3.
— Если ты сейчас скажешь, что это платье «слишком открытое», я лично задушу тебя вон тем шелковым шарфиком за пятьсот евро. И поверь, это будет самое стильное убийство в истории Марселя.
Голос Камиллы доносился из соседней примерочной. Я стояла перед огромным зеркалом в золоченой раме, критически оглядывая свое отражение. На мне было что-то, напоминающее чешую русалки, только цвета перезрелой тыквы.
— Ками, я выгляжу в этом как морковь, которая мечтает стать стриптизершей, — фыркнула я, пытаясь расстегнуть молнию на спине, которая предательски заела. — Это «от кутюр», но, по-моему, дизайнер был пьян или ненавидел женщин.
— Ты ничего не понимаешь в высоком искусстве! — штора моей кабинки резко отдернулась.
Камилла стояла там в одном кружевном белье и туфлях на шпильке, уперев руки в боки. Она выглядела как разгневанная валькирия из каталога Victoria's Secret.
— Боже, Илинка! — она закатила глаза, увидев меня в «тыквенном» недоразумении. — Ладно, беру свои слова назад. Это действительно катастрофа! Снимай немедленно, пока Лачо не увидел и не решил, что мы тут клоунов нанимаем.
Я прыснула, стягивая платье.
— Кстати, о Лачо, — я кивнула в сторону зала, где наш мрачный страж сидел на пуфике, листая какой-то журнал с таким видом, будто изучал план захвата города. — Он, кажется, уже ненавидит нас. Мы тут три часа.
— Пф-ф, — Камилла махнула рукой, подавая мне следующую вешалку. — Мужчины созданы для того, чтобы ждать женщин. Это их эволюционное предназначение, а теперь надень это. И если оно не подойдет, я сдамся и пойду в монастырь.
Я взяла вешалку. Ткань скользнула по пальцам прохладным, тяжелым шелком. Красный. Не алый, не бордовый, а именно глубокий, насыщенный оттенок, который бывает у маков в самый пик цветения, перед тем как опасть.
Я нырнула в платье. Оно село так, словно его шили прямо на мне. Тонкие бретельки, глубокий вырез на спине, открывающий лопатки и разрез на бедре, который дразнил воображение при каждом шаге. Оно облегало грудь и талию, струилось вниз, создавая силуэт «песочные часы».
Я вышла из кабинки.
Камилла, которая как раз пыталась натянуть на себя что-то изумрудное, замерла с поднятыми руками.
— Ох... — выдохнула она. — Святые угодники! Илинка, если ты не купишь это платье, я вызову полицию нравов за преступление против человечества.
— Думаешь? — я подошла к зеркалу и сама потеряла дар речи. В этом платье я не была девочкой-ботаником. Я была женщиной, опасной, яркой. Цыганская кровь отца вдруг заиграла в этом образе, делая меня похожей на Кармен.
— Думаю? Я знаю! — Камилла подскочила ко мне, разворачивая к свету. — Твой бывший, этот Марк, увидев тебя, подавится своим дешевым пуншем и умрет от горя. А все остальные парни будут драться за право подержать твой шлейф. Это да, Илинка. Однозначное да!
Мы потратили еще час, чтобы найти идеальный наряд для Камиллы — дерзкое изумрудное мини, которое подчеркивало её светлые волосы и любовь к риску. Когда мы подошли к кассе, я выложила черную карту отца. Девушка-консультант посмотрела на меня с почтительным трепетом, увидев фамилию Ферару.
— Упакуйте, пожалуйста. — скомандовала Камилла, подмигивая Лачо, который уже подошел, чтобы забрать пакеты. — Наш рыцарь донесет их до машины, правда, рыцарь?
Лачо молча взял фирменные пакеты Dior. Его лицо оставалось непроницаемым, как скала.
— Машина за углом, — произнес он своим гулким басом. — Я положу вещи в багажник. Вы идете?
— Нет, дорогой, мы идем гулять! — Камилла схватила меня под руку. — Солнце еще высоко, а мы заслужили мороженое. Ты можешь идти за нами на почтительном расстоянии и отпугивать голубей своим суровым взглядом.
Лачо на секунду сжал челюсти, его желваки дернулись, но он лишь кивнул.
— Не уходите с главных улиц.
