нам пообещали что будем счастливы.

Вернувшись в палату, Миша сидел у изголовья кровати Евы. Она ещё спала — такая тихая, безмятежная... И такая похожая на своего отца.

Я сжала губы, надеясь удержать себя, но предательская слеза всё равно скатилась по щеке. Я быстро вытерла её запястьем, стараясь, чтобы он не заметил. Но, как назло, Миша вскочил со стула и подбежал ко мне.

— С тобой всё в порядке? — мягко, но настойчиво спросил он, взяв моё лицо в свои ладони.

— Да... да... — прошептала я. Но я лгала. Всё внутри разрывалось. Как можно быть в порядке, когда человек, которого ты когда-то любила всем сердцем, больше тебя не помнит? Когда тот, с кем ты мечтала о будущем, теперь смотрит на тебя, как на незнакомку?..

— Ты ходила к врачу, да? — его голос стал почти шёпотом. Я кивнула.
— Он что-то сказал... о нашей дочери?

Эти слова — наша дочь — как удар. Меня передёрнуло.

Нет...
Это не наша дочь, Миша... Это моя дочь и Давида...

Я посмотрела ему в глаза и шопотом сказала:

— Ничего он мне не говорил, просто сказал, что потом зайдёт и посмотрит, как она... — солгала я. Голос предательски дрожал, но Миша, похоже, не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он кивнул, ничего не спрашивал. Просто... кивнул.

— Я тебе кофе купил, — сказал он, и положил руку мне на спину. Осторожно, почти бережно, но я почувствовала, будто он подталкивает меня — идти, двигаться, быть "нормальной".

Но я не могла. У меня внутри всё было сковано. Аппетит? Кусок не лез в горло. Всё, что я хотела — это тишины. И чтобы Ева просто... проснулась. Чтобы всё это оказалось сном.

Я опустилась на край кровати, рядом с дочерью. Миша сел на стул рядом. Он протянул мне стакан кофе, но я лишь покачала головой. Не было ни сил, ни желания. Я легла рядом с Евой и взяла её за маленькую, теплу руку. Она была такой крохотной... та рука, что держала мою жизнь вместе.

                ⸻

Из сна меня вырвал странный звук — будто щелчок, или тихий удар. Я резко открыла глаза. Первая мысль — Ева... но её дыхание было ровным. И тогда я почувствовала: меня кто-то держал за руку. Это был Миша. Он не спал. Или тоже только что проснулся.

Мы одновременно повернулись к двери.

И там стоял он.

Давид.

В белом халате, высокий, собранный, с каким-то нестерпимо знакомым взглядом. Взглядом, который я помнила слишком хорошо.

Миша тут же посмотрел на меня. Его глаза... Боже. В них было всё: растерянность, боль, недоверие, и главное — молчаливый вопрос.
Почему? Почему ты не сказала мне?..

Я сглотнула. В горле пересохло. Молча, очень медленно, я отпустила его руку, и поднялась с кровати.

Миша тоже поднялся, словно автоматически, и отступил в сторону, освобождая место у постели.

Давид подошёл к ней — к своей дочери. Тихо. Аккуратно. Как будто боялся нарушить тишину... или растревожить что-то внутри себя. Он смотрел на неё, а я — на него. И внутри всё дрожало. Всё, что я прятала так долго, вдруг ожило.

Я стояла между двумя мужчинами. Один — который хотел быть отцом. Другой — который им был.
А я...
Я просто хотела, чтобы сердце перестало так болеть.

Давид стоял у края кровати и долго, пристально смотрел на Еву. Его лицо казалось спокойным, почти отрешённым. Он глубоко вздохнул, и, присев на край кровати, медленно протянул руку к её запястью. Осторожно, точно, как врач — но в этих движениях было нечто большее. Трепет. Страх. Забота.

Он проверил пульс, коснулся лба тыльной стороной ладони. Провёл пальцем по повязке на её боку. Все его жесты были аккуратны, почти нежны. Он не просто осматривал ребёнка. Он смотрел на свою дочь.

Я затаила дыхание.

В комнате было тихо. Даже слишком. Словно весь воздух замер от напряжения. Миша стоял немного в стороне, и хотя он не издал ни звука, я чувствовала, как в нём нарастает напряжение. Он смотрел на Давида, потом на меня. И молчал.

Я вдруг вспомнила, как он в первый раз говорил, что мечтает о дочке. Как он представлял, какой она будет. И вот она — перед ним. Живая. Его. Но он ничего не помнит..

— Всё идёт по плану, — сказал Давид, выпрямился и начал что-то записывать в свой блокнот.

— Д... Давид? — переспросил Миша, нахмурившись. Тот лишь повернул голову, вопросительно посмотрел.

— Давид Вильямс, — поправил он, чётко, будто подчеркивая каждую букву.

— Как ты... выжил? — голос Миши дрожал, он чуть подался вперёд.

— Простите? — холодно переспросил Давид.

— Ну... ты же попал в аварию... самолёт разбился... все говорили, что ты погиб...

Давид поднял брови, и его взгляд стал колючим, почти ледяным.

— Молодой человек, вам плохо?

— Давид, ты что, издеваешься? — голос мой сорвался, я сделала шаг вперёд.

— Во-первых, — голос его стал жёстким, почти отрывистым, — я Давид Вильямс. Во-вторых, вы сговорились? — он оглядел нас с Мишей. — Эта, — кивок в мою сторону, — говорит, что это моя дочь. — Потом взгляд на Еву. — А ты? — теперь на Мишу. — Откуда ты вообще знаешь про авиакатастрофу?

— Так... многие знали, — пробормотал Миша, словно извиняясь.

— А, ну да... — задумчиво протянул Давид, опустив взгляд в блокнот.

Да, конечно. После его «смерти» об этом кричал весь город. По всем каналам, во всех новостях говорили:
«Сын известного миллиардера Андрея Вильямса погиб в авиакатастрофе. Тела не найдено.»
Я помню, как стояла в ванной, держась за живот и беззвучно кричала. Он умер... а я беременна...
Как я тогда не сломалась — не знаю. Наверное, только Ева и спасла меня. Я прижимала руку к животу и твердила: «Ты теперь — всё, что у меня есть. Я буду жить ради тебя».

Четыре года я пыталась понять, что произошло. Всё было как в тумане: звонки, допросы, поиски... И всё без толку.

Когда отец Давида, Андрей, узнал, что я жду ребёнка — он, на удивление, обрадовался. Он сам предложил выбрать имя.
Я тогда хотела назвать девочку Евой... так мы с Давидом мечтали. Но Андрей сказал:

— Назови её Евой. Это было имя его матери. Он её очень любил. Если бы знал, он бы сам так захотел.

Я согласилась. Хоть и сердце щемило от боли. Андрей помогал. Он искал сына, клялся, что не сдастся. Я ему верила...

А теперь... Давид стоит передо мной. Настоящий. Живой.
И говорит, что не знает нас. Что это не его дочь.
Андрей знал? Или тоже верил в его смерть? Или... он лгал? Всё это время?

Мир рушится у меня на глазах. Все воспоминания, мечты, обещания — как битое стекло. Я не знаю, кому верить. Я не знаю, что делать.

— Я ещё зайду. Примерно через час. Ребёнок может проснуться, — сказал Давид. Холодно. Отстранённо. Словно это всё не касается его.

Я не хотела ругаться. Сил не было. Просто кивнула.

Он молча вышел. Не оглянулся.

Миша не задавал вопросов. И за это я была ему бесконечно благодарна.