7.
Дорога превратилась в бесконечную, серую ленту, которая наматывалась на колеса автобусов, поездов и случайных попуток, стирая мое восприятие времени и пространства. Турин остался позади, растворившись в утреннем тумане, словно его никогда и не было, а затем последовала череда пересадок, липких взглядов незнакомцев и холодных залов ожидания, пока, наконец, шасси самолета не коснулись посадочной полосы в Бухаресте.
Но и здесь я не могла позволить себе остановиться, ведь столица была слишком шумной для дочери Георге Ферару, чье имя наверняка уже шепотом передавали в криминальных сводках, поэтому я, не теряя ни минуты, наняла таксиста, готового за тройную плату везти меня в забытое богом село Сарикёй.
Это место, расположенное в дельте Дуная, где проживали липоване, казалось застывшим в прошлом веке: пыльные дороги, низкие беленые домики с камышовыми крышами и тишина, нарушаемая лишь криком чаек да плеском воды в лимане Разим.
Мы ехали долго, петляя по разбитым проселочным дорогам и каждая яма отдавался тупой болью в моем измученном теле, но я заставляла себя держать глаза открытыми.
Когда такси, наконец, затормозило у покосившегося деревянного забора на самой окраине, граничащей с густым, темным лесом, я почувствовала, как сердце пропустило удар, сжавшись от тоски и узнавания. Перед моими глазами предстал тот самый маленький, обшарпанный одноэтажный домик, который отец описывал мне два года назад в своем кабинете. Убежище, которое должно было стать нашей крепостью с мамой — стало моим склепом.
— Подождите меня здесь, — мой голос звучал хрипло, словно я не разговаривала несколько дней, а горло было забито пеплом сгоревшего «Mercedes». — Я не знаю, сколько времени это займет, может, полчаса, может, чуть больше... Но я оплачу каждую минуту Вашего ожидания по двойному тарифу, если Вы никуда не уедете.
Водитель, коренастый мужчина с безразличным взглядом, лишь кивнул, заглушая мотор и достал сигарету.
Я вышла из машины и меня тут же обдало запахом стоячей воды, полыни и сухой земли — запахом забвения.
Калитка жалобно скрипнула под моей рукой, когда я отодвинула её и этот звук, резкий и неприятный, прорезал тишину, словно предупреждая дом о вторжении чужака, хотя по праву крови я была здесь хозяйкой. Двор зарос высокой травой, пробивающейся сквозь трещины в старой плитке, и выглядел настолько заброшенным, что у меня не возникло сомнений: здесь годами не ступала нога человека.
Я подошла к крыльцу, чувствуя, как дрожат колени и опустилась на корточки перед деревянными ступенями, покрытыми слоем грязи и паутины. В голове звучал голос отца, четкий и спокойный, словно он стоял у меня за спиной: «Ключ спрятан под третьей ступенькой крыльца, там есть шаткая доска».
Мои пальцы, все еще хранящие следы ссадин, нащупали край доски и она действительно поддалась, открывая темную нишу, в которой лежал, завернутый в промасленную тряпку, тяжелый металлический ключ. Ржавчина тронула его бока, но он казался надежным, как и всё, что делал мой отец, и, сжав его в кулаке, я почувствовала странное, болезненное тепло, словно пожала руку призраку.
Замок поддался не сразу, мне пришлось приложить усилие, проворачивая ключ в скважине, и когда механизм наконец щелкнул, дверь отворилась с тяжелым, протяжным стоном, впуская меня в царство теней.
Внутри пахло затхлостью, спертым воздухом, который не обновлялся годами, старостью и той особенной, сладковатой пылью, которая оседает только в домах, где умерла жизнь. Я закашлялась, прикрывая нос рукавом своей дурацкой футболки с надписью «I love Paris», которая теперь казалась мне злой насмешкой над той Илинкой, что мечтала об оранжерее на Монмартре.
Двигаясь на ощупь, я быстро обошла комнаты, распахивая ставни и окна, чтобы впустить хоть немного света и выгнать этот могильный дух, но даже солнечные лучи, падающие на пыльный пол, не могли согреть это место. Мебель была накрыта белыми простынями, похожими на саваны, и я старалась не смотреть на них, сосредоточившись на главной цели — поиске подвала.
Я обошла весь дом, заглядывая в каждый угол, потом выбежала во двор, надеясь найти вход снаружи, но там были только заросли крапивы и старый сарай, который вот-вот рухнет.
Вернувшись в гостиную, я остановилась посреди комнаты, тяжело дыша и мой взгляд упал на старый, выцветший ковер с восточным узором, лежащий в центре. Конечно! Отец любил классические тайники, он не стал бы делать вход на видном месте.