Марсель жил своей бурной, хаотичной жизнью. Мы шли по набережной, щурясь от яркого солнца, отражающегося в водах старого порта. Крики чаек смешивались с гудками катеров, смехом туристов и уличной музыкой. Ветер трепал наши волосы и я чувствовала себя абсолютно, безгранично счастливой.
В руках у нас таяло итальянское джелато. Я выбрала лавандовое с медом, а Камилла, верная себе, взяла ярко-розовое, клубничное с кусочками шоколада.
— Боже, как же я устала от этой учебы, — простонала Камилла, слизывая каплю мороженого с пальца. — Еще неделя, Илинка. Всего одна неделя и мы свободны! Ты представляешь? Никаких больше лекций о фотосинтезе, никаких латинских названий, от которых язык сворачивается в трубочку.
— Эй, полегче с латынью! — рассмеялась я, толкая её плечом. — Фотосинтез — это основа жизни. Без него ты бы сейчас не дышала и не ела это мороженое.
— Ой, зануда! — она закатила глаза, но улыбнулась. — Слушай, я серьезно. На следующей неделе защита, потом выпускной... А потом? Ты уже решила? Моё предложение в силе.
Я остановилась, глядя на яхты, покачивающиеся на волнах.
— Париж? — переспросила я.
— Да! Париж! — Камилла развернулась ко мне, её глаза горели энтузиазмом. — Дядя Антуан нашел мне место стажера в модном доме. Это, конечно, «принеси-подай-кофе-не-мешай», но это Париж! Мы снимем квартирку на Монмартре, будем пить вино на балконе, смотреть на Эйфелеву башню и крутить романы с художниками. Илинка, поехали со мной! Твой отец отпустит тебя, если ты пообещаешь вести себя хорошо.
Париж... Город, о котором я мечтала с детства.
— Я бы хотела, — мечтательно протянула я. — Знаешь, я давно думаю... В Париже не хватает зелени. Я бы хотела открыть там не просто цветочный магазин, а... оранжерею. Стеклянный куб посреди города, где всегда лето. Где можно выпить кофе среди пальм и орхидей, пока за окном дождь.
— «Floral d'Ilinka», — Камилла сделала жест рукой, словно рисуя вывеску в воздухе. — Звучит шикарно! Мы станем королевами Парижа, моя дорогая. Ты будешь отвечать за эстетику и цветы, а я — за вечеринки и скандалы.
Мы рассмеялись и этот смех был таким легким, таким звонким. Казалось, все двери мира открыты перед нами.
Камилла вдруг остановилась и хитро прищурилась, глядя мне за спину. Лачо шел в десяти метрах от нас, сканируя толпу. В своих темных очках и черной футболке он выглядел как агент спецслужб, заблудившийся на детском утреннике.
— Знаешь, — прошептала Камилла, наклоняясь к моему уху. — Мне кажется, он не такой уж и каменный. Спорим, я заставлю его улыбнуться?
— Ками, нет, — простонала я. — Не трогай его, он на работе. У него, наверное, в инструкции написано «не улыбаться, пока не убьешь трех врагов».
— Пф-ф, скукотища, — она поправила волосы и, покачивая бедрами, развернулась к нему. — Эй, мистер серьезность! Лачо!
Он остановился, но не подошел ближе. Просто вопросительно поднял бровь над очками.
— Мы тут спорим с Илинкой, — громко заявила Камилла, подходя к нему с мороженым в руке. — Какое мороженое предпочитают суровые телохранители? Со вкусом бетона? Или, может, со вкусом пороха и слез врагов?
Я закрыла лицо рукой, сгорая от стыда и смеха одновременно.
Лачо посмотрел на рожок в её руке, потом на её лицо. Уголок его губ дернулся — но не в улыбке, а в какой-то снисходительной гримасе.
— Я не ем сладкое, мадемуазель, — ровно ответил он. — От сахара притупляется реакция.
— О боже, — Камилла театрально вздохнула, поворачиваясь ко мне. — Ты слышала? «От сахара притупляется реакция»! Он не человек, он киборг! Лачо, ты разбиваешь мне сердце, я думала угостить тебя фисташковым.
— Нам пора, — Лачо проигнорировал её флирт, посмотрев на свои массивные часы. — Госпожа Илинка, отец ждет Вас к семи, сейчас четыре. С учетом пробок на выезде из города нам нужно выезжать немедленно.
