай познакомимся!
Я перешла на бег.
— Стой, сука! — крикнул другой и я услышала топот за спиной. — Мы просто поговорить хотим! Угостим пивком!
Сердце ухнуло в пятки. Только не это, только не уличная шпана. Выжить в войне с мафией и быть изнасилованной пьяными идиотами в подворотне Софии — какой позорный конец.
Я рванула со всех ног. Мои новые джинсы стесняли движения, кеды скользили по влажному асфальту.
— Лови её!
Я свернула во двор. Темнота, детская площадка с ржавыми качелями, кусты. Я нырнула в просвет между домами, перепрыгнула через низкий заборчик, ободрав ногу.
Топот стих. Они не стали гнаться далеко. Им было лень. Для них это было просто развлечение, пугнуть девку. Но для меня это был вопрос жизни и смерти.
Я забилась в угол между трансформаторной будкой и стеной дома, тяжело дыша. Легкие горели огнем. Я слушала.
Пьяные голоса удалялись. Они ржали.
— Да ну её, страшная небось...
Я сползла по стене вниз, на корточки. Меня трясло, зубы выбивали дробь.
Я посмотрела на свои руки. Они были черными от грязи. Ноготь на указательном пальце сломался до мяса, выступила кровь. Я — дочь Георге Ферару. Я, которая еще неделю назад выбирала платье «Диор» и пила «Кристал».
Теперь я прячусь за мусоркой от пьяных бомжей.
Слезы, которые я сдерживала весь день, хлынули потоком. Горькие, жгучие, бесполезные. Я плакала беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы не выдать себя. Я оплакивала не только родителей, я оплакивала себя. Свою гордость. Свою чистоту. Свою жизнь, которая была разрушена чьей-то жестокой прихотью.
— Я ненавижу тебя, Кассиан, — шептала я в грязную коленку. — Я ненавижу тебя больше всего на свете. Ты превратил меня в животное.
Холод пробирал до костей. Ночи в Болгарии даже летом могли быть прохладными, а на мне была только тонкая футболка.
Мне нужно было укрытие, хоть какое-то. Я поднялась, вытирая лицо рукавом.
Передо мной был старый подъезд пятиэтажного дома. Домофона не было, дверь держалась на честном слове и куске кирпича. Я оглянулась и юркнула внутрь.
В подъезде пахло кошачьей мочой, старой краской и вареной капустой. Но здесь было теплее и не дул ветер. Я поднялась на последний этаж. Там, на площадке между четвертым и пятым этажом, было темнее всего. Лампочка перегорела. Я села на ступеньку, подстелив под себя какой-то рекламный буклет, валявшийся на полу. Обхватила колени руками, пытаясь сохранить остатки тепла.
Я сидела в темноте и думала. Кассиан нашел меня по паспорту, видимо пробил мои перелеты. София Лазэр засветилась в Бухаресте, в Софии. Отец готовил эти документы годами, он вложил в них душу и деньги. Это был мой «золотой парашют». И он не сработал. Потому что технологии шагнули вперед, потому что у Сальтери везде глаза.
Пока у меня есть этот паспорт, я — ходячая мишень. Стоит мне купить билет, снять номер, предъявить его полицейскому и на карте Кассиана «загорится красная лампочка». Я не могу быть Софией Лазэр. Но у меня нет других документов. Я никто. Если я выброшу паспорт, я стану нелегалом. Бродягой без имени. Я не смогу улететь, не смогу снять жилье легально, не смогу устроиться на нормальную работу. Это дно.
Но это дно — мое единственное спасение. Если у меня нет имени, меня нельзя найти по базам данных. Я должна исчезнуть из цифрового мира. Стать призраком во плоти.
Я открыла клатч и достала паспорт. В тусклом свете, пробивающемся через грязное окно подъезда, я посмотрела на свою фотографию. Там я была красивой, ухоженной, с легкой улыбкой. Но теперь, это была не я, это была незнакомка.
— Прости, папа, — прошептала я. — Твой план был хорошим, но враг оказался хитрее и умнее.
Я взяла паспорт двумя руками. Обложка была твердой. Я надорвала первую страницу. Звук разрываемой бумаги показался мне оглушительным в тишине подъезда. Страница с фото. Мое лицо разделилось надвое. Затем визы, штампы, чистые страницы.
Я рвала его методично, с какой-то яростной одержимостью. Я уничтожала Софию Лазэр. Я уничтожала последние остатки защиты отца. Мелкие кусочки бумаги падали мне на колени, как снег. Когда от паспорта осталась лишь горстка конфетти, я сгребла их в кулак. В углу площадки стояло ведро, полное окурков и мусора. Я подошла к нему и высыпала обрывки своей личности прямо в грязь. Сверху бросила пустую пачку из-под сигарет, которую нашла на подоконнике, чтобы прикрыть бумагу.
Всё.
Теперь я просто девушка в серой футболке. Без имени, без прошлого и без будущего. Осталась только банковская карта. Я не могла её выбросить, это были деньги. Без денег я умру от голода через три дня. Но пользоваться ей нельзя, только снимать наличные в глухих банкоматах, накрываясь капюшоном.
