Тот, кто возможно выжил
Оставшиеся полтора дня в поместье были чем-то похожи на маленькую нормисовскую жизнь, которую Айзек и Лукреция примерили на себя, зная, что рано или поздно её придётся снять и вернуться в реальность.
Дедушка Саймон с утра до вечера пропадал с парнями в гараже, который оказался настоящим хранилищем автомобильной истории. Там стояли машины, которые в других обстоятельствах можно было увидеть разве что на выставках или в чьих-то частных коллекциях, но дедушка относился к ним с особенной любовью, которая не имела ничего общего с желанием похвастаться.
Гомес, едва переступив порог, потерял дар речи, и это было редкое зрелище, потому что обычно его было не заткнуть. Он переходил от одного автомобиля к другому, трогал хромированные детали, заглядывал в салоны и издавал такие странные звуки, будто увидел нечто священное.
Айзек же не был коллекционером, как Саймон, и не испытывал того детского восторга, который так явно читался на лице Гомеса, но когда дедушка открыл капот одного из седанов, показав двигатель, собранный в те годы, когда инженеры уже не боялись делать сложные системы, Айзек подошёл ближе и принялся рассматривать устройство с особым вниманием. Саймон, заметив этот интерес, подошёл и начал объяснять устройство карбюратора, систему зажигания и особенности двигателя, который в своё время считался настоящим прорывом.
Дедушка, кажется, был крайне впечатлён. Он даже позвал его посмотреть на другой автомобиль, который стоял в дальнем углу под чехлом, и сказал, что если Айзеку интересно, он может попробовать привести его в порядок, потому что руки уже не те, а машина ждёт своего часа уже несколько лет. Айзек согласился без раздумий. Старый Форд оказался сложнее всего, с чем ему приходилось иметь дело. До этого момента Айзек имел дело только с механизмами, которые создавал он сам. Автомобильный двигатель был другим миром, но в нём чувствовалась своя логика и система, которую нужно было понять, прежде чем пытаться что-то чинить. Он копался в двигателе, перебирал детали, сверялся с инструкциями, которые Саймон нашёл в старых папках, и постепенно картина начинала складываться. Гомес сначала пытался помогать, но после того как случайно уронил какую-то важную деталь и едва её не разбил, дедушка вежливо отправил его проверять давление в шинах на других машинах. По крайней мере это было занятие, где ущерб был бы минимальным.
Когда после обеда дедушка Саймон предложил устроить небольшую прогулку и доверил Гомесу ключи от Кадиллака, Айзек, занявший место на заднем сиденье, сразу понял, что это была не самая лучшая идея. Гомес сел за руль, а рядом с ним, на пассажирском сиденье, устроился Саймон, который сначала не видел ничего опасного в этой затее.
Машина выехала за ворота, и первые несколько минут всё шло более-менее нормально. Сначала Гомес двигался по дороге с такой осторожностью, что его могла бы обогнать даже черепаха, но потом, видимо, почувствовав уверенность, всё таки прибавил газу. Кадиллак дёрнулся, и Айзек, сидевший сзади, успел только вцепиться в ручку двери, когда Гомес, пытаясь выровнять траекторию, резко повернул руль. Машина вильнула, дедушка что-то крикнул, параллельно жестикулируя, и в последний момент Кадиллак всё же вписался в поворот, едва не задев столб. Когда они вернулись обратно, Гомес был бледнее обычного, а Айзек, выбравшийся на свежий воздух, с облегчением выдохнул, наконец чувствуя под ногами твёрдую землю. Саймон, хлопнув Гомеса по плечу, сказал, что, возможно, тому нужно больше практики, но, пожалуй, не за рулём Кадиллака 59-го года. Гомес облегчённо кивнул, но больше за руль не просился.
Айзек же вернулся к Форду и провёл за ним остаток дня. Когда двигатель наконец завёлся, он почувствовал то же удовлетворение, которое всегда испытывал, когда его собственные изобретения начинали работать. Саймон сказал, что таких умельцев он не встречал со времён своего лучшего друга, который, как он уже рассказывал, тоже был гением в своём деле. Для Айзека эти слова значили больше, чем он мог бы объяснить. Потому что эта похвала исходила от человека, который был важным для Лукреции, и который, сам того не зная, только что сказал ему, что он здесь больше не чужой.
Пока парни пропадали в гараже, близняшки проводили время с бабушкой Корделией, которая разложила на огромном столе в гостиной все свои эскизы, образцы тканей и каталоги для отеля в Лигурии. Перед близняшками в тот момент открылся мир, о существовании которого они раньше даже не задумывались. Мортиша, которая всегда увлекалась растениями, особенно теми, которые умели себя защищать, погрузилась в каталоги по ландшафтному дизайну. Она переворачивала страницы, задерживаясь на фотографиях оливковых рощ, кипарисовых аллей и кустарников, которые могли бы расти на склонах итальянских холмов, и иногда спрашивала бабушку, какой климат в тех местах, какие почвы и сколько солнца нужно растениям. Корделия была рада, что внучка интересуется именно этим, а не просто выбирает, какие цветы будут красивее смотреться на клумбах.
Лукреция же, к своему собственному удивлению, обнаружила, что её тянет совсем к другому. Она разглядывала эскизы мебели, которые бабушка нарисовала от руки, и в голове сами собой складывались сочетания, которые она никогда раньше не рассматривала: бордовый и изумрудный; серебряная фурнитура на тёмном дереве; тёмный бархат в лобби и светлый шёлк в номерах. Она представила, как это будет выглядеть в реальности, как свет будет падать на эти ткани, и как в полированных поверхностях будут отражаться блики от моря, которое, по словам бабушки, будет видно из каждого окна. Айзек часто шутил над её гардеробом, говоря, что если бы существовал конкурс на самый мрачный стиль, она бы несомненно заняла первое место. Но сейчас она понимала, что всё это время ей просто не давали выбора. Мать всё выбирала за неё, и этот выбор всегда был чёрно-белым и лишённым всякой жизни. А здесь была та самая жизнь, о которой она даже не подозревала.
Корделия, заметив, с каким интересом Лукреция рассматривает эскизы, предложила ей нарисовать несколько картин, если она захочет. Их можно будет повесить в лобби отеля, чтобы гости могли видеть работы юной талантливой художницы. Лукреция улыбнулась и сказала, что это было бы здорово, и что она подумает, какие сюжеты могли бы туда подойти. Внутри же в этот момент всё сжалось. Не от страха, нет, скорее от странной горечи, которая возникает, когда строишь планы на будущее, в которое попросту не веришь. Она поймала себя на мысли, что вряд ли доживёт даже до того момента, когда этот отель откроется.
Тревожные мысли бродили где-то в глубине сознания, как незваные гости, которые приходят, когда их не ждут, и уходят, когда понимают, что им не рады. Лукреция научилась их прогонять. Она не хотела сейчас об этом думать. Не хотела думать, потому что какой в этом чёрт возьми смысл? Она была обречена два месяца назад чокнутым профессором, который решил, что её сила нужна его дочери больше, чем ей самой, и теперь она доживала свои последние дни и не собиралась тратить их на то, чтобы сидеть и жалеть себя. Она будет улыбаться, шутить, разглядывать эскизы мебели, пить чай с печеньем, лежать ночью рядом с Айзеком, слушая тиканье его сердца, и делать вид, что всё хорошо. Потому что если не делать вид, то придётся признать, что всё плохо. А признавать это было страшно. Намного страшнее, чем просто жить, как живётся, и надеяться, что завтра будет ещё один день.
