Комната, в которой нельзя дышать
Больничный смрад резанул ноздри быстрее, чем Лукреция успела открыть глаза. Первым желанием было снова отключиться, но вместо темноты под веками вспыхнуло что-то неприятное и слишком чистое для любого привычного ей места. Такого ослепительного белого не было даже в парадных залах академии, который всегда держали в идеальной стерильности. Там хоть были тени и тёмное дерево. Здесь же не было ничего, кроме агрессивно-светлого пятна, от которого слезились глаза.
Правая рука лежала как попало, пальцы были сведены, и она медленно разжала их, проверяя, слушаются ли они вообще. Она перевела взгляд в сторону, потом обратно, пытаясь понять, что из этого реально, а что просто остатки сна, который затянулся слишком надолго. Сон вряд ли мог быть настолько банально унылым, а значит, скорее всего, это она и есть — Лукреция Фрамп, лежащая в незнакомой кровати с ощущением, будто её череп аккуратно выскребли изнутри, а потом набили ватой.
Потолок был белым и пустым до неприличия, таким ровным, что глазу не было за что зацепиться, и от этого хотелось отвернуться, даже если больше смотреть было некуда. Ни трещин, ни теней от карниза, ни громадной люстры с сотней лампочек. Просто белая плоскость, от которой болели глаза. Она упёрлась ладонью в матрас, попробовала приподняться, и почти сразу опустилась обратно, пережидая, пока комната перестанет ехать в сторону.
Сделав ещё один осторожный вдох, на этот раз через рот, чтобы не чувствовать запах, она заставила себя медленно скользить взглядом по комнате, собирая её по кусочкам: прямо стоял умывальник с никелированным краном, под которым висело одинокое полотенце, слева было окно, а за ним — серое небо, заляпанное редким снегом. У окна стояло низкое кресло с облезлой коричневой обивкой. Прикроватная тумбочка из светлого дерева завершала этот унылый ансамбль. На ней стоял пластиковый стакан с водой и лежал пульт от койки (единственный намёк на технологический прогресс в этом царстве тоски).
Дверь приоткрылась, и в палату заглянула девушка в медицинской форме, на ходу поправляя рукав халата, боясь зацепиться им за дверную ручку.
— О, вы проснулись! — медсестра остановилась у края кровати, а её руки опустились вдоль тела в классической позе "приветствия пациента". — Как самочувствие?
— Зависит от того, где я, — Лукреция снова попыталась приподняться на локтях, но голова тут же заныла распирающей болью. Она опустилась обратно на подушку.
— В городской больнице, отделение неврологии, — девушка подошла к тумбочке, проверила уровень воды в стакане и достала из верхнего ящика пластинку таблеток от головной боли, на всякий случай. — Вас доставили прошлым вечером.
Воспоминания из лаборатории всплыли рывком: свет настольной лампы, Гомес за столом, чашка в руках, а потом резкая вспышка, от которой внутри будто что-то сместилось, и дальше был только удар и темнота.
Пальцы нащупали неровность под волосами, и Лукреция сразу же убрала руку, как будто прикоснулась к чему-то горячему. От этого движения в голове что-то неприятно кольнуло, и пришлось несколько секунд просто лежать, глядя в одну точку.
— Осторожнее, — медсестра сделала шаг вперёд, как будто собиралась остановить её, но передумала. — У вас рассечение и наложены швы. И лёгкое сотрясение. Вам нужен покой.
— Мои друзья... — Лукреция опустила руку, уставившись в белый потолок. — Где они?
— Они привезли вас, дождались, когда вам помогут и переведут в палату. Потом ушли — кажется, оформлять какие-то документы или звонить родным. Но говорили, что скоро вернутся. Вас уже осмотрел дежурный врач, — медсестра, держа в руках тонкую картонную папку-историю болезни, бегло скользнула глазами по верхнему листу. — Анализы крови в норме, ничего серьёзного мы не нашли. Вам вкололи обезболивающее и... успокоительное.
— Зачем успокоительное? — Лукреция повернула голову, поймав взгляд девушки.
— Так... попросили, — та на секунду замешкалась, и её пальцы перебрали край халата. — В общем, если в течение дня не будет тошноты и головокружения, вас могут выписать.
Медсестра улыбнулась ещё шире, словно это была хорошая новость, поправила подушку, которую Лукреция даже не просила поправлять, и вышла, оставив дверь приоткрытой.
Последняя фраза зависла в воздухе. "Попросили. Успокоительное". Лукреция медленно подняла левую руку: серебряный браслет всё ещё холодным ободком охватывал её запястье. Она щёлкнула застёжкой и положила его на белую простыню возле себя. Лу протянула свободную руку к пластиковому стакану на тумбочке, привычно удерживая внимание и пытаясь сконцентрироваться. Чувство, похожее на слабый ток, ёкнуло где-то глубоко в внутри, но стакан не шевельнулся. Не было ни искры, ни лёгкого толчка. Только надоедливый звон в ушах, который теперь, похоже, стал её постоянным спутником.
Это ощущение было слишком знакомым, чтобы списать его на усталость или лекарства общего профиля.
Спустя несколько секунд она всё же вернула браслет на место, привычным движением защёлкнув застёжку. Она покрутила его на запястье, несколько раз то открывая его, то закрывая, проверяя, не передумал этот кусок метала исправно работать.
Дверь отворилась снова, и в палату вошли Мортиша и Айзек. На них были накинуты белые бахилы и одноразовые халаты поверх обычной одежды. Лукреция не сразу поняла, что именно в них не так: движения были чуть ломаннее обычного, одежда сидела неровно, а Мортиша моргала реже, будто забывала закрывать глаза вовремя. Айзек вроде и старался смотреть прямо на Лукрецию, но взгляд как будто всё время проскальзывал мимо, задерживаясь то на краю подушки, то на металлической раме кровати, где угодно, только не там, где должна была быть она.
Мортиша оказалась рядом раньше, чем Лукреция успела что-то сказать. Руки сомкнулись вокруг плеч слишком крепко, не рассчитывая силу, так что на мгновение стало трудно вдохнуть.
— Ты нас чуть не свела в могилу, — она не отстранилась сразу, будто ждала, что сестра сейчас исчезнет, если на секунду её отпустить.
