Пока душа поёт

Ожидание — самое тяжёлое состояние. Нет ни приказов, ни уговоров, и каждый предмет будто затаился, даже моя тень. Все ждало чего-то, как приговора. Дом впитывал это напряженное молчание: в звонке, который вот-вот раздастся, в свете ламп, повернутых к двери, в моём «да», которое однажды уже сказано, но ещё не прожито.

Я шел по коридору медленно, касаясь пальцами прохладной стены, и ловил странную мысль: «иногда судьба не рушит человека с криком, а укутывает его в безупречные декорации и ждёт момента... задохнётся он или научится дышать сквозь шелк». Я мог. В этом и была проблема.

Из гостиной тянулся баритон отца, мамин смех, а тетя уже считала число гостей: «двадцать со стороны Малхотра, тридцать пять наших, плюс деловые...».

Я остановился в проеме. Сейчас самый громкий звук — это собственное молчание, особенно если умеешь доводить его до совершенства. Они обсуждали помолвку так, будто я уже полноценно стал объектом их власти. Отец водил пальцем по схеме банкетного зала на планшете, расставляя фигуры с хладнокровием шахматиста:

— Так... здесь сцена, здесь объявление. Тут посадим семью Малхотра, а тут... нас.

Мама перебирала шёлк, ткань для сари шуршала в ее руках, а вплетенные серебряные нити, сияли в свете утренних лучей солнца. Тетя, не отрывая взгляда от ткани, произнесла:

— Бхабхи, персиковый бледнит. Мадху нужна теплее гамма, она ведь не фарфоровая...

— А ты сама какое сари выбрала, Арья? — хмыкнула мама и улыбнулась.

— Я? — задумалась тетя. — Столько выбора... думаю, что надену синее.

— Неплохой выбор, — сказала мама. — А вот, для Мадху... думаю, выберу, все же, светло-зеленое.

Я смотрел, как отмеряют сантиметры счастья, и вдруг подумал: никто ведь не спрашивает ткань, хочет ли она быть одеянием. И я стоял послушно, удивляясь, с какой лёгкостью меня уже вшивают в чужой крой.

— Каран, доброго утра...— отец поднял голову медленно, поворачиваясь в сторону дверного проема. — Ты слушаешь или только делаешь вид?

— Слушаю,  — ответил я, едва встрепенувшись, отвлекаясь от мыслей.

— Подойди сюда, выберем зал, — подозвал он меня жестом, и потом указал пальцем на планшет со схемами планировки. — У нас несколько вариантов на рассмотрении. Какой бы ты хотел?

В мыслях сразу вспыхнуло честное:«никакой», но слово прогорело, не дорвавшись до губ. Я наклонился, провел пальцем по ближайшему прямоугольнику, и тихо произнёс:

— Пусть будет этот. Первый.

Отец сразу кратко кивнул. Еще одно решение вместе было принято. С  квадратом на плане так и застыла моя будущая клетка.

Сегодня было беспокойно дома. Начался хаос перед помолвкой. Слуги таскали коробки с осторожностью, но блюда внутри всё-таки звенели. Через парадный вход заносили образцы остальной посуды: белый костяной фарфор с тонкой золотой каймой. Его ставили на длинный стол в гостиной, рядом с серебряными подносами, укрытыми мягкой тканью, дабы не оставить отпечатков. Кто-то проверял, ровно ли лежат новые скатерти, кто-то считал тканевые салфетки. Тётя Арья стояла у входа, скрестив руки, и контролировала, куда поставить очередную коробку. Запах свежих цветов смешивался с полировкой для дерева и с лёгким ароматом ладана из комнаты бабушки. Мамин голос на лестничной зазвучал мягко:

— Да-да, непременно... всё будет очень скромно, — говорила она, улыбаясь. И со смехом чуть выше естественного регистра, это тот самый тон вежливой маски.

Я направился в холл, звук мрамора гулко отозвался внутрь, и этот импульс оказался до боли мерзким. Эта густая тягучесть, от которой дрожат колени, хотя снаружи ты стоишь как влитой. Мне стало ясно давно, что меня пугает не сама идея брака и не праздничного шелка. Пугает именно то, что я слишком спешно принял согласие. Навесил на себя привычную маску так, что даже молниеносная мысль о бегстве кажется теперь лишней. Скандал ведь громок и чист: там все по-честному... треск, крик, разбитая посуда. А я выбрал куда опаснее — беззвучную покорность, которая медленно, но верно цементирует внутри пустоту.