Айзек за эти полтора дня так и не смог остаться с ней наедине, кроме тех мгновений, когда дом затихал, и они собирались в её комнате, чтобы просто быть рядом. Днём он был с Гомесом и Саймоном, она — с Мортишей и бабушкой. А ему этого было мало. Ей — тоже, но они оба понимали, что это не тот случай, когда можно требовать большего. И всё равно он старался быть рядом. Если не физически, то хотя бы так, чтобы она знала, что она не одна.
Его удивляло, как она держится. После той ночи, когда она узнала, что сыворотка уже в её крови, и время, возможно, идёт на месяцы, а может, и на недели, Лукреция должна была сломаться. Он ждал этого и боялся. Но она не сломалась. Она шутила, улыбалась, спорила с Мортишей о том, какой оттенок лучше подходит к изумрудному, и даже смеялась над Гомесом, когда тот рассказывал о своём подвиге за рулём Кадиллака. Это было подозрительно. Это было настолько подозрительно, что Айзек иногда ловил себя на мысли, что она просто притворяется, а на самом деле внутри у неё всё разрывается. Но если это была игра, то она играла слишком хорошо. Он и сам не знал, что для него хуже: если она действительно смирилась и приняла свою судьбу или если она просто не хочет его пугать.
Все свободные минуты, которые у него были, он думал о том, что будет, когда они вернутся в академию. Там, среди папок, что они стащили из лечебницы, точно есть ответ. Он просто должен быть. Стоунхерст был психом, но он был гениальным психом, и если он придумал, как усилить дар до смертельного уровня, значит, должен был придумать способ его нейтрализовать. Это было вполне логично. Это было единственное, за что можно было ухватиться, и Айзек держался за это, как утопающий за соломинку.
Мысль о том, что он может её потерять, крутилась где-то на фоне все эти дни, но он не позволял ей выходить на передний план. Он тупо не мог себе этого позволить. Потому что если он позволит — то всё. Он тоже сломается. А сломаться он не имел права. Не тогда, когда ей нужен его ум, его гениальность и его способность видеть систему там, где другие видят только хаос. Он всегда был учёным. Он всегда решал проблемы с помощью логики, и эта проблема не должна была стать исключением. Он обязан найти способ ей помочь. Потому что если он его не найдёт, то что тогда?
Он не давал себе отвечать на этот вопрос.
***
Всю дорогу от поместья до академии Лукреция проспала на плече у Айзека, а он, в свою очередь, уронил голову на её, и они так и сидели, сцепившись в неудобной, но какой-то правильной позе, пока машина ехала по шоссе. Мортиша с Гомесом сначала поглядывали на них и старались говорить потише, но когда поняли, что этих двоих и сиреной не разбудишь, расслабились и продолжили обсуждать планы на лето в полный голос.
Машина съехала с асфальта на гравийную дорожку, ведущую к воротам академии, от чего Лу с Айзеком и проснулись. Они оба, синхронно поворачивая головы, уставились на знакомые очертания башен, которые вырастали за окном. Ворота академии были распахнуты, и перед ними, вдоль всей ограды, выстроились десятки машин, возле которых стояли родители, которые, как и их бабушка с дедушкой, никак не могли расстаться с детьми после семейного уик-энда. На главной площади толпились группы учеников, кто-то обнимался, кто-то размахивал руками, рассказывая последние новости перед прощанием, и этот привычный, казалось бы, шум сейчас казался слегка раздражающим после тишины поместья.
Гомес, верный своему рыцарскому долгу, первым выскочил из машины и принялся выгружать из багажника чемоданы, какие-то коробки, свёртки и всё это многообразие, которое Мортиша так ни разу и не надела за эти дни. А теперь всё это требовалось дотащить до общежития. Лукреция, глядя на эти сборы, только покачала головой, но помогать не рванулась.
Она вылезла из машины, придерживаясь за дверцу, и Айзек, оказавшийся рядом, сразу же подхватил её под локоть, давая опору. Они подошли к капоту, где уже стояли бабушка и дедушка, и Лу, не придумав ничего лучше, просто обвила рукой локоть Айзека и привалилась щекой к его плечу. Это помогало держать физическое равновесие и, как ни странно, душевное тоже. Сейчас она была в том состоянии, которое сложно описать иначе как полусон с примесью лёгкого опьянения, когда мир кажется немного размытым, а все слова долетают до сознания с небольшой задержкой. Тело требовало отдыха, но разум, напротив, цеплялся за каждую секунду, не желая упускать ни одного момента из этого прощания.
— Я надеюсь, тебе у нас понравилось, и мы не сильно тебя смущали, — сказала бабушка Корделия, обращаясь к Айзеку.
Айзек на этих словах чуть заметно выпрямился и крепче приобнял Лукрецию.
— Нет, что вы, миссис Фрамп, — смущённо ответил он. — Это были прекрасные выходные. Я давно не ощущал такой тёплой семейной атмосферы.
Лукреция, слушая это, вдруг подумала о том, что с того момента, как в детстве умерла его мать, и они с Франсуазой остались с их холодным отцом, у Айзека вряд ли были хотя бы отдалённые намёки на семейные посиделки. Его дом, который она видела, был полон воспоминаний, но эти воспоминания обрывались на детстве, а дальше шли только годы одиночества и ответственности, которая ему никогда не должна была достаться. Она лишь прижалась к нему чуть сильнее, надеясь, что этот жест скажет больше, чем любые слова.
Дедушка Саймон, стоявший рядом с женой, окинул их обоих одобрительным взглядом:
— Мы всегда рады видеть тебя в нашем доме, — сказал он. — Кстати, пока вы с Лукрецией посапывали на заднем сиденье, мы с Мортишей и Гомесом уже договорились о том, что вы все вместе прилетите к нам в Италию летом после экзаменов.
Лукреция, которая ещё секунду назад боролась с желанием закрыть глаза и снова провалиться в сон, услышав эти слова, резко выпрямилась.
— И у нас будут настоящие римские каникулы? — почти с детским восторгом спросила она.
Лу сразу вспомнила тот вечер в доме Айзека, когда они нашли старую кассету с "Завтраком у Тиффани" и досматривали фильм, укутавшись в плед, пока за окном кружил снег. Мать Айзека, судя по всему, была поклонницей Одри Хепберн. В доме нашлось ещё несколько кассет с её фильмами, и Лукреция, поддавшись настроению, заставила Айзека посмотреть их все, даже те, где сюжет казался слишком наивным. И вот теперь бабушка с дедушкой говорили об Италии, а в голове сами собой складывались картинки из детства вперемешку с кадрами из фильма, и возможность показать всё это Айзеку, который никогда не был за пределами штата.
Корделия, заметив эту вспышку, приобняла Саймона за плечо и улыбнулась.
— Если захочешь, съездим и в Рим.
— Конечно хочу! Айзек ведь ещё не бывал в Италии, ему тоже будет интересно. Я обязательно покажу тебе фонтан Треви, — Лу резко обернулась к нему. — Он потрясающий на рассвете, да и людей тогда не сильно много.
Айзек, который, судя по выражению лица, вообще понятия не имел, о каком фонтане идёт речь и почему его нужно смотреть именно на рассвете, тем не менее кивнул. Он смотрел на неё и внутри у него что-то переворачивалось от этого зрелища. Потому что Лукреция, когда она забывала про все свои защиты, была совершенно другим человеком. Тем, который, возможно, всегда в ней жил, но прятался так глубоко, что даже она сама не всегда его замечала.
