6.
Песня к главе «Way Down We Go — KALEO»
Мир сузился до пятна света под уличным фонарем и запаха гари, который, казалось, въелся в мои волосы, в поры кожи, в самую душу. Я бежала. Я не знала куда, не знала зачем, мои ноги двигались сами по себе, повинуясь древнему инстинкту, который проснулся в крови. Инстинкту добычи.
Мои легкие горели. Каждый вдох был как глоток битого стекла. Я слышала сирены за спиной — вой, который должен был означать спасение, но теперь звучал как похоронный марш. Полиция, скорая, пожарные... они ехали к груде искореженного металла, внутри которого ещё десять минут назад сидели мои родители.
Я свернула в темный переулок, споткнулась, чуть не упала, ободрав и без того окровавленную ладонь о шершавую стену дома. Боль отрезвила. На секунду пелена слез спала и я увидела свое отражение в витрине закрытого магазина.
На меня смотрело привидение. Мое некогда безупречное голубое платье, напоминавшее морскую гладь, превратилось в грязную, порванную тряпку, покрытую серым пеплом и бурыми пятнами. Мои волосы спутались в воронье гнездо. Лицо... лицо было маской из туши, копоти и ужаса. Но страшнее всего были глаза. В них больше не было Илинки, в них была пустота. Черная, зияющая дыра.
— Такси, — прохрипела я, вываливаясь из переулка на оживленный проспект.
Мимо проносились машины. Люди ехали домой, в клубы, на свидания. Жизнь продолжалась, безразличная к тому, что моя вселенная только что схлопнулась в черную дыру.
Я замахала рукой, едва не попав под колеса желтого «Пежо». Машина резко затормозила, водитель что-то крикнул, но я уже дергала ручку задней двери.
— Мадемуазель, вы сумасшедшая?! — заорал таксист, оборачиваясь. Это был пожилой араб с густыми усами. Он увидел меня и осекся, его глаза расширились. — Аллах милосердный... что с Вами? Вас сбили? Мне вызвать полицию?
— Нет! — я вжалась в сиденье, захлопывая дверь и блокируя замок дрожащими пальцами. — Никакой полиции, пожалуйста. Просто везите.
— Куда везти? Вам в больницу надо, Вы вся в крови! Посмотрите на себя! Я не хочу проблем, вылезайте!
— В аэропорт! — выкрикнула я. Мои руки тряслись так сильно, что я с трудом расстегнула молнию на сумочке. — Марсель-Прованс, быстрее.
Я достала пачку евро. Пятидесятки, сотни, папа всегда учил меня держать при себе наличные. «Карты оставляют след, Илинка. Наличные — делают тебя невидимкой». Я швырнула несколько купюр на переднее сиденье.
— Здесь пятьсот евро. Довезите меня до аэропорта, молю Вас.
Таксист посмотрел на деньги, потом на меня в зеркало заднего вида. Жалость и жадность боролись в его взгляде. Жадность победила.
— Ладно, — буркнул он, заводя мотор. — Но если Вы умрете у меня в машине, я Вас выкину на обочину. Химчистка нынче дорогая.
Мы рванули с места. Я смотрела в окно на мелькающие огни Марселя. Город, который я любила, город, где я покупала платье на выпускной сегодня утром, теперь казался пастью чудовища. Каждый прохожий казался наемником Сальтери. Каждая черная машина в потоке — убийцей.
«Я твой ад, Илинка». Голос Кассиана звучал в моей голове на повторе, заглушая шум мотора. Низкий, бархатный, смертоносный. Он не блефовал, я знала этот тон. Так говорил отец, когда отдавал приказы, которые нельзя отменить.
Я посмотрела на свои руки. На ладонях запеклась кровь. Моя? Родителей? Я пыталась открыть дверь горящей машины... Может, это их кровь? Меня замутило. Желчь подступила к горлу, но я сглотнула её.
— Быстрее, — прошептала я.
— И так лечу, — огрызнулся водитель.
Аэропорт встретил нас сиянием огней. Я буквально вывалилась из машины, едва она затормозила. Таксист что-то крикнул мне вслед, но я не слышала. Я бежала к вращающимся дверям.