Лу аккуратно высвободилась из её хватки, откинувшись на подушку. Её взгляд перебежал на Айзека. Он присел на край кровати у её ног, но не обнял и даже не дотронулся. Его руки лежали на коленях, а пальцы были сплетены. Он смотрел на неё, но его взгляд был пустым, будто все системы жизнеобеспечения внутри отключились, и остался только внешний контур. И это действительно пугало. Пугало сильнее, чем её обморок и сильнее, чем то странное видение.
— Всё в порядке, я жива. Всё на своих местах, кроме, кажется, пары извилин. Но их у меня и так было негусто, — сарказм пришёл быстрее, чем мысль о том, что его, возможно, сейчас лучше было бы не использовать.
— Это не смешно, — Мортиша отстранилась, и её пальцы впились в край больничного халата. — Если бы удар пришёлся на пару сантиметров в сторону, если бы осколок чашки попал в артерию... Ты могла умереть, Лу!
— Но не умерла же, — парировала Лукреция, ощущая, как головная боль нарастает от этого разговора. — Всё обошлось. И можно перестать орать? У меня череп, как выяснилось, не цельный, и он сейчас раскалывается.
— Что тогда произошло? — Айзек даже не наклонился ближе. Лукреция поймала себя на том, что ждала какого-то лишнего движения, вообще любого, но так и не дождалась. В лаборатории он обычно говорил даже больше, чем сейчас. Здесь же экономил каждое слово. — Почему ты упала?
Она задержала взгляд на его слишком аккуратно сложенных руках и на секунду позволила себе не поднимать глаза. Сказать им про видение? Про окровавленные руки Мортиши, про меч, про эту идиотскую валентиновскую мишуру? Это было слишком, слишком безумно. У ясновидцев бывали ложные видения и кошмары. Особенно после такого стресса.
— Голова закружилась, — выдохнула она. — Давление, наверное. Просто встала резко, вот и всё.
Мортиша едва заметно кивнула, и Айзек тут же опустил взгляд.
— Ладно, — Лу попыталась перевести тему. — Тиш, ты уже подписала бумаги на выписку? А то у меня сейчас глаза вытекут от этой белизны вокруг, хочу поскорее вернуться обратно в академию.
Лукреция уже собиралась сказать что-то ещё, что угодно, лишь бы не оставлять неловкую паузу, когда дверь в палату распахнулась.
В проёме, спиной к коридору, стояла Эстер Фрамп: высокая, в чёрном пальто с меховым воротником и с безупречной причёской, не тронутой январским снегом. Рядом, чуть поодаль, в почтительной позе замер Эмброуз, дворецкий семьи. Эстер что-то негромко договаривала с врачом, стоящим рядом, пока её рука ставила изящную подпись на каком-то документе.
Первым пропало ощущение земли под ногами, а потом — желание шевелиться. Воздух из лёгких будто выкачали насосом, и Лукреции потребовались немалые усилия, чтобы наконец вдохнуть.
Эстер закончила с бумагами, кивнула врачу, и тот сразу же удалился. Только тогда она повернулась и вошла в палату. Взгляд скользнул по Айзеку, задержался на нём чуть дольше, чем требовалось, после чего она перевела внимание на Мортишу.
— Мортиша, дорогая, будь добра оставить нас с твоей сестрой наедине, — она сделала короткую паузу и перевела взгляд обратно на Айзека. — Вас это тоже касается, молодой человек.
Айзек открыл рот, чтобы возразить, но Мортиша была быстрее. Она схватила его за рукав халата и буквально выдернула с кровати, потянув за собой в коридор, даже не взглянув на Лукрецию.
Эстер сняла перчатки и неспешным жестом положила их вместе с сумочкой на быльце того самого облезлого кресла и подошла к кровати. Она присела на край матраса, и Лукреция инстинктивно отползла к изголовью, подтянув ноги, скрытые простынёй. Прикосновения матери это последнее чего она хотела в данный момент.
— Что ты здесь делаешь? — пальцы вцепились в простыню, плечи дрожали, а взгляд всё ещё искал хоть малейшую лазейку для отступления.
— Я как раз подписала документы на твою выписку, — Эстер улыбнулась своими идеально накрашенными губами.
— Со мной всё в порядке, — выдохнула Лу, чуть приподнимаясь, так чтобы спина касалась только подушки. — Ты можешь возвращаться домой.
— Я приехала, чтобы забрать тебя.
Лукреция прижала ноги к груди под простынёй, а взгляд остановился на лице матери: она уже всё решила за неё, как обычно.
— Я никуда с тобой не поеду.
— Мортиша рассказала мне всё, что произошло за последнюю неделю, — продолжила Эстер, не обращая внимания на слова дочери. — Она сильно переживает. И она права. Тебе нужна помощь, Лукреция.
— Мне не нужна твоя помощь! — не выдержав, крикнула Лукреция. Её всегда раздражало то, как матушка даже не обращает внимания ни на её слова, ни на её желания. — Я всё прекрасно контролирую!
— Если бы у тебя всё было под контролем, — Эстер провела взглядом по лицу дочери, — нам бы не пришлось давать тебе зелье подавления, пока ты была без сознания.
Её снова посадили на эту отраву без её согласия.
Лукреция вскинула голову, и мир на секунду поплыл, но её захлестнула волна такой яростной, такой беспомощной злости, что она отбросила одеяло и вскочила на ноги. Колено стрельнуло острой болью, а в висках резко загудело, но она всё же отшатнулась к окну, в дальний угол палаты.
— Я никуда не поеду! Ты слышишь меня? Не поеду!
Эстер лишь вздохнула, как уставший взрослый перед капризным ребёнком, и бегло взглянула на дворецкого, стоявшего у двери. Тот сделал шаг вперёд и подошёл к Лукреции, аккуратно взяв её за локоть.
— Нет! Отстань! — она дёрнулась, пытаясь вырваться. Её пальцы впились в рукав его пиджака, но хватка Эмброуза была железной, не причиняющей ей боли, но и не ослабевающей ни на миллиметр. Её больничные тапочки заскользили по линолеуму, но сдвинуться с места она не могла.
