Куда девать пустоту
Когда автомобиль замер у парадного входа академии, Айзек вышел первым и, по привычке, придержал дверь для Мортиши. Этот жест выглядел таким же автоматически-вежливым, как десятки раз до этого, и оттого казался особенно нелепым. Будто мир вокруг продолжал работать по старым правилам, делая вид, что ни черта не изменилось. Мортиша коротко кивнула в знак благодарности, и они молча двинулись по территории Невермора, ведь оба заранее знали, что разговор всё равно ни к чему не приведёт.
Звук их шагов по промёрзшей дорожке был единственным, что нарушало тишину: хруст снега под ботинками Айзека и почти неслышные шаги Мортиши, будто она старалась занимать в пространстве как можно меньше места. Студенты, попадавшиеся навстречу, сторонились их, уступая дорогу, не задавая лишних вопросов и не бросая привычных приветствий. Кто-то замолкал на полуслове, кто-то делал вид, что срочно заинтересовался записями в своем блокноте, и только короткие взгляды сопровождали их до самого поворота, ведь все вокруг ощущали, что к этим двоим сейчас лучше не приближаться.
Мортиша шла, держа спину идеально прямо, так, как её учили с детства: без лишних движений, без лишних жестов, без всего, что могло бы выдать хоть какую-то трещину в этой идеальной аристократичной маске. Айзек держался рядом, не обгоняя и не отставая, и несколько раз ловил себя на том, что открывает рот, будто собираясь что-то сказать, и каждый раз вовремя останавливался, потому что все возможные слова звучали в голове одинаково бесполезно. Любая фраза сейчас была бы похожа на неловкую попытку сделать вид, что произошедшее можно уложить в пару предложений и жить дальше.
Когда показались знакомые крыши общежития, Айзек замедлил шаг, позволяя Мортише поравняться, и остановился у массивной дубовой двери. Он не смотрел на неё, ведь его взгляд блуждал где-то над её головой, изучая резьбу на фасаде, будто впервые видя эти каменные узоры, хотя за все годы мог бы давно выучить их наизусть. Пальцы его левой руки несколько раз машинально сжимались и разжимались, словно он пытался вспомнить, куда их деть, ведь кого-то не хватало. И он прекрасно понимал кого.
Мортиша несколько секунд молча смотрела на его профиль: на напряжённую линию скулы, на упрямо сжатые губы и на тень от длинных ресниц, падавшую на царапину под глазом — отголосок ночи в "Уиллоу-Хилл", которую они теперь оба предпочли бы забыть.
— Спасибо, — прошептала она, опуская взгляд себе под ноги.
Спасибо за то, что не оставил одну в этой бесконечной дороге обратно. Спасибо за то, что молчал и не пытался поговорить о случившемся. Спасибо за то, что вообще оказался рядом, когда всё окончательно пошло не так.
Айзек лишь медленно кивнул, будто соглашаясь с чем-то своим, и, не задерживаясь ни на секунду дольше, резко развернулся и направился в сторону одинокой башни Яго.
Мортиша смотрела ему вслед, пока его тёмный силуэт не смешался с тенью от высокой стены одного из корпусов академии, а затем открыла дверь и вошла в общежитие.
По дороге на пятый этаж её пальцы нащупали в кармане ключ от комнаты. Ступени лестницы одна за другой уходили под ногами, а знакомые звуки теперь казались частью какой-то параллельной, слишком шумной жизни, к которой она больше не имела отношения.
Остановившись перед дверью, она на секунду задержалась, глядя на табличку с номером, проверяя, не ошиблась ли этажом или комнатой. За дверью её ждала аккуратно застеленная кровать, идеально ровный стол, книги, сложенные в привычном порядке на её стороне комнаты, и мёртвая тишина вместо знакомого ворчания Лукреции, которая обычно встречала её либо саркастическим приветствием, либо очередным шуточным возмущением.
