Глава 4. Девочка моя...
Мы вбежали в приёмное отделение больницы, сбивая с ног потоки воздуха, как будто сами были бурей. Миша нёс Еву на руках — она вся съёжилась от боли, её лицо бледное, мокрое от слёз. Я мчалась позади, едва поспевая, сердце гремело в груди, как набат. Руки дрожали так, будто отнимались, дыхание было рваным, и внутри всё сжималось от страха.
— Пожалуйста! — закричал Миша к регистратуре, — Помогите, у неё сильная боль в животе!
Ева всхлипывала у него на руках, почти кричала:
— Очень... больно... мама, папа... больно...
Я сжала кулаки, чтобы хоть как-то остановить дрожь. В голове звенела паника: Что с ней? Почему так внезапно?
Медсестра бросилась к нам, перекликнулась с доктором. Нас повели вглубь, в сторону приёмной палаты, свет ламп был слишком ярким, стерильный запах больницы щипал нос, а я всё не могла отпустить из головы, как беззащитно выглядела моя малышка на руках у Миши — словно маленькая птичка, сломанная бурей.
Доктор что-то громко крикнул — я уловила только отдельные слова: «срочная операция», «немедленно в операционную». И в этот момент холод прошёл по всему моему телу, словно кто-то вылил внутрь ведро льда.
Еву уже укладывали на каталку, и тут же, не теряя ни секунды, повезли по длинному коридору, где табличка с надписью «Операционное отделение» казалась страшным приговором. Мы с Мишей хотели пойти за ними, но нам резко сказали:
— Останьтесь здесь. Дальше нельзя. Подождите.
Я осталась стоять в коридоре, но ноги вдруг словно подкосились. Всё вокруг поплыло, и в груди стало тесно, как будто воздуха стало вдвое меньше.
Всё это слишком знакомо. Те же стерильные стены. Тот же серый, скрипящий диван. Те же ожидание и страх. Я вспомнила, как сидела здесь, когда Давид попал в больницу после аварии... И с этой мыслью меня захлестнула паника, как тогда.
Я медленно опустилась на диван, как будто боялась разбудить в себе боль. Миша сел рядом, молча обнял, прижимая к себе, как будто этим мог защитить.
Но я не могла. Я отстранилась. Его прикосновение сейчас — чужое, невыносимое. Я не хочу, чтобы он меня трогал. Я просто хочу побыть одна. Мне нужно пространство, нужно дышать. Нужно хоть как-то удержаться на плаву, пока моя девочка где-то за стеной, в чужих руках, между жизнью и...
Миша молчит. Я чувствую его взгляд, напряжённый, полный тревоги, но не смотрю на него. Я словно окаменела, всматриваясь в закрытую дверь, за которой осталась Ева. Где-то там — в холодной, ярко освещённой операционной — мою маленькую девочку сейчас режут скальпелем. И я ничего не могу сделать. Ни защитить, ни унять её боль, ни даже просто быть рядом и держать за руку.
Слёзы начали течь сами по себе — бесшумно, горячими каплями по щекам. Я не вытираю их. Пусть текут. Это единственное, что сейчас по-настоящему моё.
— Она сильная, — шепчет Миша. — Слышишь? Всё будет хорошо.
Но его слова отскакивают от меня, как капли дождя от стекла. Слова ничего не значат. Их слишком много было в моей жизни — от врачей, от близких, от него самого. Я устала от слов. Я хочу чудо.
Я вспоминаю Еву — как она смеялась утром, как хихикала, забираясь с ногами ко мне на колени, как щурилась от солнца. И теперь — крики, страх, боль. Её лицо, искажённое страданием. Я не готова. Я не готова её потерять.
В груди разрывается тишина, и я почти кричу, но без звука — как будто вся боль сжалась в ком внутри и не даёт выдохнуть. Я сжимаю пальцы в кулаки, ногти впиваются в ладони. Пусть будет больно мне, только бы не ей.
Часы на стене неумолимо тикают. Минуты тянутся, как часы. В голове крутится одно и то же: А если она не проснётся? А если я больше не услышу её голос?
Миша снова тянется ко мне — осторожно, нерешительно.
— Пожалуйста... ты не одна.
Я отворачиваюсь, закрываю лицо руками.
— Просто... не сейчас, Миша. Я не могу. Я правда не могу.
Он откидывается назад и тоже замирает. Молчание давит. Воздух густой, как перед бурей.
А за дверью, за стенами и чужими голосами — моя Ева. Я только и могу — ждать. И молиться. Хоть я давно уже не молилась — но сейчас я прошу всё, что выше нас, только бы не забирали её. Только бы не сейчас. Только бы не мою девочку...