— Меня не интересуют твои детские истерики, Лукреция, — она слегка закатила глаза. — Либо ты собираешься и идешь со мной мирно, либо я позову врача, и тебе вколют ещё одну дозу успокоительного, после которой ты в любом случае поедешь с нами. Выбор за тобой.
— Мне не нужна твоя помощь! Ты всё только испортишь, как всегда! Ты всегда всё портишь! — слёзы хлынули из глаз Лукреции сами по себе. Она продолжала упираться, её тело напряглось в тщетном сопротивлении.
Эстер не удостоила её даже взглядом. Она встала с койки и развернулась к двери.
— Твои вещи из академии приедут в особняк отдельно, не волнуйся.
Мужчина аккуратно развернул Лукрецию и начал подталкивать её к выходу. Она билась, упиралась, её свободная рука цеплялась за косяк двери, но его пальцы осторожно разжали её хватку. Всё это происходило в тишине, нарушаемой только её прерывистыми всхлипами и скрипом подошвы по полу.
— Матушка... — шептала Лукреция, а её пальцы снова вцепились в косяк. — Пожалуйста...
И вот они вывалились в коридор: ноги скользили по полу, руки дрожали, дыхание сбилось, и казалось, что каждый шаг был попыткой удержать хотя бы частицу контроля над происходящим, в то время как возле неё спокойно шёл дворецкий, как будто вел непослушного щенка, не замечая её сопротивления.
У стены сидели Мортиша и Айзек, и Лукреция, увидев их, почти споткнулась, потому что первое, что пришло ей в голову было: сейчас они встанут, что-то скажут, остановят матушку. Что сейчас всё снова будет хорошо.
Но этого не случилось.
Мортиша замерла, и одна рука поднялась к губам. По её безупречной щеке скатилась единственная, скупая слезинка, но она не сделала ни шага вперед. Айзек же смотрел прямо на Лукрецию, но он тоже, как и сестра, не сделал ничего, чтобы помешать всему этому.
Лукреция дёрнулась последний раз и вдруг остановилась, будто что-то внутри неё выключили. Руки вмиг ослабли, пальцы соскользнули вниз и перестали сопротивляться хватке Эмброуза, а взгляд зацепился за них обоих сразу, не в силах выбрать, на ком удержаться. Слёзы продолжали течь по её лицу, а взгляд, полный немого вопроса, боли и уже проступающего непонимания ситуации, метнулся от Мортиши к Айзеку.
Он встретил её взгляд. И в его глазах она увидела то, что боялась увидеть больше всего на свете: молчаливое согласие с происходящим.
— Зачем? — едва слышно выдохнула она.
— Лу... это ради твоего же блага.
После этих слов внутри словно что-то окончательно отпустило, и сопротивляться больше не получалось даже из упрямства. Предательство обрело форму, стало осязаемым и окончательным. Лукреция перестала сопротивляться полностью, обмякнув в руках дворецкого, позволяя ему вести себя дальше по коридору в сторону выхода. Последнее, что она видела перед тем, как её вывели за угол — это две фигуры, застывшие у белой стены, провожающие её взглядами, полными вины.
В опустевшем коридоре звук удаляющихся шагов затих, растворившись в больничном гудении.
Айзек стоял, уставившись в ту точку, где только что исчезла Лукреция. Потом он резко развернулся и со всей силы пнул ногой железный стул, на котором только что сидел. Тот с треском отлетел к стене, ударился и замер, покосившись на бок.
— Ты думаешь, мы правильно поступили? — спросил он у Мортиши, не отводя взгляда от пустого коридора.
— Нет, — прошептала она, глядя в ту же пустоту. — Но в данной ситуации это был единственный выход.
— Она нас возненавидит.
***
Холодное кожаное сиденье чёрного Кадиллака впитало в себя весь зимний холод и теперь отдавало его через тонкую ткань больничной пижамы. Эмброуз усадил Лукрецию у окна, закрыв дверь. Через мгновение открылась уже другая дверь, с другой стороны, и в машину села Эстер, заняв место рядом с дочерью. Между ними осталось ровно столько пространства, сколько нужно, чтобы не касаться друг друга даже случайно. Эмброуз сел за руль, и стеклянная перегородка между задними пассажирскими сидениями и водителем беззвучно поползла вверх.
Машина тронулась, плавно выезжая с больничной территории, а Лукреция упёрлась лбом в стекло, ощущая, как холод медленно просачивается сквозь кожу, стараясь добраться до мыслей. Город за окном плыл мимо, здания сменяли друг друга слишком быстро, чтобы зацепиться взглядом хотя бы за что-то одно, и это почему-то раздражало сильнее всего. Ещё полчаса назад всё это существовало в каком-то другом измерении, в котором она лежала в больничной палате и была уверена, что дальше будет разговор, спор, возможно, очередные нотации от Мортиши, но в итоге всё равно знакомый маршрут обратно в академию, с Айзеком рядом и Мортишей, которая, как бы ни была строга, всё-таки всегда оставалась на её стороне.
Эта мысль всплыла внезапно и тут же обожгла изнутри, потому что теперь она уже звучала как глупая шутка. Мортиша всё знала, Айзек тоже. Они видели её состояние, её трясущиеся руки, слышали всё, что она не успела договорить, и всё равно сделали выбор за неё, передав её обратно туда, откуда она когда-то так старательно выбиралась. Лукреция поймала себя на том, что пытается вспомнить момент, когда именно это стало неизбежным, но память упрямо возвращала лишь одну и ту же картинку — знакомое выражение лица, фразу о "благе" и ощущение, что пол уходит из-под ног.
Слёзы высохли сами собой, оставив на щеках солёные дорожки. Головная боль пульсировала фоном, в такт биению сердца, отдаваясь эхом в затылке, где под слоем какой-то вонючей мази скрывались швы. Колено ныло, синяки на рёбрах все так же напоминали о себе при каждом вдохе. Всё это складывалось в одну массу ощущений, которую можно было терпеть, если не начинать думать.
А думать больше не хотелось.
Она не повернула голову, но знала, что матушка сидит ровно, сложив руки, глядя прямо перед собой, словно Лукреции рядом и вовсе не существовало.
Пейзаж за окном сменился высоким, почерневшим от времени забором, а потом коваными воротами, которые бесшумно распахнулись, пропуская машину на длинную, усыпанную гравием аллею, ведущую к фамильному особняку Фрампов.
