4.
Песня к главе «In A Manner Of Speaking Nouvelle Vague, Camille»
Вечер в «La Marée» напоминал замедленную съемку в старом, дорогом кино. Время здесь текло иначе: оно плавилось, как воск свечей в канделябрах, стекая золотыми каплями в наши бокалы.
Мы смеялись. Боже, как мы смеялись в тот вечер.
— Георге, прекрати! — мама шутливо ударила отца салфеткой по руке, вытирая выступившие от смеха слезы. Её щеки порозовели от шампанского и в этот момент она выглядела не на сорок пять, а на двадцать. — Если ты расскажешь Илинке про тот случай с лошадью, я подам на развод!
— Илинка уже взрослая девочка, Елена, — отец подмигнул мне, откидываясь на спинку стула и ослабляя узел галстука, который он все-таки надел перед выходом, но теперь тот мешал ему дышать полной грудью. — Она должна знать, что её мать в молодости была той еще дикаркой. Угнать полицейского коня в Бухаресте на спор? Это уровень, до которого даже мне далеко.
Я поперхнулась устрицей.
— Мама?! — я вытаращила глаза на свою всегда элегантную, сдержанную мать, которая сейчас краснела, как школьница. — Ты угнала полицейскую лошадь? Серьезно?
— Это была ошибка молодости! — запротестовала она, но в её глазах плясали чертята. — И мы проехали всего два квартала. К тому же, офицер был... скажем так, очарован моей подругой и не слишком внимательно следил за служебным транспортом.
— Очарован? — отец хмыкнул, наполняя наши бокалы ледяным Cristal. — Он был пьян от любви, Елена. Как и я, когда впервые увидел тебя. Помнишь? Ты стояла на рынке, выбирала гранаты, и твои руки были красными от сока. Я подумал тогда: «Эта женщина либо убьет меня, либо сделает королем».
— И что в итоге? — спросила я, подперев подбородок рукой. Мне нравилось слушать их истории. В них было столько жизни, столько страсти, которая не угасла за годы брака.
— В итоге она сделала и то, и другое, — отец накрыл ладонь мамы своей широкой, мозолистой рукой. Его большой палец нежно поглаживал её кожу и этот жест был интимнее любого поцелуя. — Она убила во мне одинокого волка и сделала королем своей маленькой империи.
Мама посмотрела на него с такой нежностью, что мне стало даже неловко, будто я подглядывала за чем-то предназначенным только для двоих. Между ними искрило. Даже сейчас, спустя двадцать с лишним лет, я чувствовала это электричество. То, как папа смотрел на вырез её платья, когда она наклонялась за бокалом. То, как мама невзначай касалась ногой его ноги под столом. Это была любовь, о которой пишут в романах, но которую так редко встречаешь в жизни. Любовь взрослая, тяжелая, проверенная временем и опасностью.
— Ну хватит, Ромео, — мама мягко улыбнулась. — Ты смущаешь дочь.
— Дочь скоро сама будет кружить головы, — отец перевел взгляд на меня. В его глазах плескалась гордость, смешанная с легкой грустью. — Париж, значит? Оранжерея?
— Это пока просто мечты, пап, — я пожала плечами, пробуя очередной бокал шампанского. — Но Камилла настроена решительно.
— Париж — это хорошо, — задумчиво произнес он. — Там красиво. И... далеко от портовых кранов и ржавого металла. Может, это и к лучшему. Я бы хотел, чтобы твои руки пахли только землей и цветами, Илинка. Никакого металла и пороха.
В его голосе проскользнула тень, та самая, что была утром. Но он тут же стряхнул её, поднимая бокал.
— За твое будущее, fata mea. Пусть оно будет светлым и пусть в твоей оранжерее всегда цветут самые редкие цветы. Даже если для этого мне придется купить тебе ботанический сад целиком.
Мы чокнулись. Хрустальный звон потонул в шуме прибоя. Мы доели десерт — нежнейший крем-брюле, корочку которого я с наслаждением ломала ложкой, и просто сидели, наслаждаясь моментом. Папа курил сигару, выпуская колечки дыма в звездное небо, мама допивала шампанское, а я смотрела на них и думала, что я самая счастливая девушка на свете. У меня было всё. И главное — у меня были они.
Часы на башне старой ратуши вдалеке начали отбивать полночь. Глухие, протяжные удары разносились над водой.
— Полночь, — отец посмотрел на свои тяжелые золотые часы. — Карета превращается в тыкву, а принцессе завтра на лекции.
— Пап, у меня завтра свободное посещение, — попыталась возразить я, мне не хотелось уходить.
— Никаких возражений. Режим есть режим, — он жестом подозвал официанта и бросил на поднос несколько крупных купюр, даже не глядя на счет. — К тому же, у меня завтра встреча с партнерами из Италии в восемь утра. Если я просплю, они решат, что я старею. А Барон Ферару не имеет права стареть.