Я с трудом, ломая ногти, оттащила тяжелый край ковра, и подо мной обнаружился деревянный люк с врезным кольцом. Потянув за кольцо, я открыла черный зев подвала, из которого пахнуло сыростью и холодом подземелья. Фонарика у меня не было, а мой разбитый телефон, валяющийся где-то на парковке в Марселе, уже никому не мог посветить, поэтому мне пришлось спускаться вслепую, ориентируясь лишь на скудные полоски света, пробивающиеся из окон, и на собственные тактильные ощущения.
Ступеньки скрипели под ногами, и каждый шаг вниз казался шагом в преисподнюю, пока мои ноги не коснулись земляного пола. Я шарила руками по шершавым кирпичным стенам, пока пальцы не наткнулись на холодный металл стеллажа, заставленного пустыми бутылками. Отодвинув его — механизм был смазан и двигался на удивление легко — я увидела вделанный в стену сейф.
Восемь цифр. Дата моего рождения. Я ввела комбинацию дрожащими пальцами, боясь ошибиться, боясь, что замок заклинит, но зеленый огонек мигнул в темноте, как глаз хищника, и дверца с мягким щелчком распахнулась.
Внутри было две полки, и при виде их содержимого меня словно ударили под дых, выбивая весь воздух из легких.
На верхней полке лежали документы на имя Марии Лазэр. Паспорт с фотографией моей мамы — красивой, улыбающейся, живой и банковская карта. Этот комплект предназначался ей, моей маме, которая сейчас была лишь горстью пепла на асфальте Марселя, и эта мысль пронзила меня острее ножа. Эти документы были бесполезны, они были билетом в жизнь, которой уже не суждено случиться.
На нижней полке лежал мой комплект. Паспорт на имя Софии Лазэр, карта и плотный сверток бумаги, перевязанный бечевкой. Я схватила его, чувствуя, как бумага шуршит под пальцами и, поднеся ближе к полоске света, падающей сверху, развернула дрожащими руками.
Это был почерк отца. Крупный, размашистый, уверенный.
«Привет, дочка! Как бы я хотел, чтобы этот текст ты никогда не прочитала, чтобы эти бумаги сгнили в сейфе от времени, но если ты читаешь это, значит, мой план провалился, и я не смог сберечь тебя, как обещал. Прости меня за это. Прости, что оставил тебя одну в этом жестоком мире. Здесь твой новый паспорт и имя, а также новая карточка, оформленная на твое новое имя через цепочку оффшоров. Ты чиста, Илинка. Твоя новая личность — София Лазэр была создана еще очень давно, у неё есть кредитная история, медицинские записи, она реальна для системы, никто и не поймет, кто ты на самом деле. Но живи с одной легендой: ты сбежала от парня-тирана, который преследовал тебя. Это объяснит твой страх, твою скрытность и отсутствие контактов с прошлым. А если спросят про родителей, говори, что они старенькие, живут далеко, в деревне и у них нет связи. Не раскрывай свою личность никому, даже тем, кому захочешь довериться. На карте столько денег, что ты сможешь купить себе целую страну, если захочешь, но я прошу тебя: не будь подозрительной. Не сори деньгами сразу. Сначала купи неприметный домик, устройся на какую-то простую работу, в цветочный, например, ты ведь всегда любила цветы. Будь тихой. А там, со временем, уже купишь себе машину и обновишь дом. Зачем я тебе это говорю? Ты же у меня и так умная доченька, сама знаешь, что делать. Ты моя гордость. Ты знай, что я очень тебя люблю. И очень люблю твою маму. Передай ей это, пожалуйста, если она рядом. Береги её. Я всегда с тобой, пока ты меня помнишь. Твой папа».
Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в черные кляксы, а ноги, которые до этого держались только на безумном коктейле из адреналина и ужаса, вдруг стали ватными и подкосились. Я рухнула на колени, прямо на грязный, холодный пол подвала, сжимая письмо так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— Передай ей... — прошептала я в пустоту, и мой голос сорвался на жалкий всхлип. — Я не могу, папа. Я не могу ей передать. Она мертва. Вы оба мертвы.
За что мне это все? За что вы оставили меня одну? Я не хочу быть Софией Лазэр, я не хочу прятаться от «парня-тирана», я хочу домой, в нашу столовую, где пахнет мамиными духами и твоим одеколоном! Я хочу услышать смех Камиллы, хочу выбирать дурацкое платье на выпускной, хочу пересаживать пионы!
Осознание тотального, всепоглощающего одиночества накрыло меня с головой, как бетонная плита. Я одна во всем мире. У меня нет дома, нет имени, нет друзей. Камилла... Господи, я даже не знаю, увижусь ли я с ней когда-нибудь. Она будет думать, что я погибла. Или узнает, что я сбежала. Мне так не хватало сейчас её болтовни, её легкомыслия, её живого тепла.
Я выла, свернувшись калачиком на полу, пачкая лосины в вековой пыли и этот звук отражался от каменных стен, возвращаясь ко мне усиленным стократно. Я оплакивала не только родителей, я оплакивала себя, ту девочку в голубом платье, которая умерла вчера вечером.