— И что дальше? — спросила Лукреция, не отрывая взгляда от стекла. — Закроешь меня в комнате и продолжишь пичкать отравой?
— Я ещё не решила, дитя мое, — матушка чуть наклонила голову, рассматривая что-то за окном. — Если бы вы с Мортишей не были так безрассудны и рассказали мне обо всём намного раньше, этого можно было избежать. Но благо твоя сестра всё-таки одумалась и сообщила мне обо всем. Хоть и слишком поздно.
Лукреция медленно оторвалась от стекла и повернулась к ней, пытаясь поймать взгляд, но тот скользнул мимо, задержавшись где-то на уровне её плеча, будто она была частью интерьера машины. От этого внутри что-то неприятно перекосилось, и она вдруг поняла, что для матушки этот разговор уже давным-давно завершён, просто некоторые реплики ещё не были произнесены вслух.
— У меня всё было под контролем.
— Ты о трёх швах на затылке? — Эстер слегка приподняла бровь и устремила свой взгляд в её макушку, где с другой стороны все еще была свежая рана. — Об этом контроле ты говоришь?
— У меня есть браслет, — Лукреция с силой потянула рукав пижамы, обнажая серебряный ободок. На мгновение ей показалось, что если она сейчас начнёт объяснять, вспоминать, как именно он работает, сколько раз он действительно помогал, то сможет удержаться на плаву и не дать разговору окончательно её потопить. — Он помогает мне. Айзек...
— Этот болван вскружил тебе голову своими игрушками, Лукреция! — Эстер даже не наклонилась, чтобы рассмотреть украшение на запястье дочери. — Мало того, что ты разболтала свой секрет кому не попадя, так ещё и доверилась мальчишке, который возомнил себя богом науки!
— Он защищал меня! — слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать, и от этого стало только хуже, потому что вместе с ними наружу прорвалось всё то, что она так старательно пыталась удержать внутри.
— Так защищал, что ты чуть не погибла, — матушка наконец развернулась к ней полностью. — Единственное правильное решение, которое они с твоей сестрой приняли — это позвонили мне и позволили взрослым разбираться с реальными проблемами!
Лукреция отвернулась к окну резче, чем собиралась, и перед глазами всё тут же расплылось, смешавшись в серо-зелёное пятно. Она уставилась в своё бледное отражение и поймала себя на мысли, что сейчас выглядит ровно так, как матушка всегда её и видела: проблемой, которую нужно изолировать, пока она не вышла из-под контроля.
Эстер выдержала паузу, достала из сумочки зеркальце, бросила на себя короткий взгляд, поправила помаду и убрала его обратно, словно разговор можно было поставить на паузу ради таких вещей.
— Ни один браслет, ни одно магическое изобретение не сможет сдержать ту силу, что таится в тебе, — продолжила она, глядя прямо перед собой. — Ты должна это понимать. Ты не можешь изменить свою природу, но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты больше не испытывала подобного, — она сделала едва заметную паузу. — Даже если тебя придётся закрыть в комнате до конца жизни.
Всё внутри неё на миг стихло, отойдя на второй план, оставив только горькое понимание: это не угрозы. Это чёртова констатация факта. Матушка всегда так поступала, и было глупо надеяться, что в этот раз будет иначе. Лу не стала спорить. Да и какая разница? Слова уже ничего не изменят. Они никогда ничего не меняли.
Машина плавно остановилась у массивных ступеней особняка. Дворецкий обошёл автомобиль и открыл дверь сначала для Эстер, которая вышла, не оглядываясь, и направилась к парадному входу, а затем — для Лукреции.
Та сидела неподвижно ещё несколько секунд, глядя на мрачный фасад дома своего детства. Потом, преодолевая сопротивление собственного тела, все-таки выбралась из салона. Эмброуз осторожно взял её под локоть и повёл за матерью. Лукреция не сопротивлялась. Она шла, опустив голову, слушая, как её тапочки шуршат по гравию, а за спиной беззвучно закрывается дверь автомобиля, отрезая последний путь к отступлению.
Дверь в её старую комнату отворилась со знакомым скрипом, который она с Мортишей в двенадцать лет пыталась устранить, капая воском из украденной свечи, но матушка заметила их выходку и устроила лекцию о "неприкосновенности исторических звуков дома". Спальня была нетронутым музеем их с сестрой подростковой жизни: две кровати с тёмными балдахинами, два письменных стола, два шкафа, общий книжный стеллаж и большое трюмо с зеркалом. На её столе всё ещё лежала стопка книг по термодинамике, которую она так и не дочитала прошлым летом, и криво стоящая старая чернильница с засохшими каплями по краям.
Она закрыла дверь и прошлась вдоль стены, позволяя пальцам скользить по резному дереву изголовья кровати, по холодному мрамору столешницы трюмо, по спинке стула, на котором никто не сидел уже несколько месяцев. Всё это было знакомым, почти родным, но при этом ощущалось так, будто она зашла в чью-то чужую, аккуратно сохранённую жизнь, в которой для неё самой больше не было предусмотрено места. Это была не её комната. Не та комната в Офелии Холл, где на полу валялись разбросанные тетради, на столе красовалась чашка с остатками остывшего чая, а на спинке кресла висел тёмно-синий свитер Айзека, который он то ли забывал, то ли намеренно оставлял, чтобы в комнате пахло озоном и металлом. Та комната была неудобной, тесной, шумной, но в ней можно было дышать. А эта комната была красивой и правильной, но мёртвой.
Её взгляд зацепился за прикроватную тумбочку, где в рамке стояла фотография: они с Мортишей, лет пяти, в одинаковых тёмных платьицах с белыми воротничками, а между ними стоял их отец. Он сидел на корточках, обнимая их обеих за плечи, и смеялся так искренне, что морщинки у глаз были видны даже на чёрно-белом снимке. Лукреция взяла рамку в руки, и пальцы сами потянулись прикоснуться к отцовскому лицу, к его добрым глазам. Она машинально отметила то, что знала и раньше, но каждый раз отмечала заново: в комнате не было ни одной фотографии с матушкой. Ни одной.