Я вошел в свою комнату, и как только переступил порог, на мой телефон раздался звонок. Это... Мадху.

— Слушаю, — ответил на звонок я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Каран... ты занят? — спросила она осторожно, выдержав паузу.

— Свободен, Мадху. Говори, — ответил я, чувствуя неладное. В ее интонации улавливалось сильное волнение.

Мадху замолчала, и я услышал её тяжелый вздох. Затем, она тихо произнесла:
— Мне немного... не по себе, Каран.

Я оперся о перила, и склонил голову. Я все понимал, но мог спросить только:
— Почему?

— Всё идет так быстро. Все говорят, что это правильно. Что мы подходим друг другу. Что всё...  — вдруг она запнулась на полуслове. — Но я надеюсь, что... со временем у нас с тобой все будет хорошо. Правда ведь?

Вот оно — молчаливое, но безошибочно понятное. Это была слепая надежда. Она верила в меня. В мою способность однажды почувствовать то, чего нет и не будет, но Мадху ничего не знала...

Я посмотрел на облака над головой, и солнце пробилось сквозь них редкими, мерцающими пятнами.

— Все будет хорошо, Мадху, — сказал я, и зашел в комнату.

— Обещаешь? — вдруг спросила она.

— Обещаю, — выдыхая, солгал я.

— Прости, я просто перенервничала. Но я верю тебе, Каран... — сказала Мадху, вздохнув. — Ты сам в порядке? Родители не наседают?

Я не ответил сразу, потому что в этот момент понимал, что надежда и вера тяжелее любой вины. Обвинение легче пережить, его можно отбить, выйти чистым, даже если это больно. Доверие — или священно носить на руках, или уронить камнем на сердце.

— Я... да, в порядке. Спасибо, — всё, что я сумел выдавить из себя.

Мы обменялись дежурным «хорошего дня», положили трубки, и сад за окном мгновенно наполнился стрекотом цикад, будто кто-то незримый поднял завесу летней тишины. Я остался около выхода на балкон, чувствуя, как пульс громко стучит в висках, и подумал: «есть такие фразы, после которых тишина звучит громче любого крика». Это было сейчас.

Когда я спустился к обеду, обсуждение стало громче. На столе уже стояла миска дал, тёмная от гхи, тарелка палак панир, горячие роти в льняной салфетке и серебряная чаша с рисом.

— Нужно добавить больше цветов у входа, — сказала тетя, садясь за стол.

— И фотографа хорошего, — добавила мама, разливая дал в пиалы. — Не дешевого.

Отец кивнул и взял роти с тали:
— Правильно, Шанти. Это вопрос репутации.

«Репутация...» — усмехнулся про себя я.
Я идеально вписывался в контур их идеально выстроенной ниши. Нет лишнего движения, ни протеста. И самое отвратительное, что я понимал, что способен прожить эту жизнь вот так молча... до конца. Могу стать примерным мужем, могу даже поверить, что все так и должно быть. Я слишком труслив, чтобы разрушить ожидания семьи. И от этого меня начинало тошнить с каждым днем все больше.

Высоко над головой облака неторопливо стягивались в плотный свод. Дождь, видно, сегодня не собирался приходить, на улицах по-прежнему стоял вечерний зной. Я выходил на террасу, дабы отвлечься, пока не увидел, как к дому подъезжает очередной автомобиль.

В этот вечер приехал ювелир. Он разместил на столе бархатные футляры, один за другим тихо щёлкнул крышками. Золото вспыхнуло теплым огнем под хрустальной люстрой, а камни сверкнули ледяным светом безмолвных свидетелей.

— Это для официального объявления, — сказала мама, разглядывая украшения в гостиной. — Не слишком вычурно.

— Но и не скромно, — добавила тётя Арья, доставая аккуратно серьги из футляра.

Я сидел на диване и смотрел, как украшения переходят из рук в руки. И меня не отпускало чувство, что я здесь будто абсолютно не на своем месте.

— Каран-сааб, взгляните. Это чистое золото, — ювелир повернулся ко мне и показал кольца в большом футляре. — Какой стиль предпочитаете?