Только переступив порог и оказавшись в пустом пространстве, она позволила себе наконец выдохнуть. Дверь тихонько закрылась за спиной, и замок снова щёлкнул, отрезая её от коридора. Мортиша прислонилась к деревянной поверхности лопатками и смотрела в темнеющую комнату, где каждый предмет, каждая складка покрывала и каждая мелочь упрямо напоминали о том, кого здесь больше нет. Молчание вокруг было таким плотным и непривычным, что через несколько секунд ей начало казаться, будто оно имеет вес, форму и даже собственный звук, и этот звук настойчиво заполнял всё пространство, не оставляя места ни для мыслей, ни для оправданий.
Сделать шаг вглубь комнаты было труднее, чем она ожидала. Она заставила себя оторваться от двери и медленно прошла по периметру, держась на расстоянии от обеих кроватей. Её взгляд скользил по поверхности вещей, не цепляясь ни за что конкретное, будто она просто проверяла пространство на наличие скрытых угроз. Письменный стол Лукреции был, как всегда, в характерном для неё беспорядке: стопки книг, наваленных одна на одну, разбросанные листы, исписанные заметками, и чашка из-под чая с засохшим на дне коричневым налётом.
"Она никогда не умела держать в порядке даже свой стол, не то что жизнь", — промелькнула мысль. И тут же за ней пронеслась другая: "А я привела в порядок её судьбу. Разложила всё по полочкам. Отдала её в руки матушки. Так было нужно".
Мортиша подошла к столу сестры. Её пальцы потянулись к ближайшей стопке учебников. Она взяла верхний том по продвинутой телекинезии, постучала его торцом о стол, выравнивая страницы, которые от времени просто высыпались из книги. Потом принялась за соседние книги.
"Это правильно, — твердил внутренний голос, тот самый, что звучал как голос матери, но с Мортишиными, интонациями. — Она была на грани. Она чуть не умерла у нас на глазах. Её организм истощён, а психика нестабильна. Нужен был специалист, а мы не специалисты. Мы — всего лишь дети, играющие с огнём".
Аргументы выстраивались в чёткую линию, и каждый из них был железным.
Мортиша резко отвернулась от стола, оставив учебники в идеальном порядке. Её дыхание, которое она тщательно вымеряла, сбилось на секунду. Она перевела взгляд на тумбочку у кровати сестры: там лежал знакомый потрёпанный блокнот, заляпанный пятнами от сладкого чая. Лукреция никогда с ним не расставалась. Таскала повсюду, даже в столовую.
Мортиша подошла и взяла его: обложка была шершавой на ощупь, а углы были потрёпанными. Она медленно опустилась на край кровати сестры, и, сделав глубокий вдох, заставила себя открыть блокнот.
Первые страницы были заполнены хаотичными линиями и абстрактными композициями из теней и света — то, что Лукреция рисовала, когда не могла сосредоточиться на учёбе или когда в голове был шум. Потом пошли более узнаваемые очертания: окна их комнаты в Офелии Холл, вид из окна на башню Яго, призрачные контуры деревьев в лесу. Наброски были живыми и дышащими небрежной энергией, которой так не хватало самому аккуратному почерку Мортиши.
Она перелистнула. И застыла.
На странице, выполненный чёрной гелевой ручкой, смотрел на неё Айзек. Не фотографически точный, но удивительно похожий. Он был изображён в профиль, склонившимся над каким-то прибором, его брови были сведены, а прядь кудрявых волос выбилась из общего порядка и падала на лоб. В уголке страницы, мелким почерком Лукреции, было нацарапано: "Молчит уже час. Интересно, о чём он думает? Вероятно, о том, как усовершенствовать Вселенную. Или о новом приборе для лаборатории. 50/50".
Мортиша улыбнулась и вспомнила тот день после зимних каникул, когда вернулась и застала их в комнате. Лу выглядела... такой счастливой, какой она не видела её с тех пор, как они были маленькими и отец был жив.
Она быстро перевернула страницу, желая убежать от этого образа, но следующая картинка заставила её сердце сжаться ещё сильнее.
Набросок был незаконченным, только намеченным простым карандашом. Две фигуры, сидящие вполоборота к "зрителю", плечом к плечу. Они смотрели в окно, на небо, усыпанное звёздами, которое Лукреция лишь наметила размашистыми штрихами. Под рисунком, аккуратно, будто стыдясь сентиментальности, было написано: "С Тишей перед отъездом. Такая тишина мне нравится, очень комфортная".
