Её глаза цвета неба

Я подхожу к панорамному окну. Отсюда мне виден весь город. Весь Нью-Йорк. Свет в окнах домов. Фонари на улицах.

Я слышу шум позади себя и теперь смотрю на отражения людей в окне. Кто-то смеется над несмешной шуткой своего собеседника, кто-то рассказывает о своих планах на зимние каникулы. Я вижу Николаса и Эвелин. Я вижу Барта. И Паулу.

Отсюда мне было видно все. Как таксист перекрывает дорогу черному лимузины. Я не могу их слышать, но я слышу их. Я слышу крики и ругань водителей, сигналы машин. Я вижу в отражении окна, как Барт и его друзья тайком попивают белое вино. Они загадочно переглядываются, словно этот секрет они принесут через всю жизнь. И я им верю. Такое я бы тоже не забыла.

Мой взгляд падает на белый рояль, который стоит в центре комнаты. В голову лезут воспоминания из детства. Те воспоминания, от которых я бегу с того самого дня. Я полностью оборачиваюсь.

- Нравится? - ко мне подходит Уолт.

- Бёзендорфер или Стейнвей? - спрашиваю я, не смотря на него.

- Стейнвей, - прежде, чем я успеваю спросить, добавляет, - D-274.

Уолт смеется.

- Ты угадала.

Я улыбаюсь и поворачиваюсь к нему.

- У меня был хороший учитель, - я признаю это.

Может, отец из Мартина Уоллеса никакой, но он великолепно играл на рояле и научил этому меня. Он был тем учителем, которого желает каждый, терпеливый и внимательно.

- Ты становиться настоящим экспертом, - произносит Уолт.

Кажется, я понимаю, что интересного Марта нашла в этой плитке. Линии, простые и не замысловатые, идут с разных концов комнаты, пересекаются каждый раз по разному, не доходя до центра комнаты. По мере приближения к точке соединения, они все чаще пересекаются друг с другом, создавая неповторимые узоры. Темные линии на полу, цвета кофе с молоком, очень хорошо выделялись. Но несмотря на это, создается впечатление, будто эти лучи светлее основного фона. Словно они покрыты толстым слоем панциря, и стараются пробиться сквозь него. Некоторые из этих причудливых линий складывались в цветы из райского сада. Они были поразительно похожи на гравюры со шкатулки, которую в тот день держала Марта. Те же линии так же пересекались, создавая удивительные рисунки.

Все было очевидно. Рисунки на полу. Эти линии мог сотворить только один человек, и это был Мартин Уоллес, мой отец.

- Может, сыграешь? - нерешительно предлагает Уолт.

О Боже! Нет, нет, нет. Только не это.

- Да я и не помню как. Давно не играла, сам понимаешь...

- Такое не забывается.

Я слышу смех. Энтони стоит, окруженный людьми, которые смеялись и не отрывали своих глаз от него. Душа компании. В Энтони Маккалоу было что-то притягивающее, как магнит. Услышав однажды его смех, его голос люди уже не могли перестать думать о нем. Эти качества всегда невыразимо контрастировали с едва заметной улыбкой Смита и его глазами, которых люди, как правило, сторонились.

Смех, заполняющий комнату начал давить на уши.

- Джина, с тобой все хорошо? Выглядишь не очень...

- Я... Нет, не нужно. Все нормально, - на выдохе произнесла я.

Я разворачиваюсь и иду в направлении противоположном выходу. Завернув за угол, я натыкаюсь на винтовую лестницу. Все в этом доме было белое, от пола до потолка, даже рамки картин и фотографий были белые. Лестнице было отведено небольшое место, лишь белый прямоугольник пола, но она умудрялась закручиваться до самого второго этажа. Она была настолько белой, что я боялась ступить на нее. По обеим сторонам ее окружали перила, украшенные серебристыми лилиями с золотистыми листьями. Сквозь окно, невзирая на непогоду, пробирается лунный свет, разливая на лестнице отраженный от цветов необыкновенный свет.