К этому моменту Гомес, управившийся наконец с третьим чемоданом, подошёл к ним вместе с Мортишей, и все четверо оказались перед бабушкой и дедушкой. Корделия, пользуясь моментом, шагнула к Айзеку, легонько обняв его. Лукреция заметила, как он на секунду застыл, прежде чем ответить на объятие. Бабушка что-то прошептала ему на ухо, и Айзек, когда она отстранилась, смущённо улыбнулся, опуская глаза. Лукреция не стала спрашивать, что именно она сказала, — это было их маленькой тайной, и, возможно, оно того стоило. Саймон, в свою очередь, крепко пожал ему руку, и этот жест уже говорил о многом.
Айзек им понравился. Не просто "приняли как друга Лукреции", а именно понравился как парень, которого они хотели бы видеть рядом с внучкой. Для неё это было важно, хотя она и не призналась бы в этом вслух.
Попрощавшись с бабушкой и дедушкой, они двинулись в сторону общежития. Гомес и Айзек тащили чемоданы Мортиши, которые весили больше, чем все их вещи вместе взятые, а сама же Мортиша шла впереди, держа в руках миниатюрную лаковую сумочку, и делала вид, будто ничего особенного не происходит.
Тем временем в комнате близняшек начался привычных хаос: Гомес затащил внутрь последний чемодан, и они с Мортишей принялись разбирать вещи, обсуждая, что нужно оставить, что убрать, а что вообще непонятно зачем было взято. Лукреция, пользуясь моментом, поймала взгляд Айзека и вытащила его в коридор.
Там было достаточно шумно: ученики возвращались после выходных, кто-то нёс коробки с домашними деликатесами, кто-то громко рассказывал о том, как провёл время, и все эти звуки смешивались в привычную какофонию. Лукреция огляделась и увидела в конце коридора нишу у окна, где обычно никто не задерживался. Она потянула Айзека туда, и они, пробравшись между спешащими куда-то девчонками, оказались в относительно тихом уголке.
Лу присела на подоконник, и Айзек подошёл вплотную, поставив руки по обе стороны от её бёдер и заключая в невидимый круг, за пределами которого, казалось, больше ничего не существовало. Она смотрела на него и не могла насмотреться. Всё ещё было непривычно видеть его рядом, касаться его, целовать. Тот месяц, который она провела в академии после возвращения из особняка, казался сейчас каким-то цирком, который она сама же и устроила. Бегала от него, делала вид, что ей всё равно, хотя каждую ночь, оставаясь одна, прокручивала в голове их разговоры. И какой во всём этом был смысл? Какой был смысл в том, чтобы бежать от человека, который смотрел на неё так, будто она была единственным источником света в его мире? Сейчас, сидя в его объятиях и чувствуя тепло его рук на своих бёдрах, она думала о том, какая же она была идиотка. Что если бы она просто бросилась к нему при первой же встрече, не устраивая эту драму с отстранением и не заставляя его ждать и надеяться? Всей этой боли и слёз можно было бы избежать. Но, с другой стороны, она знала, что для неё этот путь был единственным. Та Лукреция, которая вернулась из особняка, раненная, обиженная и не верящая никому, — та Лукреция не могла поступить иначе. Она каждую секунду боролась между чувствами и разумом, и в силу своего дурацкого упрямства и привычки защищаться, не могла допустить мысли о том, что Айзек не хотел сделать ей больно. Что он просто испугался. Что он, как и она, не знал, как правильно. Благо всё это осталось позади, и они наконец были вместе.
— Мне кажется, я прошёл все проверки твоих бабушки с дедушкой, — сказал Айзек, и его пальцы, лежащие на её бёдрах, начали выводить привычные круги на ткани брюк.
— Поздравляю, вы прошли в финал, — по-доброму съязвила Лу. Она приобняла его за шею, и её пальцы сами собой запутались в его волосах на затылке. — Ты им понравился, это прям видно. Теперь мы обречены на поездки к ним в гости до конца наших дне-е-ей, — комично протянула она, пародируя то ли актёра из фильма ужасов, то ли саму себя, когда она пытается изобразить что-то страшное.
— Я не против, — усмехнулся он. — Только при условии, если нам будут давать видеться не только ночью, потому что больше пары суток без сна я вряд-ли выдержу.
От разговоров о сне Лукреция машинально зевнула. Она проморгалась, пытаясь прогнать навалившуюся дремоту, и красноватыми глазами снова посмотрела на Айзека. Он выглядел не лучше: под глазами были синяки, а веки казались тяжёлыми и припухшими.
— Кстати о сне, — сказала она, спрыгивая с подоконника прямо в его объятия, и он, не ожидая такого манёвра, на секунду потерял равновесие, но удержал её. — Нам обоим нужно немного вздремнуть. Часов так 16–18.
— Советую остановиться на двух-трёх, — начал Айзек. — Считается, что дневной сон...
Он не успел договорить. Лукреция, зная, что сейчас начнётся лекция о фазах сна и их влиянии на когнитивные способности, перебила его, приложив палец к его губам.
— Если ты продолжишь, я вырублюсь прям в коридоре.
— А планы на вечер у тебя уже есть? — перевёл тему Айзек.
— Да, — задумчиво протянула она, делая вид, что обдумывает что-то очень важное. — Эти планы стоят прямо передо мной.
Она улыбнулась и крепче обняла его за шею, так что между ними почти не осталось расстояния.
— Тогда я буду ждать тебя в лаборатории, — Лукреция уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но он, словно прочитав её мысли, опередил: — И я не буду читать дневник без тебя, обещаю.
Она удовлетворённо кивнула и чмокнула его в щёку. В этот момент мимо них прошла группка девочек на год или два младше. Они с усмешками косились на Лукрецию и Айзека, перешёптываясь и толкая друг друга локтями. Лу заметила их взгляды и закатила глаза. Она не сомневалась, что к завтрашнему утру вся академия будет знать, что они с Айзеком больше не делают вид, что друг друга не замечают. Но ей было на это плевать.
— Тогда до вечера, — сказала она.
Лу обхватила его лицо ладонями и притянула к себе. Она чувствовала его дыхание на своих губах, чувствовала, как его пальцы на её талии сжимаются и разжимаются, будто он боялся, что она исчезнет. Она и сама боялась этого. Боялась, что сейчас откроет глаза и окажется одна в своей комнате в общежитии, а все эти дни окажутся просто сном, который она себе придумала, чтобы не сойти с ума от одиночества.
Для Айзека всё это, наверное, было ещё более неправдоподобным, чем для неё. Он, который привык всё держать под контролем, сейчас не мог поверить, что это происходит на самом деле. Что она стоит перед ним, обнимает его за шею, целует, и это не очередная игра его сознания и не попытка мозга защитить себя от реальности, в которой она его оттолкнула. Он помнил её взгляд в больничном коридоре. Он помнил этот взгляд, и он намертво въелся в его память. Но сейчас её губы были на его губах, и они были настоящими — такими же мягкими и с мелкими кровавыми трещинками, которые никогда не заживали. Её вечно ледяные пальцы касались его щёк, и это прикосновение обжигало сильнее любого огня. А запах, чёрт возьми тот самый запах, который преследовал его в лаборатории, когда она уходила, оставляя после себя только этот аромат, смешанный с запахом старой бумаги и шоколадного печенья, сейчас был везде, дурманя разум так же, как в первые дни, когда он только начал понимать, что чувствует.