Я вернулась на ступеньку. Остаток ночи я провела в полудреме, вздрагивая от каждого хлопка двери внизу, от каждого звука лифта. Мне снились кошмары. Лилии, которые обвивали мою шею и душили. Кассиан, который стоял надо мной и смеялся, а я пыталась выстрелить в него, но пистолет превращался в увядшую розу.
Когда небо за окном начало сереть, я поняла, что пора уходить. Жильцы скоро начнут выходить на работу. Если меня найдут здесь — вызовут полицию. Полиция потребует документы, а их у меня теперь нет. Меня отправят в участок, сделают отпечатки пальцев и Илинка Ферару воскреснет из мертвых, и через час Кассиан будет знать, в какой камере я сижу.
Я встала. Тело затекло, каждая мышца ныла. Холод пробрался, кажется, во внутренние органы. Я чувствовала себя разбитой, старой развалиной. Я отряхнула джинсы от пыли, поправила капюшон. Подобрала карту города, которую купила вчера. Она немного помялась, но была читаемой.
Мне нужно уехать из Софии и не появляться в крупных городах. Туда, где нет камер с распознаванием лиц, туда, где людям плевать на паспорта, туда, где жизнь остановилась. Мне нужна глушь — Деревня. Чем меньше людей, тем заметнее чужак? Да. Но в деревне можно затеряться, если стать своей. Или если жить отшельником.
Я развернула карту. Автовокзал «Централна Автогара». Это далеко, но я дойду. Я вышла из подъезда в серое, туманное утро. Город спал, укрытый смогом.
Я шла долго. Час, может, полтора. Я не смотрела по сторонам, я смотрела под ноги. Я была частью серого асфальта.
Автовокзал был огромным, грязным и шумным. Автобусы урчали моторами, пахло дизелем и дешевым кофе. Я не пошла к кассам международных рейсов. Я пошла туда, где стояли старые, ржавые «Икарусы» и пригородные микроавтобусы.
Я читала таблички на лобовых стеклах. Названия мне ни о чем не говорили. Пловдив, Варна, Бургас. Нет, это большие города. Велико Тырново, Габрово. Тоже нет.
Я увидела старый белый микроавтобус, водитель которого загружал какие-то коробки с цыплятами в багажник. На табличке было написано: «Белоградчик - Орешец - Върбово». Я не знала, где это, но звучало как край света. Я подошла к водителю. Усатый мужик с добрым, обветренным лицом.
— Доброе утро, — сказала я. — Вы едете... туда? — я махнула рукой на табличку.
— Едем, дочка, едем, — он говорил по-болгарски, но я поняла. — Садись, отправляемся через десять минут.
— Билет? — спросила я, доставая деньги.
— В салоне оплатишь, десять левов.
Я забралась внутрь. Салон пах пылью и бензином. Сиденья были протертыми. Пассажиры... Бабушки в платках с корзинами. Мужчина в рабочей одежде. Женщина с ребенком. Простые люди. Никто не посмотрел на меня оценивающе, никто не увидел во мне дочь миллионера. Для них я была просто уставшей девушкой в футболке. Я села у окна, на заднее сиденье.
Автобус тронулся, мы выехали из Софии. Город с его камерами, отелями и опасностями остался позади. Мы ехали по шоссе, потом свернули на дорогу поменьше. Пейзаж менялся. Горы, поля, леса, красиво. Даже дико.
Я смотрела в окно, и мое дыхание постепенно выравнивалось. Я ехала в никуда. Без имени, без плана.
Прошло часа четыре. Автобус останавливался в разных селах, люди выходили, заходили.
Наконец, мы заехали в совсем глухую местность. Дорога стала разбитой. Водитель объявил: «Върбово. Конечная».
Я вышла и автобус развернулся, подняв облако пыли, и уехал.
Я осталась стоять посреди дороги. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Только где-то мычала корова и кукарекал петух. Это была маленькая деревня. Одноэтажные дома, с черепичными крышами, утопающие в зелени садов. Заборы из камня или дерева, виноградники. Горы нависали над селом, как защитные стены.
Здесь не было отелей. Не было банков. Не было полиции. По улице прошла старая женщина, ведя на веревке козу. Она посмотрела на меня с любопытством, но поздоровалась:
— Добър ден.
— Добрый день, — ответила я тихо.
Здесь пахло навозом, травой и дымом. Запахи жизни, простой, грубой жизни. Я вдохнула этот воздух. Он не пах смертью. Что мне делать? Куда идти?
Я стояла с клатчем под мышкой, посреди чужой деревни и впервые за долгое время не чувствовала спиной прицел винтовки. Может, здесь? Может, среди этих коз и виноградников я смогу стать невидимкой? Я не знала языка, не умела доить коров. Но я умела выращивать цветы, а здесь были сады.
Я пошла по главной и единственной улице, глядя на дома. На некоторых висели таблички «Продава се»(продается), на других просто сидели старики на лавочках. Мне нужно найти ночлег и еду.
Я — София... нет, я просто девушка. Без имени и я начну всё сначала. Прямо здесь, в этой глуши.