Внутри было светло и прохладно. Кондиционеры гудели, создавая иллюзию стерильности. Люди катили чемоданы, пили кофе, смеялись, обнимались при встрече. Обычная, нормальная жизнь. И тут вошла я.
Я чувствовала на себе взгляды. Девушка в грязном вечернем платье, босиком на одну ногу, потому что вторая босоножка потерялась где-то у ресторана, с растрепанными волосами и безумным взглядом. Женщина с ребенком шарахнулась от меня в сторону, прижимая к себе сына. Мужчина в костюме брезгливо сморщил нос. Наркоманка или сумасшедшая — читалось в их глазах.
Пусть думают что хотят. Главное убраться отсюда.
Я направилась к табло вылетов. Бухарест, мне нужен Бухарест. Или любой город Румынии. Рейс до Бухареста через два часа. Есть шанс.
Я пошла к стойкам регистрации, стараясь не хромать. Нога болела, я, кажется, наступила на стекло. Но адреналин работал как морфий.
И вдруг я замерла.
У стойки информации стояли трое мужчин. Они не были похожи на туристов и на охрану аэропорта тоже. Они были в черных кожаных куртках или темных костюмах, но без галстуков. Слишком широкие плечи. Слишком цепкие взгляды. Они не смотрели на табло. Они смотрели на людей. Они сканировали лица.
Один из них, высокий блондин со шрамом на подбородке, повернулся в мою сторону. Меня словно током ударило. Я узнала этот типаж. Я видела таких людей в окружении отца и в окружении его врагов. «Гончие», Кассиан не терял времени, он уже перекрыл выходы.
Я резко развернулась, пряча лицо за волосами и юркнула за широкую спину группы китайских туристов. Сердце колотилось так, что ребра трещали. Нельзя к стойке, там нужны документы, а как только я дам паспорт на имя Илинки Ферару, наверняка эти люди получат сигнал.
Я попятилась, стараясь слиться с толпой, но в этом голубом, пусть и грязном платье я была как мишень в тире. Мне нужно исчезнуть, стать невидимкой.
Слева светилась вывеска: «Souvenirs de France. Clothes & Gifts». Магазин для туристов: футболки, кепки, магниты. Я рванула туда, пригибаясь.
В магазине пахло дешевым хлопком и пластиком. За кассой стояла полная женщина с ярким макияжем, лениво жевавшая жвачку. Она подняла на меня глаза и её челюсть отвисла.
— Мадемуазель, мы не подаем... — начала она, явно приняв меня за бездомную.
Я не ответила. Я метнулась к стойкам с одеждой, прячась за вешалками с толстовками. Отсюда мне было видно вход в терминал. Те люди... их стало больше. Я насчитала уже пятерых, они рассредоточились. Один пошел к эскалаторам.
Я начала хватать с вешалок всё подряд, лишь бы это было максимально безликим, максимально уродливым. Черные лосины, огромная белая футболка, с дурацкой надписью «I Love Paris» и Эйфелевой башней из страз. Идеально, в таком ходит половина туристов. Кепка. Стащила с манекена синюю кепку с французским флагом.
Я посмотрела на свои ноги: грязные, в ссадинах. В углу стояла корзина с распродажей. Тряпичные кеды, белые, на тонкой подошве. Я схватила пару, которая на вид казалась моим размером.
С охапкой вещей я подбежала к кассе. Продавщица смотрела на меня с опаской, её рука потянулась к кнопке вызова охраны.
— Не надо, — прохрипела я. — У меня есть деньги.
Я вытащила из сумки горсть купюр. Там было, наверное, евро триста или четыреста, сами вещи стоили от силы пятьдесят. Я швырнула деньги на прилавок.
— Этого хватит?
Женщина посмотрела на деньги, потом на меня. Жвачка перестала двигаться во рту.
— Эм... да. Более чем. Но... примерочная там, — она махнула рукой в угол.
— Спасибо.
Я влетела в кабинку и задернула шторку. Здесь было тесно и душно. Зеркало во весь рост безжалостно отражало мое падение. Я стянула с себя голубое платье и ткань затрещала. Платье, в котором я была счастлива. Платье, которое папа назвал цветом моря. Теперь оно было тряпкой, пропитанной смертью.