Лукреция с трудом заставила себя отстраниться. Ещё секунда, и она утащила бы его в какую-нибудь тёмную подсобку, и плевать было бы на всех, кто идёт мимо. Она сделала глубокий вдох, стараясь не смотреть ему в глаза, потому что если она посмотрит, то точно не сможет его отпустить. Не говоря ни слова, она проскользнула обратно в комнату, откуда доносились недовольные возгласы Мортиши, требующей, чтобы вещи разложили правильно, а не как попало.
Айзек остался стоять у окна. Он поправил сумку на плече, которая сползла, пока он не замечал ничего вокруг, и губы сами собой растянулись в глупой улыбке, которую он не мог контролировать, даже если бы очень захотел. Он повернулся и пошёл в сторону выхода из общежития. В коридоре кто-то окликнул его, но он не расслышал. Ну, или сделал вид, что не расслышал. Ему нужно было дойти до своей комнаты, переодеться, а потом, может быть, даже уснуть на пару часов, потому что если он не выспится, то к вечеру не сможет нормально работать. Но сейчас он думал не о работе, а о том, что она смотрела на него перед поцелуем так, будто он был самым важным человеком в её жизни. И, возможно, так оно и было.
Лукреция вернулась в комнату и застала там уже привычную картину: Мортиша, стоя посреди разобранных чемоданов, раздавала указания, а Гомес послушно перекладывал вещи с кровати в шкаф, путаясь в ворохе тканей и явно не понимая, какое платье к какому сезону относится, но делая вид, что всё схватывает на лету. Она даже не стала вникать в их спор о том, стоит ли вешать шарф на плечики или можно аккуратно сложить на полку. Лу просто скинула обувь, забралась на кровать в той одежде, в которой была, и уткнулась лицом в подушку, пахнущую почему-то бабушкиным домом и чёрным чаем.
Шум за спиной казался чересчур далёким, хотя на самом деле Гомес только что с грохотом уронил коробку с туфлями, а Мортиша выдала ему такую тираду, что её, наверное, было слышно даже в коридоре. Сознание начало проваливаться в какую-то уютную темноту, где не было ни мыслей, ни страхов, ни этого дурацкого дневника, который ждал Лукрецию в лаборатории. Тело налилось тяжестью, пальцы перестали чувствовать край подушки, и последнее, что она осознала перед тем, как окончательно отключиться, — это чьи-то осторожные шаги рядом с кроватью и шёпот Мортиши, сказавшей Гомесу, чтобы он прекратил греметь, потому что сестра спит.
Спала она крепко, без снов, или, может быть, сны всё же были, но были такими короткими и бессвязными, что, проснувшись, она не смогла бы сказать, что ей снилось. Организм, который последние дни существовал на одном адреналине и тех нескольких часах, что удавалось урвать у ночи, наконец взял своё, и никакие тревожные мысли не могли пробиться сквозь эту темноту. Не хотелось думать ни о чём. Не хотелось представлять, как через пару часов она снова возьмёт в руки тот самый дневник, перетянутый резинкой, и продолжит читать записи безумца, который считал её не человеком, а объектом, причём объектом достаточно перспективным и заслуживающим отдельного изучения. Она даже не хотела представлять, что ещё могло быть написано на тех страницах, которые они не успели разобрать. В тот раз, когда они читали этот дневник в доме Айзека, ей хватило того, что она узнала, чтобы мир вокруг на секунду перестал существовать. Пять человек. Пять имён, напротив которых стояла одна и та же страшная пометка. И она могла стать шестой.
Но сейчас она спала, и эти мысли, которые днём она так старательно отгоняла, не могли до неё добраться. Сон был крепким, и Лукреция позволила себе провалиться в него с головой, не сопротивляясь, не пытаясь контролировать время и не думая о том, что через несколько часов ей придётся встать, умыться ледяной водой, чтобы прийти в себя, и пойти в лабораторию, где на столе будет лежать эта стопка бумаг. Сейчас мир за окном медленно клонился к вечеру, а она спала, и это было единственное, что имело значение.
***
Лукреция умостилась в своём любимом кресле, поджав под себя ноги, и наблюдала за тем, как Айзек в другом конце лаборатории заваривает чай. Она ещё не до конца отошла от сна, и, кажется, чувствовала себя даже хуже, чем до. Голова была квадратной, мышцы ныли, будто она всю ночь бегала, а глаза слипались с такой силой, что каждое моргание требовало отдельных усилий. Айзек, увидев её состояние, предложил взбодриться привычным чёрным чаем с двумя ложками сахара, и она не смогла отказаться. Это казалось сейчас единственным, что могло вернуть её к жизни.
Айзек же выглядел так, будто он вообще не спал. Или спал, но только пару часов, сидя за столом и уронив голову на сложенные руки. Лу вдруг подумала, что наверняка он закинулся двумя чашками крепкого кофе, едва они расстались в коридоре, и всё это время просидел здесь, пытаясь найти ту самую зацепку, которая могла бы всё изменить. И, судя по тому, как он двигался, она была права.
— Я так понимаю, ты вовсе не ложился, — предположила она вслух.
— Да, я изучал формулу сыворотки, а также сопоставлял оригинальные чертежи машины с наработками Стоунхерста, — не отвлекаясь ответил Айзек.
При слове "сыворотка" Лукрецию передёрнуло. Не то чтобы она физически чувствовала её в своей крови, нет, не было никаких явных симптомов, кроме той фоновой усталости, которую можно было списать на что угодно. Но внутри возникало неприятное ощущение, похожее на то, когда видишь чужую рану и начинаешь фантомно чувствовать, как она болит, хотя на самом деле тебя даже не касались. Она дёрнула плечами, пытаясь стряхнуть это чувство, но оно не уходило. Она искренне надеялась, что этот момент можно будет оттянуть, что удастся ещё хотя бы день пожить в том странном состоянии, когда о страшном можно не думать, потому что есть более важные дела: бабушкин отель, эскизы мебели, выбор оттенков для лобби или поездка в Италию, о которой они говорили у машины. Но сейчас на столе уже лежала стопка папок, и сверху на них был тот самый кожаный блокнот, который она зачем-то взяла в руки, когда они вернулись из лечебницы, и с тех пор не могла заставить себя открыть его снова. Нужно было покончить с этими записями. Для себя она всё решила ещё пару дней назад: что не будет думать и не будет бояться, а будет просто жить, пока живётся, и пусть будет что будет. Но для Айзека этот вопрос ещё не был закрыт, и она знала, что пока он не докопается до истины, то не успокоится.
Айзек принёс две чашки и поставил их на подлокотник дивана, который с тех пор, как они устроили посиделки с Мортишей и Гомесом, никто так и не убрал. Он взял записи, аккуратно перенёс их на диван рядом с креслом и только после этого сел рядом с Лукрецией.
— Я, как и обещал, ничего не читал без тебя. Только просмотрел пару папок и дополнительные записи по машине.
Лукреция сделала глоток, отставила чашку на подлокотник и наконец подняла глаза на бумаги.
— И что там? Есть что-то важное?
— Ну, из того, что я просмотрел, толком ничего, — Айзек откинулся на спинку дивана и устало потёр переносицу. — Досье на его "пациентов", над которыми этот ублюдок проводил эксперименты, я изучил вдоль и поперёк. Никакой закономерности. Будто бы он просто отлавливал хоть кого-то со способностями, не важно какими.
— Хорошо, что до учеников не добрался, — сказала Лу, но в тот же момент её осенило. Он ведь добрался. До неё.
Она потянулась к стопке, взяла в руки блокнот и просто держала его, не решаясь открыть.