Он разложил передо мной бархат,затем достал кольца из футляра. Первое было тонким, из белого золота, с узкой полосой бриллиантов, холодно ловящих свет. Второе кольцо с темным изумрудом, которое оказалось более массивным.

Я взглянул на кольца, и даже не коснувшись, сказал:
— Подойдет любое.

Ювелир коротко кивнул. Он не был тем человеком, который задает лишние вопросы, ибо знал, что не следовало.

Мама посмотрела на меня и улыбнулась:
— Ты всегда был таким скромным, бета. Мне очень нравится первое кольцо.

Я наигранно улыбнулся ей в ответ и согласно кивнул. Если бы она знала, что внутри меня сейчас твориться... но мама всегда выберет это списать на мнительность, даже если будет знать, что это не так.

— Вижу, вы определись с выбором, мэмсааб, — сказал ювелир.

— Да, мы выбрали, Шарма-джи, — мягко улыбнулась мама в очередной раз. — Мне очень понравился комплект с изумрудом. А для невесты и жениха, вот эти украшения отдельно, — добавила она, указывая на футляр с украшениями.

— Отличный выбор, — кивнул ювелир и захлопнул остальные футляры. Когда он уехал, я понимал, что эта суета еще долго не закончиться.

За ужином мама и тетя продолжили обсуждать церемонию, а отец молча зачерпывал палак панир и клал его на тёплую роти, бабушка была как всегда молчалива, и тоже спокойно ужинала.

— Нужно добавить больше сладостей, — сказала мама тёте. — У их семьи много родственников с детьми.

— И живую музыку обязательно, — кивнула тётя. — Не слишком громко, но чтобы было ощущение праздника.

Отец бегло пролистал список гостей, составленный вручную в толстом кожаном блокноте.

— Есть некоторые люди должны видеть, что мы все делаем достойно, — протянул он.

Я сделал глоток воды и вздохнул:

— Дата помолвки уже окончательно утверждена?

Отец мгновенно поднял на меня взгляд:

— Да. А ты что-то имеешь против?

Я покачал головой:
— Нет.

Я усмехнулся самому себе едва заметно. Это звучало почти комично. Внутри меня было не «против», а «я не могу». Но все же это разные вещи, но я по-прежнему молчал.

***

Эта ночь подкралась почти незаметно, и дом осел в тишину. Слуги растворились в коридорах, мама поднялась наверх, закрыв за собой дверь спальни, тетя скрылась в гостевой комнате, оставив после себя лишь лёгкий запах сандала. А я остался на краю кровати, не желая включать свет, сегодня он слишком бил по глазам.

Город за окном подождал жить привычным хаотичным темпом. Вдалеке коротко взвизгивали клаксоны, перекликались дворовые псы, чей-то громкий смех раздался под окнами. Тишина внутри и неспокойный ритм улицы столкнулись, как две волны, а я сидел между ними, чувствуя, как ночь нагромождает тяжесть и медленно оседает на плечах.

Я закрыл лицо руками, в этот раз позволив себе не сдерживаться. И ощутил то самое до боли утомительное, тупое ощущение, что я заперт в себе самом. Я сразу же вспомнил Говиндпури и того парня, имени которого так и не знал, но в памяти все рано остались его тонкие запястья. Фрагменты того, как он смотрел без вызова, и просто... молчал.

Я не уловил в нем ни тени испуга, и это кольнуло сильней упрека. Пытался убедить себя, будто дело лишь в контрасте и в ошибке восприятия. Но я знал, что это было не так. Это был тот же внезапный толчок, что когда-то настиг меня в Лондоне, внутренний переворот, от которого уже стало невозможно отмахнуться.

Я снова не выдержав, встал, и не думая, направился по коридору к комнате бабушки. Я заметил, что дверь была приоткрыта. Заглянув, увидел, что внутри горела маленькая лампа у алтаря, перед статуэткой Кришны тлела палочка благовония, а сама бабушка сидела на кровати.

В её комнате часто пахнет сандалом и старой бумагой, свет горит тускло и за окном шумят деревья, чьи ветви бьются о стекло, и от этого сразу становится спокойнее. И вот я снова стою в дверях, как мальчишка, которого поймали на чём-то запретном.

— Ты не спишь, дади? — осторожно произнёс я.