Она поставила рамку на место и почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Не от слёз — они, казалось, закончились ещё в больничном коридоре. От кое-чего другого. От понимания, что этот смех и это тепло на фотографии было последним, что у неё осталось от понятия "дом" в этом безжизненном особняке. И теперь даже это было отравлено, потому что вторая девочка на том снимке, её зеркальное отражение, предпочла сдать её врагу.
Эстер не сказала ей ни слова, с момента как они вышли из машины. Она растворилась в глубине особняка, как всегда, предоставив Лукреции самой разбираться со своим прибытием. Ни "отдохни", ни "как ты себя чувствуешь". Просто исчезла. Хотя, по крайней мере, лицемерить матушка не стала. Она всегда была честна в своём безразличии.
Лукреция подошла к трюмо и остановилась напротив зеркала. Оттуда на неё смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами, в нелепой больничной пижаме, которая в этом интерьере выглядела особенно чужеродно. Она подняла руку и осторожно нащупала швы на затылке, чувствуя под пальцами грубые узелки ниток, скрытые волосами.
Она разжала пальцы и, не отводя взгляда от отражения, попыталась сосредоточиться на лампе со стеклянным абажуром, который стоял на деревянной столешнице возле зеркала. Ничего не произошло. Ни малейшей вибрации в воздухе, ни вспышки в кончиках пальцев. Только тот самый, подзабытый за время ношения браслета, горьковатый привкус на задней стенке горла и едва уловимый звон в ушах. Зелье действовало в полную силу.
Успокоительное". Какая изящная ложь.
Лукреция подошла к своему шкафу и, порывшись в глубине, вытащила старый чёрный кардиган из толстой шерсти и пару простых тёмных брюк. В особняке всегда было холодно, особенно зимой: центральное отопление в таком старом доме работало ровно настолько, чтобы в кувшинах с водой у кровати не образовывалась корочка льда.
Она прошла в небольшую ванную комнату, которая перетерпела столько её детских и подростковых истерик, что уже и не подсчитать. Включила воду, и струя горячей воды ударила по кафелю. Она просто стояла под обжигающей водой, позволив ей смыть больничный запах и пыль дороги.
Когда она вышла, завернувшись в большое, пушистое полотенце, в комнате уже стоял знакомый запах корицы, который просочился сквозь щели в дверном проеме. Она мгновенно узнала его и невольно улыбнулась. Это была первая искренняя улыбка за этот бесконечный день.
Спустя минут двадцать, дверь аккуратно приоткрылась, и в комнату вошла миссис Кардвелл — полноватая женщина с седыми волосами, убранными в тугой пучок. На её лице всегда была спокойная и доброжелательная улыбка, а глаза смотрели на Лукрецию с тем же тёплым пониманием, что и десять лет назад, когда она вытирала ей слёзы после падения с велосипеда или прятала остатки шоколада от бдительных глаз Эстер. Лидия вот уже как двенадцать лет успешно следила за делами в особняке, и честно говоря, если бы не она, то семья Фрамп уже давно бы утонула в паутине.
— Лукреция, дорогая, — сказала Лидия, поправляя складку на фартуке. — Я видела, как вы подъехали. Как ты себя чувствуешь?
— Как побитая собака, которую привезли на цепь обратно в конуру, — фыркнула Лу, натягивая кардиган. — Если не считать трёх новых швов в коллекцию и полной потери сил, всё просто замечательно.
— Матушка ожидает тебя в столовой к обеду. Сегодня в меню суп и жаркое.
— О, великолепно, — Лукреция закатила глаза. — Единственное, что может сделать этот день еще хуже — это торжественная трапеза под ледяным взглядом матушки. Надеюсь, суп будет холодным, для антуража.
— На десерт будет твой любимый смородиновый пирог, — добавила миссис Кардвелл, мягко улыбаясь.
— Это уже удар ниже пояса, — сказала Лу, бросая на Лидию косой взгляд. — Так нечестно использовать мои слабости против меня.
— Я просто напоминаю, что не всё в этом доме направлено против тебя, — Лидия отступила к двери, давая ей пройти. — Даже если сейчас кажется иначе.
Лукреция ничего не ответила. Она лишь коротко кивнула и вышла в коридор, направляясь к широкой лестнице, что вела вниз, где её уже ждал очередной акт изматывающего спектакля под названием "семья". Но мысль о тёплом, пахнущем смородиной пироге где-то в глубине, под всеми слоями боли, горечи и предательства, всё же вызывала слабый отголосок чего-то, отдалённо напоминающего надежду. Или просто голод. Сейчас она была не в состоянии отличить одно от другого.
***
Длинный стол в столовой тянулся почти до противоположной стены, отражая в отполированной поверхности свет люстры и силуэты портретов предков, которые смотрели на происходящее с привычным равнодушием, будто ничего принципиально нового здесь не происходило уже лет сто.
На другом конце, устроившись в высоком резном кресле, сидела Эстер. Перед ней стояла глубокая тарелка с супом, а раскрытый кожаный планнер лежал справа. Она делала пометки карандашом, изредка отвлекаясь на еду. Если в этом доме и было что-то по-настоящему стабильное, так это способность матушки совмещать трапезу и управление чужими жизнями(или смертями).
Лукреция заняла своё почетное место в противоположном конце стола, а её взгляд скользнул по знакомым портретам предков в мрачных рамах и по тяжёлым тёмно-бордовым портьерам, за которыми скрывались окна, выходящие в замёрзший сад.
Лидия тут же появилась сбоку, бесшумно поставив перед ней идентичную тарелку с едой. Суп оказался именно таким, каким и должен был быть: правильным, не вызывающим ни раздражения, ни удовольствия. Лукреция медленно ела, чувствуя, как с каждым глотком напряжение в теле не исчезает, а просто оседает где-то глубже, становясь частью тревожного фона. Жаркое, принесённое следом, пахло насыщеннее, но вкус терялся, будто организм соглашался принимать пищу, но отказывался участвовать в этом процессе всерьёз.
Она уже успела подумать, что, возможно, так и пройдёт весь обед: в тишине, под скрип карандаша по бумаге и редкие движения посуды. Но увы, надежды не оправдались, когда матушка закрыла блокнот и отложила его в сторону.
— Где-то через неделю приедет доктор Браун, чтобы осмотреть тебя и снять швы, — сказала она, не поднимая на дочь взгляда. — Он также снова прописал тебе поддерживающую терапию.