Всё, что Мортиша так тщательно выстраивала внутри, всю ту логику, оправдания и железные аргументы — все это рухнуло в одно мгновение. Глаза, которые она всё это время держала сухими, наполнились влагой, и мир поплыл, расплываясь в мутное пятно. Она попыталась сглотнуть ком, вставший в горле, но ничего не получилось.
Слёзы потекли по её холодным щекам непрерывным потоком, смывая с лица маску контроля, которую она привыкла носить днями напролёт. Она сжала блокнот в руках, прижала его к груди, как могла бы прижать сестру в объятиях, и легла на бок на кровать Лукреции. Лицо уткнулось в прохладную, пахнущую стиральным порошком и чем-то неуловимо её подушку, а плечи начали мелко вздрагивать.
Она лежала так, позволяя горячим слезам впитываться в наволочку, и чувствовала, как из неё вытекает вся уверенность в том, что она всё делает правильно. Теперь оставалась только пустота и ужас от осознания: она сломала самое хрупкое и ценное, что у них было. Доверие. А без него все её логичные и правильные решения были ничем иным, как предательством.
Слёзы постепенно иссякли, оставив после себя лишь дрожь в плечах. Мортиша лежала неподвижно, уставившись взглядом в пространство между кроватью и тумбочкой. И там, под её собственной кроватью, что-то слабо блеснуло.
Луч света от прикроватного светильника упал на тонкую серебряную цепочку. Мортиша опустилась на колени и протянула руку под кровать. Она вытянула цепочку, и на ладони лег знакомый кулон в виде полумесяца — тот самый, что Лукреция носила не снимая. Тот самый, что Айзек нашёл в траве у башни Яго. Тот самый, что позволил им увидеть, где её держат.
Идея возникла мгновенно: если однажды этот кулон смог показать им Лукрецию в беде... может, он сможет показать её и сейчас?
Мортиша встала, держа кулон в сжатом кулаке. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках и прогнать из головы хаос мыслей. Нужна была концентрация. Она закрыла глаза, обхватив кулон обеими ладонями.
Сначала была только тьма и назойливый гул крови в ушах. Она боролась с образами, которые лезли в голову: больничный коридор, глаза сестры, спина уходящего Айзека...
"Отпусти. Дай увидеть. Мне нужно просто увидеть её".
И тогда, через сопротивление, проступило изображение.
Их общая спальня в особняке. Лукреция сидит в кресле у письменного стола, но не пишет и не рисует. Она просто неподвижно сидит. Её стеклянный взгляд застыл в одной точке на столе. В её позе была лишь опустошённость. Та самая, что бывает, когда внутри кончаются силы на борьбу, и на хоть какие-то чувства.
И вместе с картинкой, тонкой нитью, протянулось ощущение. Ощущение, что мир сузился до размеров той комнаты в особняке, а все дороги из неё наглухо закрыты.
Видение исчезло, выбросив Мортишу обратно в реальность её комнаты с такой силой, что она отшатнулась и чуть снова не уронила кулон.
— Всё будет хорошо, — прошептала она в гнетущую тишину комнаты, до боли сжимая кулон в ладони.
Это было её обещанием, брошенным в пустоту в надежде, что оно долетит до сестры, запертой за десятки миль отсюда, и хоть на секунду растопит тот ледяной холод в её глазах, который Мортиша теперь носила внутри себя.
***
Тем временем Айзек стоял у подножия башни Яго, опираясь ладонью о шершавый камень стены, и смотрел, как его дыхание превращается в клубы пара, растворяющиеся в январском воздухе. Башня возвышалась над ним безмолвным свидетелем всех его ошибок, сложенных друг на друга, как эта каменная кладка. Слишком многое здесь было связано с ней. Слишком многое теперь будет напоминать о том, что её здесь больше нет.
Он толкнул массивную дверь, и она со скрипом открылась, впустив его в знакомый полумрак первого этажа. Лестница вилась вверх, и каждый шаг гремел в лестничном проеме, который раньше заполнялся её шагами, её ворчанием по поводу количества ступеней и её смехом, когда он поднимался слишком быстро, а она отставала, дразня его "болидом Формулы 1".