Айзек, заметив, как она замерла, тихонько спросил, возвращая её в реальность:
— Что именно ты хочешь там найти?
Лукреция пялилась на свои руки и этот дурацкий блокнот и пыталась сформулировать то, что крутилось в голове.
— Не знаю, — прошептала она. — Мотив? Какую-то подсказку? Может, он изучал что-то связанное с проклятием...
Айзек смотрел на неё, и она чувствовала его взгляд, но не поднимала головы. Она знала, что он видит, как она уходит в себя, прячась за этой отстранённостью, и ей хотелось остановиться, но она не могла.
— Лу, мне нужно только воспроизвести сыворотку и сделать противоядие...
Она не выдержала. Слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать.
— А дальше что? — перебила она. — Проклятие никуда не денется, а всю жизнь ходить с браслетом и быть зависимой от этого — так себе идея.
Она откинула блокнот в сторону, и тот упал на диван. Она смотрела на этот чёртов дневник сумасшедшего и чувствовала, как внутри закипает что-то, чему она не могла дать название, но что определённо требовало выхода.
Айзек, кажется, не понимал, к чему она клонит, но его голос оставался спокойным.
— Но это хотя бы что-то, — сказал он. — Всяко лучше той дряни, которой тебя пичкали десяток лет.
И вот тут что-то щёлкнуло. Лукреция резко вскочила с кресла и отошла к окну, вцепившись пальцами в подоконник, и уставилась в вечерний Невермор.
— Я устала быть пороховой бочкой! — выкрикнула она. — Меня задолбало каждое утро просыпаться и гадать о том, что же сегодня может пойти не так: браслет снова поджарит меня током, силы выйдут из-под контроля, или я в приступе ярости кого-то прикончу!
Слова вылетали сами, не слушаясь её, а внутри всё закипало, и этот кипяток нужно было куда-то деть, иначе он просто сжёг бы её изнутри. Она не хотела злиться на него. Она вообще, чёрт побери, не хотела злиться. Но злость была, она копилась эти дни, пока Лукреция улыбалась и делала вид, что всё хорошо. И сейчас она выплёскивалась наружу, и она не могла это контролировать.
Айзек оставался на диване и старался сохранять спокойствие. Это бесило ещё больше.
— Но тебе же нравилась твоя сила, — он попытался вернуть разговор в спокойное русло. — Ты так радовалась, когда делала успехи, и в целом...
— А потом это всё пошло крахом, Айзек! — перебила она, резко разворачиваясь к нему. — В моих венах циркулирует какая-то гадость, которая в любую секунду может меня убить, а может, и не только меня...
Она запнулась, потому что поняла, что сейчас скажет то, о чём они оба думали, но не говорили вслух. О том, что её неконтролируемая сила, умноженная на сыворотку, может наделать таких дел, что она, возможно, покалечит и его. Лу попыталась отдышаться, но дыхание сбивалось, а в голове пульсировало, и все мысли перемешались в один тяжёлый ком.
— Да, но я предлагаю тебе решение! — повысил голос Айзек.
— Я успела смириться со своей судьбой уже давным-давно! — закричала она, и ей казалось, что стёкла в окнах сейчас задрожат. — Какая разница, умру я через пару лет от проклятия или через пару недель от сыворотки?
Она видела, как меняется его лицо. Как уходит спокойствие, как сжимаются челюсти, как пальцы сжимаются в кулаки. Лукреция знала, что сейчас он сорвётся, и почему-то ждала этого. Будто хотела, чтобы он тоже кричал, чтобы он тоже выпустил то, что копилось в нём эти дни.
— Большая разница, Лу! — рявкнул он, вставая с дивана. — Для меня эта разница колоссальная, потому что вне зависимости от твоего "принятия ситуации" я не собираюсь сдаваться и уж тем более дать тебе умереть!
Она отступила на шаг и почувствовала, как подоконник врезается в поясницу. Он был прав. Он всегда был прав в таких вещах, и это злило её ещё больше, потому что она не хотела, чтобы он был прав. Она хотела, чтобы он тоже сдался, чтобы он сказал, что всё бесполезно и чтобы он освободил её от этого выбора — бороться или нет.
— Ты знал, на что ты шёл, когда мы начинали сближаться, — прошептала она.
— Я знал и искал решение! — перебил он. — И мне плевать, что ты там себе решила. Мы найдём выход из этой ситуации, как всегда находили, поэтому сядь на место и давай продолжим читать записи!
Лукреция смотрела на него, и внутри у неё всё клокотало, но злость, которая только что казалась такой всепоглощающей, начала потихоньку отступать, оставляя после себя пустоту и стыд. Она же не хотела злиться, но эта дурацкая злость на непонятно что, наверное, копилась в ней последнее время, пока она смотрела на него и думала о том, что, возможно, это в последний раз. Она прошлась по лаборатории туда-обратно, ощущая, как ноги не слушаются, как воздух не входит в лёгкие, и натыкаясь взглядом то на стопку папок, то на чашку с остывающим чаем, то на его фигуру, которая замерла посреди комнаты, не сводя с неё глаз. Он ждал. Она знала, что он ждал, и что он готов к чему угодно: к крикам, к новой истерике, к тому, что она снова попытается убежать. Но она больше не хотела убегать.
Лу вернулась к креслу и плюхнулась в него. Она провела ладонями по лицу, пытаясь привести себя в чувство и вернуть контроль над тем, что творилось внутри.
— Я не знаю, что со мной происходит, — пробормотала она, не поднимая глаз. — Прости. Я чувствую себя паршиво все эти дни, как бы не пыталась притворяться.
— Я знаю, — сказал Айзек, и она резко подняла голову, встретившись с ним взглядом. — Я видел, как непривычно ты себя ведёшь, но не хотел говорить об этом, пока мы были в поместье. Я всё же надеялся, что твоё хорошее настроение — это не игра.
Лукреция вздохнула, откидываясь на спинку кресла и снова закрывая глаза. Внутри всё ещё было тяжело, но этот всплеск, кажется, немного разрядил напряжение, копившееся последние дни.
— Я хотела провести выходные как нормальные люди, — сказала она. — Нам это удалось, и это главное.
— Лу... — начал Айзек, но она не дала ему закончить.
— Я просто запуталась, — проговорила она куда-то в пустоту, потому что сказать это прямо ему в глаза было слишком сложно. — И устала. А ещё мне страшно. Очень-очень страшно, — она слабо улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Страшно от того, что происходит, что я могу навредить кому-то, что моя жизнь больше мне не принадлежит... — она опустила голову, уставившись на трещинки на полу, которые раньше никогда не замечала. — Хотя она никогда мне не принадлежала, — прошептала она.
Айзек поднялся с дивана, и она слышала его шаги, но не поднимала головы, пока он не оказался рядом. Он опустился на корточки перед её креслом, так, чтобы их лица оказались на одном уровне, и взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми, и это тепло разливалось по её ледяным пальцам, возвращая её в реальность. Он поднёс её руки к губам и поцеловал тыльную сторону каждой ладони. Лу подняла голову, и их взгляды наконец встретились. Слёзы так и не выступили, но она понимала, что белки глаз покраснели, и знала, что он это видит.
— Всё будет хорошо, поверь мне, — уверенно сказал Айзек. — Тебе просто нужно успокоиться и довериться мне. Это всё, о чём я прошу.