Лукреция не подняла глаз от своей тарелки, где кусок жаркого лежал почти нетронутым.
"Поддерживающая терапия". Какой изящный эвфемизм для старого доброго зелья подавления и, возможно, чего-то нового, чтобы сделать её ещё более удобной и сонной. Теперь вместо браслета будут таблетки. Прогресс налицо.
Она проткнула вилкой кусочек мяса и позволила себе короткую мысль о том, что за последнюю неделю в её организм уже влили достаточно медикаментов, чтобы хватило на маленькую аптеку.
— Мне нужны мои учебники, — сказала она, наконец подняв взгляд. — Я не хочу отставать по программе. Мне ведь сдавать экзамены через пару месяцев.
— Твоя учёба в академии пока под вопросом, — Эстер взяла бокал с водой, сделала крошечный глоток и поставила его точно на оставленный круглый след от влаги на скатерти. — И эту тему мы отложим, пока ты полностью не выздоровеешь.
"Выздоровеешь". Как будто она подхватила грипп, а не родилась с проклятием. Как будто её силу можно было вылечить постельным режимом и куриным бульоном.
— Тогда чем я буду заниматься всё это время? — спросила Лукреция, параллельно пережевывая кусочек мяса. — Я ведь правильно понимаю, что больше не выйду за пределы особняка? Надеюсь, в программу реабилитации входят экскурсии по фамильным склепам, мне всегда не хватало на них времени.
Эстер как всегда проигнорировала колкость дочери. Она отодвинула свою пустую тарелку, и Лидия тут же её забрала.
— Ты будешь сохранять спокойствие и восстанавливать силы, — ответила она, и её пальцы снова потянулись к планнеру. — Эмброуз уже подготовил твою комнату на первом этаже.
Лукреция замерла. Вилка в её руке дрогнула, и кусочек мяса упал обратно на тарелку. Комната на первом этаже. Та самая. В мозгу мгновенно всплыла картинка: тёмно-бордовый бархат на стенах, поглощающий любой звук, полное отсутствие окон, тяжёлая дверь с массивной задвижкой снаружи. Тишина, которая буквально через пару минут начинала гудеть в ушах, а через полчаса — превращалась в навязчивый шепот собственных страхов. "Камера для моральных пыток" — так она назвала её в десять лет, после первого трёхчасового "сеанса спокойствия".
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь из буфетной открылась, и Лидия вошла, неся на подносе тот самый пирог. Аромат свежей выпечки, корицы и кисло-сладкой смородины мгновенно наполнил пространство, перебивая запах комнаты. Лукреция невольно вдохнула полной грудью, и на секунду всё остальное отступило, уступив место простому ожиданию желанного десерта.
Лидия поставила пирог на стол и взяла в руки широкий нож для нарезки. Она уже наклонилась, чтобы отрезать первый кусок, и Лукреция неосознанно подвинула к краю стола свою десертную тарелку.
— Я думаю, такая доза концентрированного сахара сейчас не наилучшим образом скажется на моей дочери, — прозвучал голос Эстер.
Лидия замерла с ножом в руке. Её глаза на мгновение встретились с взглядом Лукреции, и в них мелькнуло незаметное сожаление. Без единого слова она медленно опустила нож, поставила его рядом с пирогом и отступила на шаг, опустив руки вдоль тела.
Всё напряжение, которое копилось с момента больничного коридора, с той секунды, когда она увидела их лица и поняла, что её сдали, всё это искусственное спокойствие, которое она пыталась натянуть на себя, — оно просто перестало существовать, и на его месте осталась только знакомая ярость, которую она носила в себе всё детство. Это было точно так же, как в десять лет, когда матушка выбросила целый торт, который Лидия испекла на праздник, потому что "сахар вреден для нестабильной психики", или как в двенадцать, когда забрала все плитки шоколада, найденные под матрасом, со словами о том, что сладкое вредит здоровью. Пирог был такой же вещью, что можно было забрать, чтобы показать, кто здесь решает, что хорошо, а что плохо. И мать забрала. Даже не потому, что действительно верила во вред сахара, а потому что могла. Потому что контроль — это было всё, что её интересовало, и Лукреция вдруг осознала, что за эти годы ничего не изменилось, просто формы контроля стали изощрённее: "поддерживающая терапия", размеренный тон и комната без окон на первом этаже. И пирог был просто последним пунктом в этом бесконечном списке, после которого уже не оставалось ни сил, ни желания делать вид, что что-то может быть иначе.
Стул отъехал назад, а Лукреция поднялась, сгребла салфетку в кулак и бросила этот бесформенный комок на стул. Потом она обернулась к Лидии, и их взгляды встретились всего на долю секунды: Лидия просто опустила глаза на свои руки, сложенные перед фартуком, и замерла, став ещё одной частью интерьера.
— Спасибо большое, — сказала Лукреция в сторону матушки. — Всё было о-о-очень вкусно. Особенно атмосфера. Прямо как в лучших домах для душевнобольных.
Лукреция развернулась и зашагала прочь. Сладкий запах пирога преследовал её ещё несколько метров, смешиваясь с запахом старого дома, и этот контраст вызывал даже не злость, а что-то вроде усталого омерзения. Как будто всё это, включая пирог, было частью одной изощрённой игры, правила которой она так и не выучила за все эти годы, а теперь просто устала пытаться.
Она с силой захлопнула дверь в комнату и прислонилась спиной к прохладной поверхности, давя на нее всей тяжестью тела, словно пытаясь вдавить себя сквозь дерево.
Её руки сжались в кулаки, а ногти впились в ладони до боли. Нужно было что-то делать, потому что если остановиться, если позволить себе просто стоять и дышать, это мерзкое ощущение под рёбрами начнёт разрастаться, и тогда она либо сорвётся, либо снова потеряет сознание, а терять сознание в этом доме было категорически запрещено.
Она оттолкнулась от двери и сделала несколько нецелевых шагов по ковру. Взгляд сам по себе зацепился за книжный стеллаж: аккуратные ряды корешков в одинаковых тёмных переплётах, классика, которую положено читать, и научные труды, которые положено уважать, словно сами эти книги были частью воспитательной программы. "Отвлечься", — автоматически пронеслось в голове. Она потянулась к полке, и её пальцы скользнули по пыльным торцам книг.