Он встал, возвышаясь над столом как гора. Галантно отодвинул стул маме, подавая ей руку, затем проделал то же самое для меня.
— Пойдемте, мои королевы.
Мы вышли из ресторана в прохладу ночи. Воздух был свежим, соленым. Парковка перед рестораном была почти пуста, только наш кортеж — бронированный «Mercedes» и джип охраны.
Охрана, завидев нас, оживилась. Водитель джипа завел мотор. Виктор, стоявший у двери отцовской машины, выпрямился и открыл заднюю дверь.
— Чудесный вечер, Георге, — сказала мама, когда отец помогал ей сесть в салон. Она на секунду задержалась, поправила лацкан его пиджака и быстро, но жарко поцеловала его в губы. — Спасибо.
— Для тебя — всё что угодно, Елена, — он улыбнулся ей и в свете фонарей я увидела, как морщинки вокруг его глаз разгладились. Он был счастлив.
Я стояла чуть в стороне, вдыхая запах моря. Легкий бриз трепал подол моего голубого платья.
— Илинка? — отец обернулся ко мне, уже собираясь сесть в машину вслед за мамой. — Ты чего застыла? Садись.
Я шагнула к машине и вдруг почувствовала, что чего-то не хватает. Мое плечо было слишком легким.
— Черт, — я хлопнула себя по бедру. — Сумка! Я оставила клатч на стуле. Там телефон и кошелек.
— Ну ты как всегда, — добродушно усмехнулся отец. — Давай я отправлю Виктора.
— Нет-нет, я сама! — я махнула рукой, уже разворачиваясь. — Это одна минута. Я мигом, одна нога там, другая здесь!
— Илинка! — крикнул он мне вслед, но я уже бежала по ступенькам обратно к входу в ресторан.
— Я быстро, пап! Люблю тебя! — бросила я через плечо, даже не обернувшись.
Если бы я знала. Господи, если бы я только знала, что это были последние слова, которые я ему сказала. Если бы я обернулась. Если бы я задержалась хоть на секунду, чтобы увидеть его улыбку в последний раз. Или если бы я осталась там, с ними...
Я вбежала в зал ресторана. Официанты уже убирали наш столик.
— Мадемуазель Ферару? — молодой парень-официант улыбнулся, протягивая мне мой бежевый клатч. — Вы забыли. Я как раз хотел бежать за Вами.
— Спасибо большое! — я выхватила сумку, одарив его своей самой лучезарной улыбкой. — Вы меня спасли.
Я развернулась и поспешила к выходу. В моей голове все еще шумело шампанское, я напевала под нос мелодию, которая играла в зале. Я толкнула тяжелую стеклянную дверь, выходя на крыльцо.
Шаг. Второй. Мир раскололся.
Сначала не было звука. Была только вспышка. Ослепительная, яростная, белая вспышка, которая затмила собой свет фонарей, луну и звезды. Она ударила по глазам, выжигая сетчатку.
А потом пришел звук.
Это было похоже на выстрел или хлопок. Это был рев самого ада. Земля под ногами подпрыгнула, словно живая. Ударная волна, плотная и горячая, как стена раскаленного бетона, ударила меня в грудь, сбивая с ног.
Меня отбросило назад, к дверям ресторана. Я ударилась спиной о стекло, сползла на землю, больно ударившись локтем. В ушах стоял невыносимый, пронзительный звон, перекрывающий все остальные звуки.
— ...а-а-а!
Я не сразу поняла, что кричу я. Или не кричу? Мой рот был открыт, но я себя не слышала.
Я подняла голову.
Там, где секунду назад стоял блестящий серебристый «Mercedes», где сидели мои папа и мама, где был мой мир, моя защита, моя любовь... Там теперь бушевал огненный шар.
Машину разорвало изнутри. Пламя столбом поднималось в черное небо, жадное, рычащее, пожирающее металл, кожу и плоть.
— Нет... — прошептала я. Голос вернулся, хриплый, чужой. — Нет. Нет! НЕТ!
Я вскочила на ноги. Босоножка слетела с одной ноги, но я не заметила. Я побежала.
— Мама! Папа!
Жар ударил в лицо, опаляя брови, высушивая слезы, которые еще даже не успели потечь. Огонь ревел. Я видела остов машины. Видела, как плавится металл.
— Вытащите их! — заорала я, бросаясь прямо в это пекло. — Они там! Помогите!
Я должна была их вытащить. Папа сильный, он выберется. Мама... я должна помочь ей открыть дверь. Просто открыть эту чертову дверь!
Чьи-то руки грубо схватили меня за талию, дернули назад.
