Пока душа поёт

Есть в Дели особая тишина, она перед грозой. Дневная, душная, будто воздух становится вязким, и даже мысли начинают течь медленнее и постоянно путаются. Начало августа всегда приходит с ощущением обещания дождя. Но в этот раз с угрозой.

Я сегодня проснулся рано. Сердце после отдыха, билось быстрее, чем должно, и дыхание было чуть сбивчивым. Я смотрел в окно и наблюдал, как над Васант-Вихаром собираются тучи. Они медленно наползали друг на друга, как мои тяжёлые мысли, от которых невозможно отмахнуться еще с ночи.

Помолвка должна была состояться через две недели. Я сел на кровати и провёл рукой по лицу. Простыни были прохладными, но тело горячим. Я и не спал толком. Не могу вспомнить, когда в последний раз ощущал сон без того, чтобы внутри что-то не тревожило.

В доме уже говорили об этом спокойно, как о решённом деле. Мама и тетя Арья обсуждали ткани и украшения, а отец говорил о датах, гостях, священнике. Даже слуги уже знали. Все знали обо всем, кроме одного — как именно я собираюсь в этом жить. Но отец ни в чем не сомневался, только бабушка понимала, что в этом вопросе я сам себе не верил.

Я сидел почти неподвижно, уставившись в никуда. Внизу хлопнула дверь и тело сразу дрогнуло. Послышался голос мамы и зазвенела посуда. Дом просыпался, и вместе с ним оживала та роль, которую мне предстояло играть, видимо, уже до конца дней.

«Попробуй быть нормальным. Ничего не изменишь», — сказал я себе в мыслях. Это была самая унизительная фраза, но до боли подлинная.

За завтраком всё всегда выглядело правильно. И от этого хотелось выть.

— Проходи в комнату. Садись за стол, Каран, уже все готово,— улыбнулась мама, когда я спустился в холл.

Она выглядела оживлённой, воодушевленной предстоящим. Я знал, что ночами мама пыталась отогнать все тревоги, попытаться уговорить себя тем, что все идет только в лучшую сторону. Только это была ложь. И она это знала, но тоже продолжала играть роль, как и все в этом доме.

— Пандит подтвердил дату, — сказал отец, не глядя на меня, когда я вошел. — Через две недели. Сначала официальное объявление. Потом подготовка к свадьбе.

А я почувствовал, как внутри снова начинает сгущаться тревога, руки сами по себе слегка дрогнули. Я сделал вид, что со мной ничего не произошло, после его слов, и сел за стол.

— Это благоприятный период, — добавил отец. — Не стоит идти против времени.

Я молча кивнул, соглашаясь в ответ, и придвинул к себе стакан с масала-чаем.

— Нужно будет отправить приглашения родственникам из Джайпура заранее, — сказала мама, аккуратно разрезая папайю. — Для них всегда необходимо особое внимание.

— И из Лакхнау, — добавила тётя Арья, подвигая к себе тали с алупаратой. Потом оторвала кусочек, обмакнула в йогурт и, не поднимая глаз, продолжила. — Малхотры уважаемая семья. Мы не можем сделать скромно.

Отец перевернул страницу утренней  газеты и фыркнул:
— Скромно никто и не планировал, Арья. Не надумывай.

— Каран, — вдруг мама посмотрела на меня мягко. — Ты завтра свободен после обеда? Нужно будет поехать посмотреть площадку для официального объявления.

Я отложил чашку с чаем и сказал:
— Да, конечно.

— Мадху будет счастлива, — сказала мама улыбаясь. — Ее мать вчера звонила. Голос был... такой радостный.

Голос ее мамы... и самой Мадху. Я представил её лицо. Как она улыбается, как поправляет волосы за ухо, когда смущается. Как смотрит так открыто и доверчиво, и главное... с надеждой. И в груди стало тяжело. Потому что она не заслуживала ни секунды сомнения. И против её доброты и невинности я был бессилен, потому что проблема была не в ней. Проблема была во мне.

После завтрака я вышел во двор. Августовский воздух уже начинал нагреваться. На плитке оставались влажные пятна от утреннего полива. Жасмин у стены дома пах слишком сильно, запах навязчиво бил в нос.

Я сел на скамью на веранде. Всё уже было решено. Обсуждались лишь нюансы, но не само решение. Помолвка была логичным продолжением моей жизни, продолжением фамилии, договорённостей, которые существовали ещё до моего рождения. Я знал это всегда. Но знать — не значит принимать.

Внутри меня не было ярого протеста, не было и внешнего крика. Было другое. Более тянущее и отвратительное ощущение, что меня аккуратно ставят, словно фигуру на шахматную доску, мной управляют. И я отлично подхожу на эту роль, слишком удобен, ибо никогда не смог бы сказать: «нет».

Самое страшное, что я понимал, что именно так смогу прожить эту жизнь: жениться, быть вежливым, исполнять обязанности, повиноваться старшим. Могу даже научиться имитировать тепло. Я слишком дисциплинирован, чтобы разрушить всё. И это до жути меня пугало, и от такого ощущения сразу становилось еще более тошно, даже физически.