И вдруг память ударила с такой силой, что Лукреция на секунду потеряла равновесие. Запах старой бумаги и дерева, тепло от его плеча, прикоснувшегося к её плечу в узком проходе между стеллажами. Тишина библиотеки Невермора, нарушаемая только шелестом страниц и... его дыханием у самого уха. "Эта переменная тоже была учтена в уравнении", — шептал он.
Жгучая боль ударила под рёбра, и её рука, всё ещё протянутая к полке, дёрнулась, сгребая всё подряд. Пальцы нащупали тощий сборник стихов, который она так и не открыла за столько лет. Чисто рефлекторно она швырнула его через плечо, с той силой, на которую только было способно её тело. Книга шлёпнулась на идеально заправленное покрывало кровати Мортиши, слегка помяв уголок. Жалко. Ничего даже не разбилось.
От этого бессилия ярость вспыхнула с новой силой. Она обхватила себя за локти, сжимая их до боли, пытаясь удержать эту дрожь и не дать ей вырваться наружу чем-то более заметным и потому более опасным. Ей нужен был воздух.
Она почти подбежала к окну, упираясь руками в потрескавшийся подоконник. Это была её давняя привычка — искать в этом саду за окном утешение. Заснеженные кусты, спящие деревья-скелеты, тёмные контуры беседки, где они с Мортишей в девять лет клялись никогда не расставаться и хранить секреты друг друга от всех, даже от матери. Глаза затуманились, и она грубо протёрла их тыльной стороной ладони.
И тогда взгляд упал на дальний правый угол подоконника, на едва заметные, выцветшие от времени царапины. Инициалы. "L.F." и "M.F.", заключённые в кривое, детское сердечко. Они выцарапали их канцелярским ножом, который стащили из кабинета отца много лет назад, в ту ночь, когда боялись, что матушка после очередного скандала отправит Лукрецию в другую школу-интернат. "Чтобы мы всегда были вместе, даже если нас разлучат", — сказала тогда Мортиша, когда её пальцы уверенно вели лезвие по дереву. А Лу только прижималась к ней плечом, чувствуя, как страх постепенно отступает.
Теперь этот знак больше не казался ей милым детским жестом — он смотрел на неё как напоминание о другой Мортише, той, что когда-то делила с ней страх, а не выбирала сторону силы, той, что выцарапывала подоконник в знак верности, а не ставила подпись под аккуратными "бумагами о капитуляции", даже если тогда это называлось заботой и правильным решением.
В груди будто что-то тихонько оборвалось, и вместе с этим ушло напряжение, которое тянулось ещё с больничного коридора. Стало совсем пусто, так, что даже вдох давался с усилием, а потом она вдруг заметила, что вид за окном расплывается, и тёплая влага медленно скатывается по щекам сама по себе, оставляя солёный привкус на губах и капая на тёмное дерево подоконника, которое теперь казалось единственной устойчивой вещью в комнате.
Мысли не складывались ни во что цельное, они просто накатывали, перебивая друг друга, цепляясь за ощущения: холод металла под пальцами, от которого невозможно было отдёрнуть руки, чьё-то тёплое плечо рядом, чей-то узнаваемый смех, улыбка над раскрытым конспектом, запах шоколадного печенья, который вообще не имел права здесь быть, и всё это вдруг накрывал чужой голос, приказывающий сохранять спокойствие, после чего всплывала та самая комната без окон, а за ней — пирог, унесённый с той же лёгкостью, с какой у неё забрали выбор и право хотя бы на маленькую радость.
Ощущение было предельно простым и от этого особенно унизительным — её предали те, кто должен был быть по эту сторону, самые родные и самые близкие люди. И где-то на самом дне сознания, в том рациональном уголке, который всегда звучал голосом Айзека, уже начинал выстраиваться аккуратный ряд до омерзения логичных оправданий: единственный возможный выход, минимизация рисков, вероятность причинения вреда себе или окружающим, статистика, проценты, расчёты... И именно это делало всё происходящее невыносимым, потому что эта чёртова логика не защищала и не спасала, она всего лишь красиво оформляла капитуляцию, объясняя, почему её можно оставить одну по ту сторону двери, и от этого становилось ещё больнее.
Ей было чертовски страшно. Она боялась этой комнаты, этого дома, этого молчаливого осуждения портретов на стенах, боялась матушкиного "лечения", боялась, что сила, эта проклятая, живая часть её, либо взорвётся, не выдержав очередной повышенной дозы зелья, либо умрёт навсегда, оставив от неё лишь пустую оболочку — именно то, чего хотел добиться Стоунхерст. Ещё страшнее было думать о Мортише и Айзеке, о том, что они смирятся, решат, что так действительно лучше, забудут её и вернутся к своей жизни, к экзаменам и выпускному, а она останется здесь навсегда, и мир Невермора, с его грохотом, спорами, друзьями, лабораториями и этим хрупким чувством влюбленности, — станет просто сном, который ей когда-то снился.
Лукреция просто стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, и позволяла слезам литься, смывая с лица больничную бледность и остатки маски из язвительности и сарказма. В отражении окна мелькнуло лицо той маленькой Лукреции с фотографии: напуганной, беспомощной, жаждущей, чтобы кто-то взял её на руки и сказал, что всё будет хорошо, что всё ещё можно доверять людям, что есть место, где её не предадут. Но обнимать было некому, а слова "всё будет хорошо" звучали в этой комнате самой чудовищной ложью.
Лукреция, уже лишенная каких-либо сил, медленно отодвинулась от окна и, не глядя по сторонам, прошла к своему старому письменному столу, который за эти годы так и не научился быть чем-то большим, чем молчаливым свидетелем её детских обид и редких маленьких побед. Она почти рухнула в кресло с потёртой спинкой, позволив телу обмякнуть, словно оно принадлежало не ей, а другой девушке, у которой не осталось ни злости, ни сил сопротивляться.
Взгляд упёрся в знакомую трещину на лакированной поверхности стола, которая тянулась от старой чернильницы к самому краю, и Лукреция смотрела на неё почти не мигая, вовсе не потому что там было что-то интересное, а потому что сейчас ей просто больше не было за что зацепиться. Всё, что ещё минуту назад кипело внутри, будто вытекло из неё вместе со слезами, оставив после себя только странное оцепенение. В голове остался лишь один вопрос: а что теперь? И как вообще жить с этим дальше?