Его присутствие всегда действовало лучше любого зелья, которое когда-либо ей давали. В Айзеке было что-то такое, что заставляло её чувствовать себя в безопасности, даже когда разум твердил, что всё пропало и надежды нет, что осталось только смириться и провести остаток недель или дней с близкими людьми, не мучая себя иллюзиями. Но сейчас, глядя в его глаза, она вдруг подумала о маленьком мальчике, которому врачи давали пару месяцев жизни, и который взял и создал себе новое сердце. Просто взял и собрал механизм, который до сих пор исправно работал и тикал у неё под ухом каждую ночь, когда она засыпала у него на груди. Если он смог справиться с такой проблемой, когда ему было, наверное, лет пять, если не меньше, то почему она должна сдаваться сейчас? Почему она должна позволить этому чокнутому профессору, который уже мёртв, выиграть? Почему она должна стать очередным объектом с пометкой "погиб" в чьём-то дневнике?
Мысли крутились одна за другой, и перед глазами всплывали лица: матери, которая смирилась и запихнула её в клетку из зелья и звуконепроницаемых комнат; доктора Брауна, который придумал эту "терапию" и убедил всех, что другого выхода нет; всех тех, кто смотрел на неё и видел только проблему и опасность. Они смирились и не искали решения. Они сделали её зависимой, слабой и послушной — такой, какой она никогда не хотела быть.
Лу сжала его пальцы в ответ, и он, почувствовав это движение, улыбнулся.
— Тогда нам предстоит ещё пару часов копаться в этих записях безумца, — сказала она, отпуская его руки и потянусь к блокноту, который сама же и отшвырнула в сторону минуту назад. — Давай я продолжу читать дневник, а ты пока посмотришь остальные папки.
Айзек кивнул и переместился на диван, устраиваясь рядом с ней. Он был рад, что его слова снова повлияли на неё благоприятным образом, хотя и не показывал этого слишком явно. Лукреция, которая сидела рядом, открывала блокнот и сосредоточенно листала первые страницы, не подозревая, что в голове у Айзека в этот момент проносилось сразу несколько мыслей, и все они были о ней. Последнее, что он хотел бы видеть, — это как она сдаётся. Потому что более сильного духом человека он не встречал в своей жизни. Да, она пряталась в своём коконе, отгораживалась от мира, строила стены такой высоты, что, казалось, их не сможет преодолеть никто. Да, она называла себя сломанной куклой и верила в это так долго, что слово "слабость" стало для неё синонимом собственного имени. Но он-то знал, что это не так. Он видел, как она боролась, когда другие на её месте давно бы сдались. Видел, как она вставала после каждого удара, который подбрасывала ей жизнь, и шла дальше. И он ждал, когда она сама это поймёт. Возможно, не сегодня, возможно, не завтра, но она обязательно поймёт.
Айзек принялся разгребать сотни листов с различной информацией, которые они привезли из лечебницы, и глаза разбегались от этого многообразия. Десятки вариаций формулы сыворотки, некоторые из которых были написаны так мелко и коряво, что приходилось вглядываться в каждую букву, чтобы понять, о чём идёт речь. Чертежи устройств, которые могли дать дополнительный источник питания для машины. Некоторые из них были доработаны настолько, что оригинальные схемы Айзека казались детскими игрушками по сравнению с этими монстрами. Документы, то ли украденные, то ли скопированные из архивов, и судя по печатям и номерам, Стоунхерст имел доступ к информации, к которой обычный профессор не должен был приближаться даже на пушечный выстрел.
Лукреция тем временем устроилась поудобнее, поджав под себя ноги и положив блокнот на колени. В прошлый раз, когда они читали дневник в доме Айзека, она начала с того места, где была закладка, и записи начинались с того самого дня, когда она устроила погром в лаборатории. Остальная часть дневника, которая была исписана почти до последней страницы, осталась нетронутой. Теперь ей предстояло узнать, что было до этого.
Первые страницы оказались скучными до невозможности. Какие-то записи о расписании занятий на год, планы уроков, списки студентов, которых Стоунхерст вёл в этом семестре, — всё это было такой хренью, что Лукреция пролистывала страницу за страницей, едва задерживаясь взглядом на строчках. Дальше шёл небольшой блок из нескольких страниц, где было что-то вроде записной книжки с именами, номерами домашних телефонов и адресами. Она пробежалась по фамилиям и, не увидев ни одной знакомой, тоже пропустила.
Просмотрев ещё около десятка страниц с абсолютно бесполезной информацией, она наткнулась на вырванные страницы, вложенные в блокнот и прикреплённые скрепкой. Каждый листок был исписан разным почерком, явно не принадлежавшим умершему профессору. Внизу каждого из листов уже знакомым почерком Стоунхерста были сделаны пометки: Эдгар Уитлок "О границах человеческой природы и её отклонениях", Маркус Хейл "Наблюдения за редкими психофизическими явлениями", Лоуренс Кроуфорд "Каталог нетипичных проявлений в наследственных линиях", Августин Блэквуд "О природе силы и её носителях".
Лукреция нахмурилась. Ни одно из названий не было ей знакомо, хотя она могла поклясться, что в библиотеке Невермора была самая большая коллекция книг подобного плана. Здесь же это было чем-то похоже на дневник Фолкнера, который она держала в руках в начале учебного года, когда пыталась найти информацию о проклятии. Но разве дневник Фолкнера не был единственным изданием, описывающим все виды изгоев и специфику их способностей? Видимо, нет. Она отложила блокнот в сторону и разложила перед собой листы с записями, стараясь действовать аккуратно. По виду и состоянию они напоминали издания из дальнего угла библиотеки, где хранили книги 16–17 века, к которым без специального разрешения никого не подпускали.
Она пробегалась глазами по записям, пока взгляд не зацепился за то, что она явно не ожидала там увидеть.
— Мне кажется, я что-то нашла, — сказала она, всё ещё не отрываясь от листков.
Айзек, который до этого момента был погружён в записи и, кажется, пытался сопоставить какие-то схемы, отвлёкся и подвинулся ближе, заглядывая через её плечо.
— Тут пишут о моём проклятии, — прошептала она, показывая один из листов. — Здесь описывается наблюдение за одним из детей, имеющим подобные силы, что и у меня.
Пока Айзек вчитывался в строчки, она приступила к чтению остальных листов из этой папки, и чем больше она читала, тем яснее становилась картина.
Маркус Хейл, который, судя по стилю изложения и упоминаниям каких-то деталей быта, жил в начале 16-го века, описывал период наблюдения за мальчиком по имени Джонатан. Ребёнок показывал необычные способности: мог развести огонь по взмаху руки, поднять в воздух человека и проникать в чужие сны. Хейл изучал способности мальчика и вёл с ним долгие беседы, записывал каждое слово, пытаясь понять природу такого явления. Особенно его интересовало то, что мать мальчика была совершенно нормальной и не обладала никакими способностями, а об отце в записях вообще не было ни слова.
— Странно, что мальчика в те года не сожгли на костре за магию, — сказал Айзек, откладывая прочитанные листы в сторону и принимаясь за новые. — Тогда это было в порядке вещей.
— Всегда найдётся какой-то заинтересованный мужчина, который захочет изучить такие явления, — ответила Лукреция, не отрываясь от своего листа, и пожала плечами. — Ну, или присвоить силу себе.
Она сказала это так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, и Айзек, который как раз разворачивал очередную страницу, издал короткий смешок. Она была права. Всегда находился кто-то, кто хотел использовать необычное в своих целях.
— Как ты верно подметила, — сказал он, пробегая глазами по строчкам. — Он как раз искал способ передачи способностей другому человеку. Правда, в те времена таких машин не было.