— Ну вот, весь кайф обломал, — надула губы Камилла, но её пыл явно поутих. Биться головой о стену было не в её правилах. — Ладно, ты победил, терминатор.
Мы дошли до машины. Прощание вышло скомканным.
— Значит, встретимся завтра в универе? — спросила Камилла, обнимая меня. — Обсудим финальные штрихи к диплому?
— Конечно, — я крепко прижала её к себе, вдыхая её приторно-сладкие духи.
И вдруг, совершенно внезапно, меня накрыло странное чувство, холодное и липкое. Словно солнце на секунду погасло. Мне захотелось вцепиться в неё и не отпускать. Захотелось сказать: «Не уходи, поехали со мной». Но это было глупо, иррационально. Мы же увидимся завтра.
— Эй, ты чего меня так тискаешь? — рассмеялась Камилла, отстраняясь. — Задушишь! Я же не на войну ухожу, а всего лишь домой.
— Да... прости, — я тряхнула головой, прогоняя наваждение. — Просто... день был слишком хорошим. Не хочу, чтобы он заканчивался.
— Завтра будет еще лучше! — она послала мне воздушный поцелуй и зашагала к остановке такси, цокая каблучками. — Пока, Лачо! Попробуй улыбнуться перед сном, говорят, это полезно для мышц лица!
Лачо лишь захлопнул за мной дверь машины, отсекая меня от шума улицы. В салоне пахло кожей и кондиционером. Я смотрела в тонированное окно, как удаляется ярко-розовая фигурка моей подруги и чувство тревоги, вместо того чтобы исчезнуть, свернулось клубком у меня в животе.
— Глупости», — сказала я себе. — Это просто усталость и мандраж перед дипломом.
Дорога домой заняла больше времени, чем обычно. Марсель стоял в пробках. Я задремала на заднем сиденье и проснулась только тогда, когда шины захрустели по гравию нашей подъездной дорожки.
Дом встретил меня прохладой и запахом воска.
— Мама! Мама! — я вбежала в гостиную с пакетами, забыв о всей своей «взрослости». — Ты должна это видеть!
Мама сидела в кресле с книгой, но тут же отложила её.
— Ну-ка, показывай, — она улыбнулась, вставая мне навстречу.
Я достала платье из чехла. Красный шелк струился в моих руках, словно живой огонь. Я приложила его к себе, кружась перед ней.
— Вот! Ну как?
Мама замерла. Её глаза начали влажнеть. Она поднесла руку к груди, глядя на меня не как на ребенка, а как на взрослую, невероятно красивую женщину, в которую я превратилась.
— Ох, Илинка... — её голос дрогнул. — Оно великолепно. Ты в нем... ты вылитая твоя бабушка в молодости! Такая же гордая, такая же яркая.
Она подошла и коснулась ткани, а потом моей щеки.
— Когда ты успела так вырасти, fata mea? Мне кажется, еще вчера ты бегала по этому залу в подгузниках и с цветком в кулачке. А теперь... теперь ты невеста на выданье.
— Мам, ну не плачь! — я обняла её, чувствуя, как у самой щиплет в носу. — Какая невеста? Мне нужен только диплом и оранжерея.
— Конечно, конечно, — она смахнула слезинку. — Твой отец будет в восторге. Но сейчас убери эту красоту до выпускного, нам пора собираться. Папа уже в душе.
Я взлетела по лестнице в свою комнату, времени оставалось в обрез.
Душ стал настоящим спасением. Я стояла под горячими струями, смывая с себя пыль города, липкую сладость мороженого и странное, тревожное чувство, что преследовало меня после прощания с Камиллой. Я использовала свой любимый скраб с ароматом кокоса и лайма, потом натерла кожу маслом. Я хотела сиять сегодня вечером.
Для семейного ужина я выбрала совсем другое настроение. Не страстная Кармен, а нежная морская нимфа. Голубое шелковое платье-комбинация длиной миди, оно было скромным, но изысканным, с тонкими бретелями и открытой спиной. Ткань переливалась, напоминая водную гладь.
Я распустила волосы, позволив им высохнуть естественными волнами, лишь слегка сбрызнув их спреем с морской солью для текстуры. На ноги — изящные белые босоножки. Никаких ярких украшений, только тонкая золотая цепочка с маленькой подвеской в виде листка клевера — подарок папы на мое шестнадцатилетие.
