Глава 5. Это не правда...
Операция длилась примерно час, но казалось — целую вечность. Всё это время я не могла ни дышать, ни думать. Я сидела, вцепившись в край дивана, словно в него впитывалась моя боль. Когда наконец врач вышел и сказал, что всё прошло успешно, я не сразу поняла смысл его слов. Они дошли до меня, как сквозь вату. Аппендицит, — коротко, сухо. И добавил: "Вы успели вовремя."
За этот час я как будто постарела на десяток лет. Мне кажется, если бы я посмотрела в зеркало, то увидела бы седую прядь в волосах. Всё во мне выгорело — тревога, страх, ожидание, и только пустота осталась. Но сейчас всё хорошо. По-настоящему хорошо.
Сейчас утро. Сквозь окно в палату льётся мягкий, тёплый свет. Медленно встаёт солнце, разгоняя серые тени ночи, и я сижу рядом с её кроватью, тихо, чтобы не разбудить. Моя девочка спит. Лицо бледное, но спокойное, дыхание ровное. Я слежу за каждой её вдохом, будто каждый вдох — доказательство того, что она здесь. Жива. Со мной.
Я глажу её по тонким пальчикам, аккуратно, чтобы не потревожить капельницу. Её кожа теплая. Рядом на тумбочке плюшевая игрушка, которую я принесла из дома. Её любимый зайка, уже немного потрёпанный, но всегда рядом.
Я смотрю на неё и не могу сдержать слёзы. Но теперь это другие слёзы — слёзы облегчения, нежности, бесконечной любви. Моё сердце всё ещё сжимается, но уже от счастья. Моя малышка пережила это. Мы пережили это.
Я наклоняюсь, целую её в лоб и шепчу:
— Спасибо тебе, родная, что осталась со мной. Я так тебя люблю...
Миша сидит рядом, не отводя взгляда от Евы. Он здесь. Он рядом. Его присутствие — тихое, надёжное, как тёплый плед, который набрасывают на плечи, когда ты совсем замёрз. Он старается быть сильным, быть опорой, и я это вижу, чувствую... и ценю. Но в то же время, с каждой минутой внутри меня растёт пустота.
Как же я хочу, чтобы рядом был он... Давид.
Как я мечтала, чтобы именно он держал сейчас мою руку, гладил пальцы Евы, чтобы его глаза — родные, близкие, до боли знакомые — смотрели на нашу дочь, такой же мягкой, растерянной нежностью. Я бы отдала всё, чтобы он мог быть здесь. Чтобы мы могли пройти через это вместе.
Я вспоминаю, как он смеялся, как умел одной фразой снять с меня любое напряжение. Как его взгляд говорил больше, чем тысяча слов. Его больше нет. Но он всё ещё жив во мне. В воспоминаниях, в боли, в этой невыносимой тоске.
Миша... Он не виноват. Он старается. Он заботится. Он правильный. Надёжный. Спокойный. Он даже может быть хорошим отцом для Евы. Хорошим мужем — на бумаге. Но... он мне никто. Совсем. Печать в паспорте ничего не значит, когда в сердце пусто.
А Давид... Давид — это рана, что никогда не заживает. Это любовь, что осталась навсегда. И сейчас, когда страх за нашу дочь сковал мне грудь, я как никогда остро чувствую, что проживаю это не с тем человеком. Не с тем, кто был моей душой.
Я отвожу взгляд, прячу лицо в ладонях. Слёзы снова катятся по щекам. Не только от страха и облегчения, но и от невозможности вернуть время. Вернуть его. Вернуть себя ту, рядом с ним
— Я сейчас приду, — вырвал меня из потока мыслей голос Миши.
Я подняла на него взгляд, чуть растерянный.
— Ты куда? — спросила тихо.
— Воды попить. Тебе что-нибудь взять? — его голос был заботливым, почти ласковым.
Я молча покачала головой. Нет, ничего не нужно.
Он задержался на секунду, будто ждал, что я передумаю, потом медленно поднялся с кресла и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, оставив после себя глухую тишину.
Я наклонилась над Евой, осторожно поцеловала её в тонкую, ещё прохладную ладошку.
— Моя сильная девочка... — прошептала я почти беззвучно, чтобы не потревожить её сон.
И вдруг — скрип двери.
Я обернулась — и в тот миг моё сердце разлетелось на сотни, тысячи крошечных осколков. Вошёл врач. Тот самый, что проводил операцию. Белый халат, медицинская маска, и... глаза. Глаза, которые я не могла забыть, даже если бы пыталась всю жизнь.
Это был он.
Не может быть...