Я знаю этот дом, хотя ни разу здесь не была. Еще когда мы жили в Элленсбурге, еще когда была жива мама, я часто ездила с отцом на его работу. Архитектура была тем, в чем он с легкостью преуспел, мама очень гордилась им. Меня всегда поражало, с какой любовью он относился к работе. Она не принуждала его, не связывала по рукам и ногам. Она давала ему воздух. "Надо найти такую работу, чтобы она доставляла тебе удовольствие. Тогда и результат твоей работы будет идеальным", - говорил он.

В один из таких дней перед нами стоял величественный дом в стиле рококо (не спрашивайте меня, откуда я это знаю). Мне было тогда лет девять, и я смеялась над "ро-ко-ко-ко...ко!", шуткой собственного сочинения и понятной только мне.

Отец оглядел пышно оформленный интерьер и произнес:

- Знаешь, Вирджиния, это все-таки правда, - он снова окинул взглядом все вокруг, - наши дома - это отражение наших душ. Не офисы, не кабинеты, не библиотеки, а именно дома.

Тогда мне было девять, сейчас - шестнадцать. Но я по-прежнему верю его словам. Но тут же задаюсь другим вопросом: а стоит ли?

Я прохожу по второму этажу. Из-за отсутствия света мне не видно цвета стен и прочих деталей. Я дохожу до французских дверей и распахиваю их. Я оказываюсь на балконе, подо мной открывается город, как на ладони. Именно его я и искала. Я вдыхаю воздух, он не такой чистый, как в Вашингтоне, но за эти несколько месяцев, что я живу здесь, я уже привыкла. На этот раз мне действительно слышны все звуки города.

- Не знал, что ты играешь.

Я оборачиваюсь и вижу Энтони.

- Не понимаю, о чем ты, - пожимаю я плечами.

- Я случайно подслушал твой разговор с Уолтом...

Нет, этого не может быть. Он стоял далеко от нас, нам был слышен лишь его смех, да и то только потому, что он был слишком громким. Он не мог нас слышать.

- Пойдем к нам, - предлагает Энтони, кивая в сторону главного зала.

Я смотрю на него. У него были поразительно серые глаза. Но в нем, помимо глаз, помимо его открытой души, было что-то непривычное. Оно заставляло мою кровь бежать быстрее, а сердце гулко стучать в груди, грозя разорвать грудную клетку. Это была не свойственная мне реакция на других людей.

Пойти к остальным? Но зачем?

- Ау, Вирджиния, - из своих мыслей меня вырывает голос Энтони.

- Зачем мне идти к вам?

- Чтобы общаться.

- О чем мне говорить с вами, и тем более с Паулой.

- Ах вот в чем дело... - присвистывает он. - Что же... Я не могу выгнать ее из нашей компании...

- И не нужно, - перебиваю его.

- ...Однако, - продолжал он, посмотрев на меня, - ради тебя я бы и не это сделал.

- Не стоит, - отвечаю я.

- Уверена? - Энтони подходит ближе ко мне.

- Да, уверена.

Он разочарованно вздыхает.

- Ну... Ладно, - говорит он, - я пойду. Не буду нарушать твое личное пространство. Видимо, тебе сейчас лучше побыть одной.

Энтони разворачивается, но сделав всего шаг от меня, тут же снова поворачивается обратно.

- Люди, для которых музыка это почти что смысл жизни, не смотрят с ярым вожделением на инструменты. Они будто дышат только ради них. Я знаю это.

Энтони, милый Энтони, как был не прав ты тогда! Музыка для нас это целые истории, написанные языком нот. Я провожу рукой по мягкой земле. Все только начинается, но уже успело кончиться.

Он разворачивается и уходит, не дождавшись от меня ответа. Но больше не смотрит на меня.