Я посмотрела в зеркало. Оттуда на меня смотрела девушка, у которой есть всё: красота, деньги, любящая семья и будущее, полное цветов.
— Ты счастливая, Илинка», — сказала я своему отражению. И на этот раз я поверила.
Когда я спустилась вниз, папа уже ждал нас в холле.
У меня перехватило дыхание. Он выглядел... монументально. Темно-синий костюм, идеально сидящий по фигуре, белоснежная рубашка, расстегнутая на одну пуговицу, туфли, начищенные до зеркального блеска. Он стоял, держа под руку маму. Она была в элегантном бежевом платье, с ниткой жемчуга на шее. Они смотрелись как королевская чета.
— Вау, — выдохнула я, останавливаясь на последней ступеньке. — Вы, ребята, выглядите так, будто собрались на прием к президенту, а не просто поесть устриц.
Папа поднял голову и в его глазах вспыхнуло восхищение.
— А ты, моя дорогая, выглядишь как ангел, — он протянул мне руку, помогая спуститься. — Голубой тебе к лицу, ты похожа на море. Спокойное и глубокое.
— Спасибо, пап, — я чмокнула его в щеку. Он пах своим любимым одеколоном и едва уловимо, мятной жвачкой. — Ну что, едем? Я голодна как волк, кажется, это твои гены.
— Едем, — кивнул он. — Машина подана.
На улице уже сгущались сумерки. Воздух стал густым, бархатным. На этот раз мы ехали не с Лачо, а с Виктором, начальником охраны, в том же бронированном «Мерседесе», но за нами следовал еще один джип сопровождения. Я заметила это, но не придала значения. Папа — важная шишка, у важных шишек всегда есть свита.
В машине царила атмосфера предвкушения. Папа шутил, рассказывая какие-то забавные случаи из порта, но конечно, цензурированные версии, мама смеялась, положив голову ему на плечо. Я сидела, глядя на мелькающие огни набережной и чувствовала абсолютный покой.
Ресторан «La Marée» был одним из лучших в регионе. Он располагался прямо у воды, на скалистом выступе. Огромные панорамные окна, белые скатерти, живая музыка.
Швейцар распахнул перед нами двери, кланяясь отцу с подобострастием, граничащим со страхом.
— Месье Ферару! Мадам! — к нам тут же подлетел метрдотель. — Ваш столик готов. Лучший вид на закат, как вы и просили.
Мы прошли через зал, наполненный тихим звоном приборов и приглушенными разговорами. Я ловила на себе взгляды — мужские оценивающие и женские завистливые. Но мне было все равно. Я шла под руку со своим отцом и чувствовала себя под непробиваемым куполом защиты.
Нас усадили за круглый столик в углу террасы, отделенный от остальных кадками с пышными пальмами. Отсюда открывался вид на море, которое сейчас, в лучах заходящего солнца, казалось расплавленным золотом.
— Шампанского для дам, — скомандовал отец официанту, даже не открывая меню. — И Ваше лучшее плато из морепродуктов для начала.
Официант исчез. Папа откинулся на спинку стула, расстегивая пиджак. Он посмотрел на маму, потом на меня, и его лицо озарила улыбка — широкая, искренняя, счастливая.
— Я люблю вас, — сказал он просто. — Люблю больше жизни.
— И мы тебя, пап, — ответила я, накрывая его руку своей.
В этот момент официант принес запотевшую бутылку Cristal. Хлопок пробки прозвучал как выстрел, заставив меня вздрогнуть, но это был всего лишь праздник.
Мы подняли бокалы. Пузырьки золотистого шампанского играли в свете заката.
— За нашу семью, — произнес отец тост. — И за твой диплом, Илинка. Пусть твой сад всегда цветет.
— За семью, — эхом отозвались мы с мамой.
Стекло звякнуло и мы сделали первый глоток. Я смотрела на море, на родителей, на этот идеальный мир вокруг и не знала, что это последние минуты моей жизни. Моей настоящей жизни.
Где-то там, в темноте парковки, механизм уже был запущен. Таймер тикал, отсчитывая секунды до ада. Но пока... пока я просто пила шампанское и улыбалась, не подозревая, что я уже срезана.