— Пусти! — я билась, как дикий зверь, царапая чьи-то предплечья. — Пусти меня, урод! Там мои родители! Они горят! Папа!
— Мадемуазель, нельзя! Стойте! — мужской голос кричал мне в ухо, перекрывая гул пламени. — Там же бензобак! Сейчас рванет снова!
— Мне плевать! Отпусти! — я укусила руку, державшую меня, почувствовав вкус чужой крови. Хватка ослабла на секунду и я рванулась вперед, к огню.
Я была уже в трех метрах. Жар был невыносимым, кожа на лице горела, платье начало дымиться. Я видела... Господи, я видела силуэт на переднем сиденье. Неподвижный и черный.
Меня сбили с ног. Повалили на асфальт, прижали лицом к земле. Какая-то женщина кричала рядом. Мужчина, державший меня, навалился всем весом.
— Их не спасти! — орал он. — Смотри! Смотри, дура! Там никого не осталось!
— Не-е-е-ет! — мой крик перешел в вой. Я скребла асфальт ногтями, ломая дорогой маникюр, сдирая кожу до мяса. — Они живы! Папа обещал! Папа обещал охранять мой сон! Папа!
Второй взрыв потряс останки машины. Огненный гриб взметнулся еще выше. Меня накрыло волной горячего воздуха.
Всё.
Внутри меня что-то оборвалось. Как струна на скрипке, натянутая до предела. Лопнула. Я перестала вырываться. Я просто лежала на асфальте, глотая гарь и запах... тошнотворный запах жареного мяса.
Я знала этот запах. Я знала, что это. Это были они.
Слезы хлынули потоком, смывая тушь, превращая лицо в грязную маску. Я задыхалась. Легкие горели, но не от огня, а от боли, которая была больше, чем мое тело.
Драго.
Мысль вспыхнула в мозгу, как спасательный круг. Драго, правая рука отца. Он знает, что делать. Он всегда знает. Он спасет. Если не их, то хотя бы... я не знала что. Просто мне нужен был голос кого-то из семьи.
Я нашла сумку, которая все еще висела на моем плече. Дрожащими, липкими от крови и пыли пальцами достала телефон. Экран треснул, но светился.
Гудок. Второй. Третий.
— Илинка? — голос Драго был не таким, как всегда. Обычно спокойный, ледяной, сейчас он был пропитан паникой и шумом. На фоне слышались выстрелы. Автоматные очереди.
— Драго! — закричала я в трубку, захлебываясь рыданиями. — Драго, они... машина... они горят! Папа и мама! Взрыв! Люди не дают мне подойти! Драго, приезжай! Помоги мне достать их! Пожалуйста!
Я слышала, как он тяжело дышит.
— Илинка, послушай меня! — рявкнул он. — Слушай внимательно! Их нет. Если машина взорвалась — их нет. Уходи оттуда! Беги!
— Нет, я не могу их бросить...
— Илинка! Это Сальтери! — прокричал Драго. — Это чертовы корсиканцы! Кассиан Сальтери начал войну! Он перерезал наших людей в порту. Сейчас они штурмуют особняк. Они убили охрану у ворот.
Мир вокруг меня начал вращаться. Сальтери. Я слышала эту фамилию. Отец произносил её с презрением.
— Он хочет уничтожить весь род Ферару, — хрипел Драго. — Он идет за тобой. Если он взорвал родителей, значит, следующая — ты. Беги, девочка! Прячься так, чтобы даже тень твоя исчезла! Не возвращайся домой! Бе...
Звук выстрела в трубке был сухим и коротким. Как щелчок кнута. Затем звук падения тела. Глухой удар о пол. И тишина.
— Драго? — прошептала я. — Драго? Але! АЛЕ!
Тишина длилась вечность. Я слышала только треск горящей машины в реальности и шум статики в телефоне.
А потом кто-то поднял трубку. Я услышала дыхание. Ровное, глубокое, спокойное.
— Как тебе зрелище, Илинка?
Этот голос. Он был низким, басистым, обволакивающим, как черный бархат. Но в нем было столько холода, что у меня застыла кровь в жилах, несмотря на жар пожара. В этом голосе не было ни капли человеческого.
— Кто это? — одними губами спросила я, хотя уже знала ответ.
В трубке раздался тихий, зловещий смешок. Он не был веселым. Это был звук металла, скрежещущего по стеклу.
— Я — твой ад, Илинка, — произнес он. — По моему мнению, вышло недостаточно красочное шоу. Знаешь почему? В машине не хватало тебя. Твоя кровь сделала бы огонь еще более красным.
Я смотрела на горящий остов «Mercedes». На то место, где пять минут назад мой отец целовал маму.
— За что? — просипела я. Слезы душили меня. — Что они тебе сделали? За что ты их убил?!
Смех прекратился. Наступила пауза, тяжелая, как могильная плита.
