Глава 6. Стекло.
Мир на мгновение остановился. Всё замерло — воздух, время, даже моё дыхание. Я почувствовала, как поднимается волна — горячая, плотная, оглушающая. Ком в горле стал каменным. Голова закружилась, словно кто-то резко дёрнул землю у меня из-под ног.
Он... жив. Стоит прямо передо мной. Немного постаревший, с усталыми, но всё теми же глазами. Давид.
Врач посмотрел на меня. Прямо. В упор. И в его взгляде — тоже узнал. Узнал меня.
На секунду мы просто смотрели друг на друга, как два человека, которым нечего сказать, потому что между ними уже сказано всё. И в то же время — как будто ещё ничего.
Я не чувствовала ни рук, ни ног. Только сердце, которое билось так сильно, что, казалось, его можно было услышать в соседней палате.
Он снял маску.
И прошептал:
— Здравствуйте...
А я сидела, сжимая руку дочери — нашей дочери — и понимала, что ничего не закончено. Ни боль. Ни любовь. Ни вопросы. Ни чувства.
— Привет, — выдохнула я, голос едва не сорвался.
— Ребёнок ещё не пришёл в сознание? — спросил он с ледяным спокойствием. Я быстро покачала головой.
— Сообщите мне, когда очнётся. — И вышел.
Дверь за ним мягко закрылась, а я осталась сидеть, не двигаясь, не дыша. Как будто кто-то вырвал из груди сердце. Почему он так? Как будто мы никогда не любили друг друга... как будто это не его ребёнок... Как будто тех лет вообще не было.
Я ждала Мишу как спасения. Только чтобы уйти. Чтобы узнать. Чтобы понять.
Прошло какое-то время, и Миша наконец вернулся. В одной руке пакет с чем-то поесть, в другой — кофе. Он улыбнулся:
— Я нам завтрак принёс.
Но я просто молча встала и вышла из палаты.
В коридоре больницы воздух показался чужим и тяжелым. Я шла как во сне, пока не подошла к стойке регистрации. Там сидела медсестра — та самая, которая ночью помогала спасти Еву.
— Извините, — прошептала я, чувствуя, как горло снова перехватывает, — вы не подскажете, где кабинет Давида Вильямса?
— Конечно, — улыбнулась она тепло. — Прямо и налево. Первый кабинет, там табличка — входите смело.
Я поблагодарила её кивком и пошла. Эти коридоры... стены... запах антисептика. Всё напоминало мне тот кошмарный месяц в больнице, когда мы с Давидом боролись за жизнь тогдашнего "чуда". Моё сердце колотилось всё сильнее, когда я встала перед его кабинетом. Несколько секунд — вечность.
Я набралась смелости и постучала.
— Войдите, — раздался его голос.
Я медленно открыла дверь.
Внутри всё дышало им.
Он сидел в белом халате за простым, строгим столом, перебирая бумаги. Минимализм — как он любил. Справа коричневый диван, слева шкаф, в углу — раковина. Всё чисто, рационально, как у него в голове.
— Можно? — указала я на диван.
— Конечно, — кивнул он.
— Как там наша дочь? — спросила я, сев.
Он поднял брови.
— Простите, кого?
— В смысле? — замерла я.
— Ваша дочь в порядке, — ответил он холодно, откинувшись на спинку стула.
— Только моя? — переспросила я, сжимая подлокотник.
— Ну, у неё ведь есть отец, не так ли? — равнодушно качнул он головой.
— Что с тобой происходит?.. — голос мой дрожал. — Как ты можешь...
— Не понимаю, о чём речь, — спокойно сказал он, снова уткнувшись в бумаги.
— Давид...
— Вильямс. Давид Вильямс, — резко поправил он.
Я сглотнула.
— Ой, конечно... извините... Давид Вильямс. Вы меня помните?
— Девушка, с вами всё хорошо?
— Давид... — слёзы подступили к глазам, предательски горячие, нестерпимые.
— Вильямс, — снова поправил он.
— Давид Вильямс... ты правда не помнишь меня?..
Он поднял на меня безразличный взгляд.
— Я впервые вас вижу, девушка. Если это всё — мне нужно работать.
Я кивнула, встала.
— И да, — добавил он, не глядя, — я потом зайду к вашей дочери.
Я не ответила. Просто вышла.
Дверь за мной закрылась, и в этот момент я почувствовала, как внутри всё разлетается на осколки. Слёзы текли по щекам, сжимая горло и грудь. Сердце колотилось в истерике, как будто пыталось вырваться — сбежать от боли, которую я не могла вынести.
Он не помнит меня.
Или делает вид.
Или... убил в себе то, что было нами.
Но я помню. Каждую ночь. Каждый шёпот. Его руки. Его глаза. И... нашу дочь.