— И что он нашёл? — спросила Лукреция, откладывая свой листок и заглядывая через его руку в записи.
— Какой-то бред, — Айзек нахмурился, перечитывая абзац, и, кажется, пытался убедиться, что правильно понял написанное. — Здесь описан древний шаманский ритуал, который по поверьям может высвободить силу "ведьмы", как тут говорится, и передать обычному человеку.
— Интересно, сработало ли, — сказала Лукреция, откидываясь на спинку дивана. — Может, нам тоже нужно попробовать нетрадиционные способы.
Айзек, который как раз переворачивал страницу, чтобы дочитать абзац до конца, вдруг замер и медленно повернул к ней голову.
— Я не позволю тебе скакать голышом под полной луной, напевая какие-то шаманские песни, — сказал он, разворачивая листок к ней и тыча пальцем в строчку, где это описывалось. — Здесь буквально сказано: "да сбросит с себя одежды и вступит в круг, начертанный кровью агнца, и да воспоёт песнь предков, пока луна не достигнет зенита".
Лукреция посмотрела на строчку, потом на его лицо, потом снова на строчку, и не смогла сдержать смеха. Он сидел рядом с ней, весь такой серьёзный, и объяснял ей, почему шаманские ритуалы — это не та тема, где стоит экспериментировать. Она представила себя в центре круга, поющую на непонятном языке, пока луна висит над головой, и её начало колотить от смеха, так что пришлось зажать рот рукой, чтобы не заржать в голос.
— Ладно, ладно, — выдавила она сквозь смех. — Я же просто пошутила. А что там ещё об этом мальчике пишется?
Айзек пробежался по последним строкам, нахмурился, перечитал ещё раз и только потом ответил:
— Ну, ситуация не очень обнадёживающая. Сказано, что он погиб в пожаре, который сам же и устроил.
— Мда, не сильно радужно, — протянула Лукреция.
— Угу, — Айзек кивнул, откладывая листок в сторону и принимаясь за следующий. — Этот учёный или кто он там пишет, что у мальчика были проблемы с гневом и он был очень жестоким.
— Ну, пока всё сходится, — Лукреция пожала плечами.
— Но ты ведь не жестокая.
— Тебе напомнить, что случилось в декабре?
— Это другое, — отрезал Айзек, даже не поднимая на неё глаз.
— Нет, это одно и то же, — возразила она, забирая из его рук прочитанные записи и откладывая их в сторону, а взамен давая новые листки.
Айзек закатил глаза, но спорить не стал. Он знал, что если сейчас начнёт доказывать, что её случай нельзя сравнивать, что она защищала себя и его, а тот мальчик, возможно, просто был жестоким от природы, она всё равно не поверит. Может быть, когда-нибудь потом, когда всё это закончится, она поймёт. А пока что нужно было двигаться дальше.
— А у тебя там что? — спросил он, кивая на стопку листов, которые она отложила в сторону.
Лукреция ещё раз глянула на свою порцию, исписанную непонятным корявым почерком, который, кажется, был ещё хуже, чем у предыдущего автора, и вздохнула.
— Особо ничего нового, — сказала она, перебирая листы и выхватывая взглядом отдельные фразы. — Этот вообще был психом. Почти всю жизнь преследовал изгоев, пытаясь изучить природу дара и насколько сильными они могут быть, — она перевернула страницу, потом ещё одну, и в конце концов нашла то, что искала. — Но кое-что полезное всё же есть, — продолжила она, водя пальцем по строчкам. — Он вывел закономерность, что дети с таким даром рождаются в основном раз в 66 лет, хотя Кровавая Луна бывает чаще.
— Возможно, это связано с тем, что при совпадении затмения с прохождением лунного узла и положением в перигее наблюдается усиление гравитационного и электромагнитного воздействия на биологические системы, — начал Айзек. — У носителей атипичных генетических структур это воздействие способно вызывать нестабильную активацию врождённых способностей уже на этапе формирования организма.
Лукреция покосилась на него, но ничего не сказала. Она привыкла к этим моментам, когда он забывал, что она не его гениальный коллега, а девушка, у которой и так башка кипит от всей этой информации. Она просто ждала, пока он закончит, и, когда он замолчал, вернулась к своим листам, не комментируя услышанное.
Они просмотрели записи остальных двух авторов, но какой-то прямо уникальной информации так и не нашли. Уитлок писал о подобии зелья подавления, созданном одним из алхимиков семнадцатого века, но рецепт был настолько сложным и требовал таких редких ингредиентов, что воспроизвести его в современных условиях было практически невозможно. Также он изучал магические способы разделить дар на отдельные составляющие и оставить только один из них, но его записи обрывались на середине эксперимента, и что стало с испытуемым, было неизвестно.
Единственное, что хоть как-то вселило надежду в ребят, так это упоминание в записях Блэквуда о том, что один из изгоев, которого автор встретил во время своих путешествий, дожил до 57 лет. Этот же Блэквуд был уверен, что подобные способности наделяют изгоя удивительным здоровьем и долголетием, и приводил в пример этого человека, который, несмотря на возраст, выглядел не более чем на 30 лет.
— Мда, — протянул Айзек, дочитав этот абзац до конца. — Он явно не общался со своими коллегами по цеху. Они бы рассказали ему совсем другую информацию.
— Он вообще какой-то бред здесь пишет, — согласилась Лукреция. — Якобы изгои не болеют и бла-бла-бла. Я за все 17 лет чем только не болела. От обычной ветрянки до воспаления лёгких.
Она раздражённо забрала из рук Айзека оставшиеся записи и откинула их на общую кучу. Сама же прижалась плечом к его плечу и закрыла глаза.
— Мы целый час потратили на эти вырезки, а толку ноль, — устало протянула она.
— Ну почему ноль, — возразил Айзек. — Как минимум теперь мы знаем, что не только Фолкнер изучал подобные явления. Хотя всё ещё странно, что этих книг нет в библиотеке.
Лукреция открыла глаза и посмотрела на гору бумаг, которая отделяла их от остального мира.
— Могу поспорить, что он украл их оттуда, чтобы больше никто не мог узнать эту информацию, — пробормотала она. — Оставил только дневник Фолкнера, в котором ничего толкового не написано, да и всё.
Она встала с дивана и потянулась. Шея затекла, спина ныла, и ей хотелось пройтись и размять ноги, которые за время сидения в одной позе начали неметь. Она направилась к комоду, где они обычно хранили запасы еды на случай голодных вечеров, и принялась открывать ящики.
— Если бы я знала, что ещё вернусь сюда, то купила бы больше печенья, — раздражённо бормотала она себе под нос, открывая один ящик, потом второй, третий. Везде были только старые тетради, какие-то детали, пара потрёпанных книг, но ни намёка на что-то съедобное.
Айзек, который остался на диване и наблюдал за этим милым действом, вдруг сказал:
— Комод у окна, третий ящик слева.
Лукреция нахмурилась, не совсем понимая, что он имеет в виду, но всё же пошла к указанному месту. Когда она выдвинула ящик, в углу лежала её любимая молочная шоколадка с орехами.
— Когда ты успел? — спросила она, разворачивая плитку и отламывая кусочек.
— Мне нужна была страховка на случай, если ты снова выйдешь из себя, — с улыбкой сказал Айзек.
Лукреция снова нахмурилась, откусывая ещё один кусок, и развернулась к нему.
— И что бы ты сделал? — спросила она, жуя. — Кинул бы в меня шоколадкой?
— Ну, я так и планировал, — признался он. — Но это были бы крайние меры, когда я бы понимал, что мои слова тебя не успокоят.