Дверь в лабораторию была приоткрыта. Он толкнул её плечом и замер на пороге.
Время здесь будто остановилось в момент её падения. Воздух всё ещё пах вчерашним чаем и шоколадным печеньем, а свет из огромного окна падал на тот самый хаос, который они оставили впопыхах.
Всё было на своих местах, как в музее катастрофы.
У плитки в углу, на кафельном полу, лежали осколки ее любимой чашки. Той самой, потрескавшейся, с нелепой летучей мышью, которую она однажды нашла в дальнем шкафу со всяким забытым хламом. Он помнил, как она впервые притащила её, наполнила сладким чёрным чаем и заявила, что теперь это её официальная лабораторная посуда. Помнил, как она ворчала, когда он в шутку предложил заменить её на что-то менее "унылое".
Теперь от мыши осталась только половина морды, беспомощно уткнувшаяся в шов между плитками, и несколько засохших капелек крови, которые приняли темно-коричневый оттенок.
На его рабочем столе, застеленном белым листом бумаги, стояли две полупустые чашки с остывшим чаем, а между ними стояла жестяная коробка с печеньем. Крышка была сдвинута, а внутри ещё оставалось несколько штук. Его взгляд автоматически нашёл то самое печенье, с двойной порцией шоколада, которое она всегда выбирала и съедала первым.
Айзек сделал несколько шагов вглубь лаборатории, и его нога наткнулась на что-то мягкое. Её плед. Тёмно-синий шерстяной плед, пахнущий её древесными духами. Он наклонился, машинально встряхнул ткань, и в воздух поднялось облачко из крошек печенья, которое она частенько топтала за чашкой чая.
Он развернулся к креслу. На быльце, на том месте, где она обычно ставила чашку или клала ноги, лежала кучка крошек и надкушенный кусок печенья, которое она так и не доела. И вряд ли уже доест.
Мысли, которые он так тщательно выстраивал в логические цепочки всю дорогу обратно к академии, начали постепенно рассыпаться. Логика говорила: "Мы не знали что делать, мы не могли помочь, все зашло слишком далеко". Но здесь, где каждый дюйм пространства практически дышал ею, эти аргументы разбивались на куски, как и та чашка на полу.
Он подошёл к креслу и опустил ладонь на холодную кожу. Воспоминание ударило с такой силой, что он физически почувствовал давление в грудной клетке.
Всего пару недель назад она сидела здесь, поджав под себя ноги, закутанная в этот самый плед. В одной руке она держала книгу по углубленной магической механике, а в другой — кусок печенья. Она читала что-то вслух, коряво выговаривая технические термины, а потом смотрела на него, и в её глазах он видел смесь досады и азарта. "Твои учебники написаны будто для роботов. Мне нужно объяснение для человека, у которого мозг плавится от одной мысли о векторных полях" — говорила она. Он садился на быльце, забирал у неё книгу, и начинал объяснять заново, простыми словами, рисуя схемы в воздухе. Она слушала, прищурившись, а потом внезапно улыбалась. "Так-то лучше, спасибо". И её пальцы ненадолго ложились поверх его руки, гладя выпирающие костяшки...
Рука Айзека сжала кожу кресла так сильно, что казалось, он проделает очередную дыру в обивке. Он резко отдернул её, будто его ударило током.
Надо было что-то делать. Привести в порядок этот бардак. Навести порядок хотя бы здесь, раз уж во всём остальном он потерпел полное фиаско.
Он двинулся к углу с осколками и нашёл небольшую щётку и совок в шкафчике с уборочным инвентарём (Лукреция настаивала на его наличии). Он опустился на колени и протянул руку, чтобы собрать самый крупный, с той самой мордой летучей мыши.
И в этот момент всё нахлынуло разом. В голове проносились все события, начиная с сентября и заканчивая вчерашним вечером.
Если бы он не согласился на её помощь с машиной, если бы настоял на том, чтобы провести больше тестов, она бы не потеряла сознание тогда, и её бы не увезли в лазарет.