— Прости, — шепнула я и скомкала его, запихивая на самое дно мусорного ведра, стоящего в углу кабинки. Сверху набросала какие-то бумажки и этикетки, валявшиеся на полу.
Я натянула лосины, они были синтетическими, неприятными к телу. Футболка с Эйфелевой башней села мешком, скрывая фигуру. Я обула кеды, они жали в пальцах, но это было неважно. Волосы скрутила в тугой узел и спрятала под кепку, надвинув козырек на самые глаза. Черные очки, которые я купила на кассе завершили образ.
Из зеркала на меня смотрела не Илинка Ферару, наследница империи. На меня смотрела серая мышь. Туристка, у которой нет денег на нормальную одежду. Никто.
Я глубоко вздохнула, пытаясь унять сердцебиение.
— Ты сможешь, — сказала я себе. — Ты дочь Барона, ты выживешь.
Я вышла из кабинки. Продавщица уже пересчитала деньги и теперь смотрела на меня с каким-то странным уважением. Видимо, решила, что я какая-то сбежавшая звезда или любовница депутата.
— Сдачи не надо, — бросила я и вышла из магазина.
Теперь самое сложное — выйти. Я шла, ссутулившись, глядя под ноги. Я заставила себя идти медленно, хотя инстинкты орали: «Беги!». Я прошла мимо стоек регистрации. Блондин со шрамом стоял в десяти метрах, говорил с кем-то по рации. Его взгляд скользнул по мне... и пошел дальше. Он искал брюнетку в голубом платье или девушку с распущенными, кудрявыми волосами. Он не искал чучело в кепке с флагом.
Я сдержала вздох облегчения, который мог перерасти в истерику. Наконец-то я дошла до выхода и автоматические двери разъехались, выпуская меня в ночь.
Очередь на такси была огромной. Туристы, семьи с детьми. Стоять здесь было самоубийством. Камеры, Кассиан наверняка уже проверяет камеры. Мне нужно было уехать, но не на официальном такси.
Чуть поодаль, в зоне высадки, стоял черный тонированный седан. Водитель, молодой парень в кожанке, курил, опираясь на капот. Я подошла к нему.
— Свободен? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
Он окинул меня ленивым взглядом, задержавшись на дешевых кедах и надписи «I Love Paris» и усмехнулся.
— Занято, куколка. Жду клиента.
— Я заплачу, — сказала я.
— Все платят, — он затянулся сигаретой, пуская дым мне в лицо. — Ищи другое такси. Вон там очередь для нищих туристов.
Я не сдвинулась с места, я подошла вплотную. От него пахло дешевым табаком и опасностью. Но после того, что я пережила сегодня, он казался мне безобидным щенком.
— Мне нужно на границу с Италией, — тихо сказала я.
Он поперхнулся дымом и рассмеялся. Громко, неприятно.
— Куда? В Италию? Детка, ты перегрелась? Это тебе не в центр сгонять. Это сотни километров и у меня заказ...
Я молча открыла сумочку. Достала пачку и отсчитала пять тысяч евро, десять бумажек по пятьсот. И сунула их ему в нагрудный карман куртки.
Смех оборвался. Он вытащил деньги, посмотрел на них, потом на меня. Провел пальцем по водяным знакам. Проверяет на подлинность, смешно.
— Ты серьезно? — его голос изменился, стал ниже, серьезнее. Глаза бегали по сторонам. — Ты кто такая? Ограбила банк? Или убила кого?
— Я похожа на ту, что шутит шутки? — я сняла очки на секунду, позволив ему увидеть мои глаза. Красные, воспаленные, мертвые глаза.
Он сглотнул.
— Дам ещё пять тысяч, когда доедем до границы, — сказала я. — И мы едем прямо сейчас. Никаких вопросов и никаких остановок.
Он посмотрел на очередь такси, потом на деньги в руке. Выбросил сигарету и открыл мне заднюю дверь.
— Садись. К черту клиента, за пять штук я тебя хоть на Луну отвезу.
Я села и дверь захлопнулась, отрезая меня от Марселя. От города, где остались мои мертвые родители.
