Глава 8. Что с ним стало?
В обед в палату стремительно вбежала Амелия. Ее глаза были полны тревоги, щеки пылали от бега, а дыхание сбивалось.
— Эмма! Как там Ева?! — спросила она, почти сорвавшись на крик, вцепившись в мою руку.
Я опустила взгляд. Как сказать? Как подобрать слова?
— Ну, как тебе сказать... Ей делали операцию... — начала я, но не успела договорить — Амми ахнула и зажала рот ладонями.
— А как ты узнала, что она в больнице? — спросила я, ошеломлённая.
— Я ведь говорила тебе, что устроилась на работу? Так вот, теперь я работаю здесь, медсестрой. — Она говорила быстро, сбивчиво, — Конечно, у меня ночная смена, но как только я услышала от своих коллег, что Ева поступила, сразу примчалась!
Я лишь молча кивнула. Не в силах говорить. Миша дремал на диване, усталый, измождённый — он не отходил от Евы ни на минуту всю ночь.
Амелия подошла к кровати и осторожно села рядом с Евой. Легонько положила руку ей на ногу, будто хотела передать ей тепло, свою поддержку.
— Что говорил врач?
Эти слова пронзили меня, словно током. Она ведь... ещё не знает.
— Амми... тут такое дело... — я сглотнула, горло пересохло. Никак не могла собраться с мыслями, чтобы произнести правду.
— Это серьёзно? — её голос стал настороженным, почти испуганным.
— Нет, нет... — поспешно отмахнулась я, — У неё просто был аппендицит. Через пару дней выпишут.
Амелия облегчённо выдохнула, прикрывая глаза:
— Слава Богу, что ничего серьёзного... А что же тогда случилось?
— Амелия? — раздался заспанный голос Миши.
— О, ты проснулся? — повернулась к нему она.
Он едва заметно кивнул. В это мгновение у Амелии зазвонил телефон.
— Я сейчас приду. Мне Кирилл звонит, — бросила она и вышла в коридор.
Миша тут же поднялся, и резко, почти шепотом, но с угрозой в голосе сказал:
— Не говори ей ничего.
— Что?
— Не рассказывай ей о Давиде. — теперь его голос был жёстким, губы сжались в тонкую линию. Он ударил кулаком по столику у дивана. Я вздрогнула, испугалась.
— Почему?.. — прошептала я.
Он посмотрел на меня, его глаза пылали:
— Потому что это я — отец Евы!
От крика дрогнули стены. Я отпрянула. На миг всё замерло.
— Мама?.. — тихо, еле слышно позвала Ева.
— Евочка?! — я тут же бросилась к ней, склонилась над её лицом и сдерживая слёзы, улыбнулась. — Всё хорошо, ты проснулась, моя хорошая. Ты молодец. Я тебя так люблю.
— Мама... а что это был за звук? — с тревогой прошептала она.
Я бросила нервный взгляд на Мишу. Тот будто ничего не чувствовал — встал, подошёл к кровати.
— Солнышко, как ты? — спросил он, и вдруг...
— Хорошо, пап... — Ева произнесла это так естественно, так тихо... но эти слова ударили в сердце громом.
Я резко встала. Пошатнулась. Пошла к двери — надо было выйти, перевести дух.
— Я врача позову.
— Нет! — рявкнул Миша и шагнул ко мне. Но прежде чем я успела прикоснуться к ручке — дверь распахнулась. На пороге стоял он.
Давид.
Взгляд холодный, лицо каменное. Он прошёл мимо меня, легко отодвинув плечом, как чужую. Я оцепенела.
— Извините. — коротко бросил он и подошёл к кровати.
— Так... ты очнулась. Это хорошо. — Голос Давида был ровным, врачебно-нейтральным. Он осматривал Еву, ловко и осторожно касаясь её кожи, словно изучал, словно пытался понять.
Я смотрела на них, не в силах отвести глаз. Ева послушно выполняла всё, что он говорил. Мягкие руки, уверенное движение — она доверяла ему, хотя и не понимала, кто он.
Я перевела взгляд на Мишу. Он стоял чуть в стороне, глядя на Давида, как будто хотел его испепелить. Впервые за четыре года я видела его таким. Ни доброты, ни улыбки, ни привычной мягкости. В нём бушевала буря, и она была направлена на меня.
Дверь вновь отворилась. Вбежала Амелия. Увидела, что Ева очнулась, и бросилась к ней.
— Ева, моя хорошая, ты как?..
Но тут Давид повернулся.
— Давид?.. — произнесла Амелия, ошеломлённо.
— Девушка, не мешайте, пожалуйста. Я осматриваю ребёнка.
— Ты что, с ума сошёл?.. — её голос дрожал.
— Я повторяю: отойдите. — Он даже не посмотрел на неё.
Амелия отступила ко мне, глаза в шоке. Склонилась ближе, прошептала мне на ухо:
— Ты почему мне не сказала?..
Я не знала, что ответить. Посмотрела на Мишу — он, кажется, кипел от ярости.
— Ну... — начал Давид, даже не глядя на нас. — С ней всё хорошо. Послезавтра можно выписываться. — И вышел.
Мы с Амелией одновременно посмотрели ему вслед... А потом — друг на друга.