Она не подняла взгляд сразу, и продолжила дальше перебирать чётки.

— Если бы я спала, ты бы всё равно пришел, — ответила она спокойно. — Заходи, бета.

Зашел в комнату, прикрыв за собой дверь. И сразу же уселся на ковер около ее кровати, прямо как в детстве.

— Ты не хочешь жениться, да, бета? — спросила дади, посмотрев на меня.

Я печально улыбнулся и сказал:
— Это ты так решила?

— Нет, это твои выразительные глаза так сказали. Они всегда выдают тебя, — ответив, едва улыбнулась бабушка.

— Дади... — произнес тихо я и сразу же замолчал. Слова не шли, в голове была куча тяжелых мыслей. — Иногда человеку приходится делать то, что правильно... — смог выдавить из себя я, после напряженной паузы.

Дади осторожно посмеялась в ответ:
— Правильно для кого?

Я не ответил и устремил взгляд вниз. Бабушка отложила чётки и снова посмотрела на меня, опустив свою ладонь на мое плечо.

— Каран, — произнесла она мягко. — В нашей семье мужчины всегда были довольно храбры. Но ты думаешь, смелость — это идти на войну или зарабатывать деньги? Нет, смелость — это не лгать себе.

Я слушал ее слова и чувствовал, как внутри всё сжимается.

— А если правда разрушит всё? — спросил я.

— Тогда разрушится то, что было построено на лжи, — кивнула бабушка.

Тишина становилось плотной, и по моей спине пробежали мурашки.

— Дади... — робко произнёс я. — А если я не такой, каким должен быть?

Она наклонилась чуть ближе и ровно сказала:
— Бета... человек не обязан быть таким, каким его придумали другие. Бог не делает ошибок. Ошибки делают люди, когда пытаются переписать то, что не в их власти.

Я вздохнул тяжко и посмотрел в окно. Бабушка осторожно коснулась ладонью моей головы, замечая смятение.

— Любовь не появляется по расписанию, бета, — продолжила спокойно она. — Её нельзя назначить, как помолвку и нельзя попросить быть удобной. Если ты будешь жить без любви, то иссохнешь. Ни одна жена не заслуживает мужа с мертвым сердцем.

Я резко поднял голову, уставившись на дади:
— Ты... всё знаешь, да?

Она все еще смотрела прямо, и сразу  ответила:
— Я знаю, что ты боишься, бета. А чего именно, ты скажешь мне сам, когда перестанешь убегать.

Слезы подступили неожиданно сразу же, после ее слов. Я отвернулся, утыкая лицо в сложенные на коленях руки, и дрогнув, произнёс:
— Что мне делать?

Она улыбнулась с немой печалью в глазах и ответила:
— Не торопиться предавать себя. Мир и так достаточно жесток. Не становись для себя ещё одним врагом.

— Дади... если я скажу «нет», то они меня не поймут, — встрепенулся я и посмотрел на бабушку.

— Это так, — пожала она плечами в ответ. — Но когда ты будешь старым, тебе придётся жить не с их непониманием, а с собственной пустотой.

Пауза, а за ней осознание, словно раскат грома. Я промолчал, не мог собрать все мысли воедино, но понял, что она права. Это не для меня. Это не я.

Бабушка опустила взгляд и снова взяла четки в руки:
— И ещё одно, Каран-бета... не путай долг с жертвой. Долг — это забота, а жертва — это когда ты убиваешь себя, чтобы другие чувствовали себя спокойно.

После ее слов, за все это долгое время мне впервые так страшно и легче одновременно, но вместе с этим исчезает трепет. Но я все еще не могу сказать «нет», потому что не имею силы.

Бабушка взглянула на алтарь, собираясь продолжить молитву. А я сейчас понимаю, что больше не могу делать вид, будто не знаю правды. Вдруг она повернулась в мою сторону, устремив взгляд прямо мне в глаза, и с ровным спокойствием произнесла:

— Каран, слушай меня внимательно. В жизни мужчины есть три встречи. Первая — это с именем, что ему дают. Вторая — с долгом, который ему достался. И третья... с человеком, которого ему дала сама судьба, но не объяснила. Ты можешь прожить без первых двух. Но без третьей, ты будешь ходить живым и мёртвым одновременно. Однажды ты увидишь этого человека, и всё вокруг замедлится. Шум станет глухим и люди исчезнут. И ты услышишь своё сердце так ясно, будто оно заговорило вслух.