Она просидела так, не двигаясь, пока синева за окном не поглотила последние отблески света и не превратилась в непроглядное чернильное пятно.
С первого этажа, сквозь толщу перекрытий, доносился приглушённый голос матери, которая отдавала какие-то распоряжения Эмброузу. Потом Лукреция услышала цоканье каблуков по лестнице, в сторону соседнего крыла, где находилась спальня матушки.
"Ну конечно, она не потрудилась даже заглянуть. Удостовериться, не повесилась ли её проблемная дочь на балдахине от тоски. Да и зачем? Испортила бы себе настроение перед сном", — промелькнуло в голове Лукреции с той безжизненной язвительностью, которая даже не принесла ей привычного удовлетворения. Это была просто констатация факта, как данные в лабораторном журнале, который раньше вел Айзек: объект изолирован, наблюдение не требуется.
Она поднялась с кресла и потянулась к небольшому ночнику на прикроватной тумбочке, чтобы включить свет. Пора было готовиться ко сну, хотя перспектива провести ночь в этом музее собственного прошлого казалась особой формой пытки. Она уже собиралась расстилать кровать, когда тихий стук нарушил тишину. Никто в этом доме, кроме одного человека, не стучал так.
Лукреция пересекла комнату и открыла дверь, не спрашивая, кто там.
На пороге, заслоняя собой слабый свет бра в коридоре, стояла миссис Кардвелл. В её руках, на небольшой тарелке лежал кусок того самого пирога. От него всё ещё струился едва уловимый тёплый пар, смешиваясь с ароматом смородины и корицы.
Лицо Лукреции невольно расплылось в подобии улыбки, и она молча отступила, распахнув дверь шире, немым жестом приглашая Лидию войти.
Лидия направилась прямо к письменному столу и поставила тарелку на свободное от бумаг место. Лукреция тем временем прикрыла дверь и повернула ключ, чтобы щелчок не был слышен.
— Ну не могла же я лишить тебя этой маленькой радости, — ласково сказала Лидия, разворачиваясь к Лукреции.
Лу наклонилась над столом и глубоко вдохнула сладкий, до боли родной запах. Аромат детства, который всегда был абсолютно неуместным в этом мрачном месте, и от этого еще более ценным.
— Спасибо, — прошептала она, а потом всё-таки добавила, уже не удержавшись: — А матушка...?
— Уже в своей комнате, — перебила Лидия. — И до утра не выйдет. У неё завтра ранняя встреча с клиентом в городе.
— Как обычно, впрочем... — Лу взяла тарелку и перенесла её на кровать. Забравшись на покрывало, она поджала под себя здоровую ногу, оставив больное колено в вытянутом положении. Первый кусок она отломила вилкой, но потом отложила её в сторону и взяла пирог пальцами, как в детстве. Тёплое, влажное тесто, кисло-сладкая начинка, рассыпчатая крошка — вкус ударил в нёбо волной ностальгии.
Лидия наблюдала за ней, стоя у стола. Потом переставила кресло от письменного стола так, чтобы сесть напротив кровати, и опустилась в него, сложив руки на коленях.
— Мне очень жаль, что всё так вышло, — наконец произнесла она.
Лукреция, с набитым ртом, покачала головой. Проглотив очередной кусок, она вытерла пальцы о край покрывала.
— Ты ведь не знаешь всей истории.
— Ты права, — согласилась Лидия. — Но я достаточно долго знаю тебя и твою маму, чтобы сложить дважды два. У тебя снова... был нервный срыв?
Лукреция фыркнула, отломив новый кусок.
— У меня были силы, от которых у любого нормального изгоя волосы встали бы дыбом. У меня были друзья, которые, чёрт побери, не смотрели на меня так, будто я ходячая катастрофа. У меня была Мортиша. И был парень, которого я... — она запнулась и с силой раздавила крошки на тарелке, — которого я любила больше, чем всю свою грёбаную жизнь. А нервного срыва... — она поморщилась, — нервного срыва у меня не было.
Лу замолчала, уставившись в тарелку. Лидия не торопила её, давая пространство для паузы.
— Он... этот парень, — осторожно начала Лидия, — он тебя обидел?
— Не совсем, — Лукреция раздражённо поковыряла вилкой остатки пирога. — Они с Мортишей "хотели как лучше", — она изобразила в воздухе кавычки. — А получилось... как всегда. Лучше бы в Уиллоу Хилл закрыли, ей-богу.
— Ну, дорогая, не нужно так...
— А как? — перебила её Лукреция. — Матушка теперь меня не то что в академию — за ворота особняка без сопровождения не выпустит. Хотя, знаешь что? Мне ещё повезло. Могла бы сразу в подвал отправить. А так — у меня есть окно и вид на вечно спящий сад.
Лидия молча поднялась с кресла. Она подошла к кровати и села на край, рядом с Лукрецией.
— Я уверена, всё образуется, — сказала она. — Сейчас главное, чтобы ты восстановилась, — Лукреция открыла рот, чтобы выпалить очередную язвительность, но Лидия опередила её, слегка прикоснувшись пальцем к своей голове, а затем указав взглядом на затылок Лу. — Физически, — уточнила она. — Всё остальное... всё остальное второстепенно. И в любом случае у тебя есть я. И, между прочим, целая дюжина шоколадок, которые я предусмотрительно спрятала с самого вашего отъезда.
— Это... пожалуй, единственное, что меня радует в этом аду, — Лу осторожно отставила пустую тарелку и, сама того не заметив, облокотилась головой на плечо Лидии.
Лидия же просто обняла её в ответ одной рукой, крепко обхватив за плечи, а другой — поглаживая по спине, как делала это много лет назад, когда Лукреция приходила в слезах после очередного скандала с матерью.
— А шоколадки... — пробормотала Лу, уткнувшись носом в ткань, — с орехами?
— Как ты любишь, — улыбнулась Лидия.
— Ну тогда, — тихонько вздохнула Лукреция, прикрывая глаза, — есть небольшой шанс, что я переживу матушкины пытки, которые она упорно называет "лечением".