Я снова попробовал представить своё будущее, что делал почти ежедневно, но всегда безуспешно: большой дом, жена, дети и улыбки за ужином с родителями. Гордость моего отца. Довольная мама, которая обожает внуков. Вся эта социальная правильность... картина была идеальной. И в ней не было меня.

Я представил, как Мадху кладёт руку на мою. Смотрит и ждёт ответа. И внутри меня пожирающая пустота, а на лице фальшивая улыбка. Это даже не отвращение, а просто ничего. И это было гораздо хуже, потому что это была ложь, прикрытая шелком.

Я настолько сильно погрузился в раздумья, что вдруг вздрогнул, когда услышал громкое:
— Каран!

Голос Према разорвал тишину. Я резко повернул голову в сторону забора. Он появился у ворот, помахав рукой, сидя на мотоцикле.

— Ты живой или уже превратился в идеального супруга? — крикнул он.

Я невольно улыбнулся и крикнул в ответ:
— Нет, Прем. Все нормально, заходи.

— Нет уж, поехали, — возразил он, подъезжая ближе. — Ты сейчас задохнёшься тут. Я вижу, какой ты поникший.

— Куда? — спросил я, подходя к воротам.

— Куда-нибудь. Но не к тебе домой точно, — хохотнул Прем.

Я колебался секунду, но потом махнув рукой, сел за ним на сидение. Иногда спасение — это не решение. Это просто отсрочка. И мне это было нужно.

Мы ехали без цели. Просто катались по городу. Сегодня дорога сама решит, куда нас привести. Ветер бил в лицо, пыль поднималась из-под колёс. И вокруг сплошной шум от гудков рикш и потока автомобилей.

— Эй, бхай, ты в порядке там? — мельком бросил взгляд Прем назад, откидывая визор мотошлема.

— Да, — ответил я автоматически.

Он хмыкнул:
— Ты не умеешь врать, Каран.

Я промолчал и усмехнулся самому себе от абсурдности. Мы свернули не туда, куда обычно ездили. Улицы стали уже, асфальт похуже, дома теснее и людей больше. Здесь больше суеты и диссонанса.

— Куда мы приехали? — спросил я, смотря по сторонам.

— Расслабься, принц, — ответил Прем со смешком. — Иногда полезно посмотреть на жизнь без глянца.

Только когда мы въехали глубже, я понял — это район Говиндпури. Я редко бывал здесь. Это бедный район. Он славился  по слухам теснотой, спутанными проводами над головой и историями о жестких драках по вечерам. Говорят, здесь всё продается гораздо дешевле — и еда, и работа, и человеческое достоинство. Запахи сразу ударили в нос: специи, старое масло для жарки, пыль, канализация, дым. Дети бегали босиком, женщины торговались у придорожных прилавков. И всё это показалось странным на контрасте с моей жизнью, будто более по-настоящему.

— Пойдём, — сказал Прем, скидывая мотоциклетный шлем. — Я знаю тут одну точку. Там неплохая уличная еда.

Я двинулся за ним, но держался чуть в стороне, не желая слишком выделяться. Я посмотрел по сторонам, и тогда заметил парня. Он стоял около уличной стойки и продавал пани-пури и что-то другое. Около прилавка собралась небольшая очередь, и он ловко справлялся с заказами. Он выделялся. Волосы длиннее, чем принято, и лицо не грубое, почти нет маскулинности. Но... он отличался, будто совсем не внешностью и не бедностью, как будто чем-то внутренним. В нём не было той привычной жесткости, которая появляется у мужчин, выросших в борьбе. В движениях было что-то осторожное, и плавное, будто молитвенное.

Пока я стоял поодаль и думал, Прем уже очутился около его стойки.

— Бхай, сделай две порции пани пури, — сказал он легко. И его громкий голос быстро вывел меня из раздумий. Парень молча кивнул и быстро принялся за работу.

Он мельком взглянул на меня, замечая, что я смотрел на него дольше, чем нужно. Но все же, наши взгляды пересеклись на секунду. И что-то внутри меня дёрнулось резко.

— Эй! — хлопнул меня по плечу Прем. — Ты чего там завис?

— Жду тебя, — ответил я слишком сухо.

Он подошёл и протянул мне одну порцию пани пури:
— На, попробуй.

Я взял и сразу съел один шарик из теста.

— Нормальный парень, — сказал Прем, оглядываясь. — Работает как машина, буду у него брать теперь тоже еду.

Я кивнул в ответ, но внутри было по-прежнему неспокойно. Я не понял почему. Он просто торговец, просто ещё один человек в этом хаосе, но меня это задело, и я вообще не хотел задумываться чем именно.

— Ты сегодня странный, — сказал Прем, когда мы снова сели на мотоцикл.

— Я всегда странный, — буркнул я.

— Нет. Сегодня по-особенному, — усмехнулся он и завел мотоцикл. Мы двинулись обратно к моему дому.

— Ты боишься что ли, Каран? — спросил он вдруг, не оборачиваясь. Я сделал вид, что не услышал.

— Помолвка — это же не конец света, бхай, — добавил он. — Все ведь женятся.