— Но дади, я... — растерялся я сразу же, поднимаясь с пола.

— Не перебивай, бета, ты лучше послушай, — остановила меня она, касаясь моей руки. — Не спрашивай тогда, когда почувствуешь: «правильно ли это?». Сердце ведь не знает правил. Оно знает только истину. Нужный человек не приходит в золоте и с благословениями. Он может стоять среди пыли, среди тех, кого не замечают. Но если, глядя на него, ты вдруг почувствуешь, что перестал притворяться. Если твои плечи впервые станут лёгкими и ты захочешь быть настоящим, а не правильным, то это значит только одно: это твой человек.

— Дади... — сказал тихо я, стоя в полнейшей растерянности. — Но я не смогу ведь...

Бабушка мягко кивнула и сказала:

— Запомни ещё одно, Каран. Судьба не спрашивает разрешения у семьи. Она ведет твою душу только по ее дороге. И если ты однажды отвернёшься от того, кого послал тебе Бог... то он не обидится. Но, зато, ты будешь помнить это всегда.

— Дади... это же фантастика, — усмехнулся я нервно. — Так бывает только в фильмах.

Голос предал меня, дрогнув. Она ничего не ответила, просто посмотрела и едва заметно закивала. Я отвел взгляд, и в груди стало тесно. Её слова не звучали как абстрактная притча. Они звучали как напоминание того, что уже произошло, даже если я сам себе не хотел в этом признаться.

Перед глазами вдруг вспыхнуло его лицо, и эта пыльная улица, запах масла, смешанный со специями. И тот самый случайный взгляд со странной, необъяснимой тишиной, возникшей внутри меня на мгновение.

Я резко втянул воздух и покачал головой, пытаясь прийти в чувства.

— Это невозможно, — пробормотал я. — Ты говоришь о невозможном, дади...

Бабушка мягко улыбнулась и сказала:
— Невозможное пугает только тех, кто привык жить по разрешению.

Я занервничал, сжимая руки в кулаки:
— Ты хочешь, чтобы я всё разрушил?

— Я хочу, чтобы ты однажды не разрушил себя, бета. Ты сам все понял, — ответила бабушка и снова перевела взгляд на алтарь.

Эти слова ударили сильнее. Я стоял как вкопанный, комната вокруг, будто качнулась, и я почувствовал, как глухо и тяжело забилось сердце, отдаваясь пульсом в висках.

— Я не могу, — выдохнул я. — Не имею права.

— Мы говорим о любви, верно? — не поворачиваясь в мою сторону, сказала бабушка тихо.  — А она не спрашивает о праве. Любовь просто приходит, а вот что ты с ней сделаешь — это уже только твоя карма.

Я отвернулся к окну и в комнате повисла тишина. За стеклом было темно, город шумел отголосками вдалеке, как и всегда, притворяясь, что ничего не происходило. А внутри меня смешалось сейчас все, пронеслось словно буря. И я осознавал, что снова испугался того, что бабушка только что произнесла слова истины, которая требовала сил, но они  боялись во мне проснуться, после долгого забвения.

Я вернулся в комнату под утро. Так и не заснул, просто сидел у окна и иногда выходил на балкон. Тяжкие мысли все еще роились в голове.

Тот парень из Говиндпури. Его лицо всплывало словно вспышками. Как точка отсчета с того момента, когда  во мне что-то ожило. Я все еще твердил себе, что это пустяк, мимолётная иллюзия, пытался заглушить новое чувство всеми внутренними силами. Но трещина уже появилась, раз увидев её, не сможешь больше не замечать.

Я понимал, что способен прожить жизнь правильно, но не честно. А между этими двумя понятиями зияла пропасть, которую нельзя перейти, притворившись, что она исчезнет.

Небо за окном светлело, август сдавал свои позиции рассвету. Лёгкая прохлада скользнула в комнату вместе с первым утренним сквозняком. Где-то на краю Дели ударил разведочный гром.

Улицы снова наполнялись беспокойным  движением и запахом растапливаемого гхи. А сон так и не пришёл. Я сидел у окна с глазами, полными ночи, и все еще ждал, пока первый луч не потревожит тьму внутри, напоминая, что рассвет всё-таки настал.