Но время шло. Холод подвала пробирался под тонкую ткань футболки, отрезвляя, напоминая, что я всё ещё жива и у меня есть задача — выжить. «Ты знаешь, что делать», — написал мне в письме папа.
Я с трудом поднялась, опираясь о стеллаж. Вытерла лицо рукавом, размазывая грязь по щекам. Слезы не помогут, мне никто не поможет, кроме себя самой. Я посмотрела на полку с мамиными документами. Мне хотелось забрать их, прижать к груди как частичку её, но я понимала, что это опасно.
— Прости, мам, — прошептала я. — Ты останешься здесь, вместе с папиным письмом.
Я крепко сжала в руке свой новый паспорт и черную банковскую карту. Это было все мое наследство, все мое будущее. Выбравшись из подвала, я с трудом задвинула люк и расправила тяжелый ковер, стараясь замести следы своего присутствия. Затем обошла дом, закрывая окна, которые открыла всего полчаса назад. Ставни захлопывались с глухим стуком, словно заколачивали гвозди в крышку гроба моей прошлой жизни.
Выйдя на крыльцо, я заперла дверь на ключ и сунула его обратно в тайник под ступенькой. Пусть лежит там. Может, когда-нибудь, через много лет, я вернусь сюда. А может, этот дом сгниет вместе с памятью о семье Ферару.
— Прощай, — бросила я в сторону темных окон, которые смотрели на меня как пустые глазницы черепа.
Я села в такси, стараясь не смотреть на водителя, который, к счастью, дремал над кроссвордом.
— Куда теперь, барышня? — спросил он, заводя мотор и глядя на меня в зеркало с легким подозрением, мой вид стал еще более плачевным.
— В аэропорт Бухареста. — твердо сказала я. — И побыстрее.
Машина тронулась, поднимая клубы пыли. Я смотрела, как исчезает за поворотом дом с зеленой крышей, и в голове крутились мысли о следующем шаге. Оставаться в Румынии было нельзя. Здесь каждый камень знал моего отца, здесь у него были друзья, но врагов было больше. И Сальтери первым делом будет искать меня на родине отца. Мне нужно было затеряться в стране, где меня никто не ждет, где я буду чужой среди чужих.
Болгария, город София. Ирония судьбы — лететь в город, который носит мое новое имя. Это показалось мне знаком. Другой язык, другая валюта, но похожий менталитет. Там я смогу раствориться.
Дорога до аэропорта пролетела в тумане. Я не запомнила ни пейзажей, ни музыки в салоне. Я просто считала километры, отдаляющие меня от прошлого. Расплатившись с водителем остатками наличных, я вошла в терминал. Здесь было многолюдно, шумно, и это играло мне на руку.
Я подошла к кассе, стараясь держать лицо, хотя внутри всё дрожало.
— Один билет до Софии, пожалуйста. Ближайший рейс.
— Есть вылет через сорок минут. Посадка уже началась, — ответила девушка в форме, беря мой новый паспорт.
Она посмотрела на фото, потом на меня. Я замерла, ожидая, что сейчас она нажмет тревожную кнопку, что паспорт фальшивый, что меня раскроют.
— Счастливого пути, госпожа Лазэр, — улыбнулась она, возвращая документы и билет. Госпожа Лазэр. Это я, теперь это я.
Отойдя от кассы, я почувствовала, как желудок скрутило болезненным спазмом. Я не ела ничего с того самого ужина. Тело, несмотря на стресс, требовало топлива. Я подошла к вендинговому автомату, бросила монеты и нажала кнопку под номером, где лежал упакованный в целлофан круассан. Он упал с глухим стуком.
Я разорвала упаковку зубами и откусила кусок. Тесто было резиновым, сухим, с химическим привкусом дешевого маргарина и залежалого джема.
— Гадость, — прошептала я, с трудом проглатывая кусок.
Вспомнились хрустящие, горячие круассаны из пекарни на углу нашей улицы в Марселе, которые папа иногда приносил по утрам. Маслянистые, воздушные, тающие во рту. Франция — страна круассанов, любви и красоты. А этот кусок теста был как моя новая жизнь — пресный, искусственный и отдающий горечью. Но я заставила себя доесть его до последней крошки. Мне нужны были силы.
Объявили посадку. Я прошла контроль, села в самолет и прижалась лбом к прохладному иллюминатору. Мое место было у крыла. Двигатели заревели, набирая обороты, и самолет оторвался от земли, унося меня прочь от могил моих родителей, от моего разрушенного дома, от монстра, который объявил на меня охоту.
Я закрыла глаза, и в темноте снова возникли лица мамы и папы. Они улыбались, как тогда, за нашим последним, совместным ужином. «Я всегда с тобой, пока ты меня помнишь».
— Я помню, папа, — прошептала я, чувствуя, как усталость наконец побеждает страх.
Самолет лег на курс, а я провалилась в тяжелый, черный сон без сновидений, сжимая в руке паспорт на имя чужой женщины, которой мне предстояло стать.