Лукреция фыркнула и, недолго думая, швырнула в него этой самой шоколадкой. Плитка даже не долетела до него, а застыла в воздухе, контролируемая его рукой в ленивом жесте. Айзек не напрягаясь шевельнул пальцами, и шоколадка послушно развернулась в воздухе и шлёпнулась ему в левую руку.
Лу показушно надула губы, но не выдержала и улыбнулась. Она вернулась на диван, отломала ещё пару кусочков, где орехов было побольше, и взяла со столика чашку с чаем, который давно остыл. Айзек смотрел на неё и не мог налюбоваться. Такая Лукреция ему нравилась. В такую Лукрецию он влюбился. Живая, язвительная и от этого не менее милая и смешная.
Когда она расправилась с половиной плитки, они снова вернулись к записям. Лукреция продолжила чтение дневника, переворачивая страницы и пробегая глазами по строчкам, а Айзек, закончивший с разбором вырезок, пересел за стол и принялся за изучение состава сыворотки.
Записи в дневнике становились всё более техническими, где перечислялись какие-то формулы и описывались эксперименты, которые Стоунхерст проводил на крысах, прежде чем перейти к людям. Она уже собиралась перелистнуть очередную страницу, когда взгляд зацепился за знакомое имя.
Стоунхерст писал о том, что у его дочери Джуди в возрасте четырёх лет нашли лейкемию. Денег на химиотерапию не было, и он, который, видимо, прочитал записи Блэквуда о том, что сила изгоя может наделять носителя необычайным здоровьем, был уверен, что передача дара может помочь. Он писал об этом с такой надеждой, что Лукреции стало не по себе.
Ей стало жалко девочку. Чисто по-человечески жалко. Она ведь не виновата ни в своей болезни, ни в том, что её отец оказался психом, который ради неё готов был убивать. Сомнительно, что маленькая пятилетняя Джуди просила отца убить одну из его учениц, чтобы вылечиться и стать особенной. Да и к тому же, даже если бы план Стоунхерста сработал, это всё равно бы не вылечило его дочь.
В какой-то момент она поймала себя на мысли, что ведь и его можно понять в какой-то степени — им движет любовь к своему ребёнку. Такая же любовь, которая заставила бы её саму, наверное, пойти на что угодно, если бы речь шла о ком-то, кого она любит. Но она тут же откинула эти мысли прочь. Это всё равно его не оправдывает. Он убивал людей. Он ставил эксперименты на изгоях, которые не просили его о помощи. Он вколол ей сыворотку, которая теперь отсчитывала её дни. Она не перестанет ненавидеть его, даже если поймёт, почему он это сделал.
Пролистав ещё дальше, Лукреция внезапно наткнулась на странные ксерокопии документов, явно взятых из архива. Стопка бумаг была достаточно плотной, и она удивилась, как не заметила её в прошлый раз, когда листала дневник. На листах были очень старые вырезки из газет с объявлениями о помолвке, покупке дома, некрологи, записи о рождении детей, свидетельства о браке и даже нарисованное от руки генеалогическое древо с мелкими пометками напротив имён.
Её внимание привлекло имя, обведённое несколько раз красным маркером: "Норман Уитман. 31.10.1908". В отличие от других членов семьи, напротив его имени не было даты смерти. Лукреция просмотрела внимательнее и поняла, что этот мужчина уже имеет внуков, и, вероятно, до сих пор жив.
— Фамилия Уитман тебе ни о чём не говорит? — спросила она, не отрываясь от древа.
Айзек, который в этот момент сидел за столом и что-то сосредоточенно записывал, резко вскинул голову.
— Не слышал о таких, — сказал он, откладывая карандаш и поднимаясь из-за стола. — А что?
— Мне кажется, Стоунхерст нашёл ещё одного изгоя, рождённого в Кровавую Луну, — ответила Лукреция, когда он подошёл и сел рядом, заглядывая в записи. — Тут совпадает и дата, и периодичность в 66 лет.
Айзек тут же подался вперёд, вглядываясь в генеалогическое древо, которое было нарисовано на отдельном листе и занимало почти всю страницу. Напротив каждого из членов семьи была мелкая пометка синей ручкой: "телекинез", "пирокинез", "ясновидение", "электрокинез", "метаморфозы" и многие другие. Чем дальше вглубь древа, тем больше становилось этих пометок, и в какой-то момент они начинали сливаться в одно сплошное пятно.
— Да у них тут сборная солянка, — усмехнулся Айзек.
— Лучше на это посмотри, — сказала Лукреция, тыча пальцем в обведённое имя.
Рядом с именем и датой рождения Нормана Уитмана почерком Стоунхерста были сделаны пометки. Если обычно они располагались справа от имени изгоя и имели только один термин, то здесь всё имя было по кругу исписано способностями, и напротив каждой стоял знак вопроса. Телекинез? Пирокинез? Ясновидение? Электрокинез? Контроль разума? Создание иллюзий? Вопросы, вопросы, вопросы. Стоунхерст не знал, что именно умел этот человек, но явно был уверен, что его способности не ограничиваются чем-то одним.
Лукреция перелистнула страницу и наткнулась на обрывочные пометки, совсем не похожие на те, которые были в той части, где он вёл дневник. Это были не связные записи, а скорее отдельные мысли, набросанные на полях, между строчками, а иногда даже поперёк текста. Собрав эти рваные куски в одно логическое целое, она пришла к выводу, что Стоунхерст на протяжении долгого времени изучал родословную этой семьи и искал истоки силы. Члены семьи Уитман часто меняли имена, переезжали из штата в штат, иногда даже инсценировали свою смерть, но даже несмотря на это, Стоунхерст смог докопаться до истины.
Лукреция мысленно ухмыльнулась самой себе. Теперь неудивительно, как он смог откопать информацию о её семье. Если он поднял архивы семейства Уитман до 1540-х годов, то достать сведения о матери и отце Лукреции ему явно не составило труда.
На следующих страницах была написана информация о ныне живущих членах семьи. Там было всё: дата рождения вместе с временем, место проживания, образование и даже домашний телефон. Дети и внуки Нормана, как поняла Лукреция, сверившись с древом, жили в Индианаполисе, штат Иллинойс, а напротив места жительства самого Нормана стоял жирный знак вопроса. Видимо, Стоунхерст так и не успел его найти.
Лукреция вдруг ощутила сильный приток тепла, которое разлилось где-то в груди и, кажется, даже тронуло щёки. Она не могла понять, что это было. Радость? Может надежда? Просто приятно было знать, что где-то на земле есть тот, кто носит в себе то же проклятие, что и она. Кто, возможно, нашёл способ с ним справляться. Кто, возможно, дожил до восьмидесяти с лишним лет, если всё ещё жив.
— Как думаешь, стоит продолжить поиски? — спросил Айзек, положив руку ей на плечо. — Мне кажется, этот старик явно даст нам больше полезной информации, в отличие от этих средневековых безумцев.
Он кивнул в сторону разбросанных листков, которые остались лежать на диване, и Лукреция, которая всё ещё смотрела куда-то в стену, пытаясь переварить только что полученную информацию, медленно кивнула.
— Если кто-то и может рассказать мне о моей силе и что с ней происходит, так это он.
— Но я ума не приложу, с чего начать, — растерянно признался Айзек. — Это как искать иголку в стоге сена. Не факт, что он вообще в Америке живёт.
— Зато я знаю человека, который может достать из-под земли кого угодно, — уверенно сказала она.