Его слова снова резанули по живому, но я не ответил на это.

— Ты когда-нибудь хотел быть... другим? — спросил я неожиданно даже для себя, когда мы подъезжали к дому.

— В смысле? — он рассмеялся, не вдумываясь в суть сказанного мной. — Я и так лучшая версия себя.

Я улыбнулся. Конечно, не все ведь живут с таким страхом внутри и вечными колебаниями. За это мне и нравилась дружба с Премом.

Вечером, когда я зашел в дом, меня сразу накрыло гнетущими воспоминания, которые отражались будто вспышками. Резко и неожиданно мелькнула сцена: Лондон, студенческий кампус. Осень. Влажный и холодный воздух. Вечерний свет на кирпичных стенах. Смех, кофе на двоих. Плавная музыка из открытых окон. И он.

Я никогда не произносил это вслух. И все то время, проведенное в Лондоне, пытался забыть. И мне казалось, что это удалось сделать. Но сегодня это снова вернулось, но будто с обновленными ощущениями. Чувство, которое пришло без разрешения.

Это был мой знакомый из университета. Мы часто проводили с ним время. Я помню, как он улыбался, как касался моего плеча, будто невзначай. Вечерами мы спорили о книгах, о философии. И однажды его рука задержалась на моей дольше, чем положено. И тогда у меня перехватило дыхание. Я испугался самого себя и ушёл первым. Сделал вид, что это просто фаза, просто дружеский жест, а я слишком впечатлительный. И все это пройдет.

Я не признал это, но понял одно, о чем мне непозволительно было даже думать, не то что произнести. Я гей. Слово, которое могло разрушить всё. И теперь помолвка...

Я заперся у себя в спальне, потом сел на кровать, устало закрывая лицо рукой. Меня сильно затрясло. Это не стыд, это снова вернулся страх. Я могу играть роль сына, могу играть роль жениха. Но мужа? Мужчину, который будет смотреть на любящую его женщину и заставлять себя чувствовать то, чего нет?

Я долго не мог сидеть на одном месте смирно, и не выдержав, встал и подошёл к окну, отпирая его настежь. Город шумел, прибывая в нескончаемом хаосе. И между нами не было разницы, кроме толщины прозрачной преграды. Небо тяжёлое, почти синевато-свинцовое, серые облака будто висят низко, воздух пахнет сухой пылью. Дождь ещё не начался, было лишь обещание и предчувствие, смешанное с желанием. Это дало бы нам всем хоть не надолго освободиться.

Я смотрел вниз, на дорогу, где проезжали машины, оставляя за собой тонкую пленку света. Кто-то кричал вдалеке что-то неразборчивое, а где-то кто-то, вероятно, уже целовал ту, кого ему позволили любить. И в этом мире не было места для меня настоящего.

Странно то, что я столько лет боялся назвать это вслух, будто само слово могло вспороть мне грудную клетку. Я бежал от себя в Лондон, потом обратно в Индию, в долг и традицию. Я убеждал себя, что это всё — случайность, ошибка, временное помутнение. Что мужчины иногда чувствуют странное притяжение, и это совсем ничего не значит. Но... это значило больше, чем думалось многим.

Я понял это еще тогда в Лондоне. Знал, когда сердце застучало, как сумасшедшее. Я все это понял давно... и оступил, как и сейчас. Потому что проще было вернуться домой и снова занять роль удобного сына, чем признать, что я никогда не смогу стать тем, кем меня хотят видеть. Сейчас же страх был иным. Это не паника. Все было слишком тихо и еще изощреннее внешне. И я ждал, когда смогу подписать собственный приговор.

Светлая девушка Мадху, которая греет себя надеждой. И я — человек, который не сможет ей никогда ответить взаимностью. И самое отвратительное, это то, что я больше не могу притворяться, что не знаю, какой я. Наверное, об этом говорила мне бабушка... но это ведь тогда тоже была не любовь. И сегодня, когда я увидел того парня, что-то внутри отдалось теплом, пробудило давно забытые чувства и дало начало движения внутри. Я больше ни в чем не был уверен, но знаю, что снова попытаюсь забыть.

Я опёрся лбом о стекло и оно немного запотело от дыхания. На секунду мир стал размытым, как старая фотография, которую окунули в воду, решив стереть память. Где-то вдали глухо ударил гром. Может, и небо тоже сомневалось. Сейчас будто все, как знамение. Первая капля упала на подоконник, затем вторая, потом ещё. Я не отходил от окна,  смотрел, как мокнет город, которому позволили свободно вздохнуть хоть на одну ночь. Наблюдал, как тёмные пятна расползаются по асфальту и люди ускоряют шаг, и кто-то забегает под навес.

Но все же... иногда дождь не спасает. Он лишь делает правду более явной. Я стоял, опираясь на подоконник, и понимал лишь одно: самое страшное — это не осознание. Самое страшное — жизнь, в которой ты знаешь правду и всё равно выбираешь ложь.

А дождь усиливался. Сегодня будто никто неравнодушен.

Впервые за долгое время я не знал, чего боюсь больше — признаться или промолчать. Потому что что-то одно может подарить освобождение, либо убить навсегда.