— В Италию так в Италию, — пробормотал водитель, прыгая за руль. Машина рванула с места, вжимая меня в сиденье.
Пять часов. Пять часов темноты, шума колес и мелькающих фонарей автобана. Мы пролетели Ниццу, Ментон. Меня колошматило, это был не просто тремор — это была вибрация каждой клетки тела. Зубы стучали так, что я боялась их сломать. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать распадающуюся реальность.
Слезы не лились, я выплакала всё там, на асфальте. Осталась только сухая, жгучая боль в груди, словно мне вырезали сердце без наркоза. Я закрывала глаза и видела огонь. Открывала и видела темноту дороги, которая казалась бесконечной пастью Кассиана.
Водитель сдержал слово, он молчал. Только иногда косился на меня в зеркало, но видя мое каменное лицо и черные очки, отводил взгляд. Он гнал быстро, нарушая скоростной режим, но мне было плевать. Пусть нас остановят копы, это лучше, чем люди Сальтери.
Небо начало сереть, когда мы подъехали к тоннелю Фрежюс, граница. Солнце вставало над Альпами, оно было кроваво-красным. Точно таким же, как огонь в машине родителей. Я отвернулась от окна, теперь я ненавидела этот цвет. Я ненавидела солнце за то, что оно взошло, когда моих родителей больше нет.
— Граница, — хрипло сказал водитель, притормаживая у знака «Italia». — Дальше я не поеду... ну его нахрен.
Я не спорила. Мы были в безопасности, относительной.
Я достала его оставшиеся пять тысяч. Руки уже не тряслись так сильно, они одеревенели.
— Спасибо, — сказала я, протягивая деньги.
Он взял их, пересчитал с жадностью.
— Слушай... — он замялся. — Если у тебя проблемы... серьезные проблемы... в Турине есть люди...
— Я знаю, куда мне идти, — перебила я. — Забудь, что ты меня видел. Забудь мое лицо. Если кто-то спросит, то ты скажешь, что подвозил пьяную туристку до Ниццы. Понял?
Он кивнул и шутливо ответил.
— А ты кто вообще? Я не помню тебя. Удачи, куколка. Она тебе понадобится.
Я вышла из машины. Утренний горный воздух был ледяным, он пробирал до костей через тонкую футболку и лосины. Такси развернулось и уехало обратно во Францию.
Я осталась одна. В другой стране, без документов, мой паспорт был в сумке, но он был на имя Илинки, а Илинка должна исчезнуть. Но у меня были новые документы, в тайнике папы.
Я пошла пешком через пропускной пункт. Пограничники лениво пили кофе, на девушку в очках и кепке с надписью «I Love Paris» они даже не посмотрели, шенген ведь.
Я прошла контроль, Турин был далеко, но здесь ходили автобусы. Я нашла остановку с старой, обшарпанной скамейкой. Я села, поджав ноги в дешевых кедах. Люди, ожидавшие автобус — сонные итальянцы, рабочие, туристы с рюкзаками косились на меня. Странная девица в черных очках в шесть утра, сидящая с прямой спиной, как на приеме у королевы, но одетая как пугало.
Один парень что-то шепнул своему другу и они засмеялись, глядя на меня. Пусть смеются, мне было плевать.
Я посмотрела на восходящее солнце, отражающееся в стеклах моих очков.
— Ты думаешь, ты победил, Кассиан? — прошептала я одними губами. — Ты думаешь, я буду жалеть, что ты не убил меня тоже?
Я вспомнила его слова. «Я твой ад». Хорошо, если моя жизнь теперь ад, то я стану демоном.
Дорога до Румынии будет долгой и опасной. Мне придется летать самолетами, ездить поездами или автобусами, менять внешность, врать, красть, если придется. Но я доберусь, я найду этот дом с зеленой крышей. И возьму свои новые документы, и я выживу. Ты хочешь сломать меня, Сальтери? Попробуй.
Автобус подъехал, обдав меня выхлопными газами. Я встала и вошла внутрь, не оглядываясь назад. Франция осталась за горами, мое прошлое сгорело. Охота началась. Но кто сказал, что жертва не может кусаться?