— Они заслужили эту смерть, — его голос стал жестким, наполненным такой концентрированной злобой, что меня физически отшатнуло. — Твой отец знал, за что платит. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь.
— Ты чудовище...
— А ты, Илинка, — перебил он меня, — ты тоже заслужила сдохнуть. Ты плод гнилого дерева. Беги, прячься, забивайся в щели, как таракан. Потому что, когда я найду тебя, а я тебя найду, ты будешь жалеть, что я не убил тебя сегодня вместе с ними. Ты будешь ползать. Ты будешь умолять. Ты будешь молить меня о смерти, как о даре.
Меня затрясло. Ярость, горячая и ослепляющая, вдруг прорвалась сквозь горе.
— Пошел ты! — выкрикнула я и не услышав ответ, с силой швырнула телефон об асфальт.
Гаджет отскочил, экран разлетелся в крошку. Но этого мне было мало. Я подбежала и пнула его ногой, отправляя обломки в сторону огня.
— Гори в аду! — крикнула я в пустоту. — Ты меня не найдешь! Никогда!
Я стояла посреди хаоса. Вокруг уже выли сирены — полиция, пожарные, скорая. Люди суетились. Но я была одна. Абсолютно, тотально одна.
Мой замок рухнул. Мои стены пали. «Папа охраняет твой сон». Эта фраза прозвучала в голове издевательским эхом. Папы больше нет.
Что делать? Куда бежать? Домой нельзя. Драго мертв. У меня была только сумочка с помадой и кошельком.
Вдруг, сквозь пелену шока, в моем сознании всплыло воспоминание. Четкое, яркое, словно это было вчера.
Два года назад, в кабинете отца.
В комнате пахло старыми книгами и сигарным дымом. Отец сидел за массивным дубовым столом, вертя в руках тяжелое пресс-папье. Он был серьезен, как никогда. Никаких шуток, никакой улыбки.
— Садись, Илинка, — сказал он тогда. — Нам нужно поговорить.
Я села, чувствуя себя неуютно под его тяжелым взглядом.
— Ты знаешь, кто я, — начал он. — Ты знаешь, что наш мир — это не только цветы и красивые платья. Быть Бароном опасно. Но еще опаснее быть семьей Барона. Враги всегда бьют по самому больному. По жене, по детям. Чтобы сломать хребет, не обязательно бить в спину, достаточно вырвать сердце.
— Пап, ты меня пугаешь, — прошептала я тогда.
— Я хочу, чтобы ты была готова, — он наклонился вперед. — Слушай меня внимательно. Если когда-нибудь, если наступит день, когда меня не станет, и тебе будет угрожать опасность... У меня есть план «Б».
Он открыл ящик стола и достал старую карту и ткнул пальцем.
— Румыния. Глушь, где даже волки боятся ходить. Там есть село Сарикёй, дом номер двенадцать на окраине, у самого леса. Старый, неприметный дом с зеленой крышей.
Я хотела перебить, сказать, что это глупости, что с ним ничего не случится, но он поднял руку, останавливая меня.
— Молчи и запоминай. Ключ спрятан под третьей ступенькой крыльца, там есть шаткая доска. В доме, в подвале, есть сейф. Пароль — дата твоего рождения.
— Зачем мне это? — спросила я.
— В сейфе лежат новые документы. Паспорта Евросоюза, качественные, не подкопаться, на имена Софии Лазэр и Марии Лазэр. Для тебя и для мамы. Там наличные, много наличных и карты оффшорных счетов, которые невозможно отследить.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Ты поняла меня, Илинка? Если начнется война — ты не геройствуешь. Ты берешь мать и бежишь в Румынию. Становишься Софией и живешь.
— Я поняла, папа, — ответила я тогда и обняла его, чувствуя, какой он большой и теплый. Я не верила, что этот день настанет.
Я моргнула, возвращаясь в реальность.
Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазывая копоть и слезы. Мой взгляд упал на пожарных, которые начали заливать машину пеной. Белая пена накрывала черные останки, как саван.
— Прости меня, папа, — прошептала я. — Прости, мама. Я не смогла вас вытащить.
Я сделала шаг назад, потом еще один. В толпе зевак меня никто не замечал. Я была просто перепуганной девушкой в грязном голубом платье.
Я развернулась и побежала. Прочь от света мигалок, прочь от запаха смерти. В темноту переулков Марселя.
Я не буду жалеть, что он меня не убил. Я выживу, я стану сорняком, который пробьет этот бетон. Я спрячусь так глубоко, что даже дьявол меня не найдет.
Я бежала и стук моих каблуков по брусчатке отбивал ритм нового имени. София. София. София.
Илинка Ферару умерла сегодня вместе с родителями в этой машине. Осталась только ненависть и страх. И долгая дорога в Румынию.