Осколок выскользнул из пальцев и упал обратно.
Если бы она не помогала ему скрыть тело того бедняги в начале сентября, если бы не была втянута в эту ситуацию с Франсуазой с самого начала, Дамиан не имел бы над ней власти. Она не терпела бы его прикосновений, не смотрела бы на мир пустыми глазами, не становилась бы "живой куклой", ради того, чтобы уберечь его и сестру.
Он схватил совок и с силой провёл им по полу, сгребая осколки с характерным скрежетом.
Если бы они были осторожнее, если бы он не отдал Стоунхерсту чертежи, если бы он сам был, чёрт возьми, более внимательным и рассудительным, её бы не похитили. Он помнил её глаза за стеклом в Уиллоу Хилл. И он опоздал. Как всегда опоздал.
Он встал, держа полный совок, и его руки тряслись. Мелкие осколки звенели, ударяясь друг о друга.
И вчера она сказала: "Не волнуйся, с чайником я справлюсь". И он позволил, снова послушал её и дал ей пойти к той проклятой плитке. Звук удара головой о стеллаж до сих пор стоял у него в ушах.
Ярость поднялась комком в груди, смешиваясь с абсолютным бессилием, и эта гремучая смесь перехватила дыхание. Звук, вырвавшийся из его горла, был похож на сдавленный рык загнанного зверя. Рука дёрнулась, и совок с осколками полетел в стену. Пластик треснул, а осколки рассыпались, зазвенев по каменному полу, по столам и приборам.
Ему было мало.
Он рванул в противоположную сторону и одним движением смахнул со стола чашки. Фарфор разбился о пол, а чай брызнул тёмными пятнами на дерево и бумагу. Жестяная коробка с печеньем упала на его рабочий стул крышкой вниз.
— Ненавижу беспорядок, — прошипел он сам себе, глядя на новый хаос, который сам же и создал. Ирония была такой же горькой, как и чувство в груди.
Его взгляд упал на полку со старыми, никому не нужными деталями от прошлых экспериментов: коробки с резисторами, сгоревшие платы, вышедшие из строя катушки Теслы. Хлам. Свидетельства его старых неудач, которые он почему-то хранил.
Он схватил первую попавшуюся коробку и швырнул её в противоположную стену. Пластик лопнул, и мелкие детали покатились по полу. Вторая коробка полетела следом. Потом третья. Он не целясь, с силой, которая рождалась из отчаяния, метал по лаборатории всё, что казалось ему воплощением его собственной некомпетентности, его слепоты и его неспособности защитить самое важное.
"Обещал... — его мысли бились в такт броскам. — Обещал не подвергать её опасности. И каждый раз... Каждый гребанный раз!"
Последней с полки слетела старая лампа в металлическом корпусе. Она ударилась о край верстака и с треском разбилась, разбросав по периметру осколки стекла и нитей накала.
Айзек замер, тяжело дыша. Лаборатория, его святилище разума и порядка, теперь напоминала поле боя. И он был единственным солдатом и единственным разрушителем.
Именно в этот момент дверь открылась.
На пороге стояла Франсуаза. На её лице застыло удивление, которое быстро сменилось тревогой. Она зашла было с привычной для неё лёгкостью, с намерением что-то рассказать или спросить, но теперь замерла, оглядывая разрушения и его самого.
— Айзек? Что... что случилось?
Он не ответил. Просто не мог. Он стоял, сжав кулаки, спиной к ней, глядя в стену, где теперь красовалась вмятина от коробки с деталями.
— Братец? — она сделала неуверенный шаг внутрь, стараясь не наступить на осколки. — Ты... ты в порядке?
Его молчание, видимо, испугало её больше любого крика. Она видела его сосредоточенным, холодным, даже резким. Видела уставшим. Но никогда — таким.
— Пожалуйста, скажи что-нибудь, — голос Франсуазы дрогнул. — Ты меня пугаешь.
Айзек медленно развернулся к ней. Его лицо было бледным, на скуле вздрагивала мышца, а в глазах, которые всегда смотрели на мир с аналитической отстранённостью, бушевала такая буря боли, что Франсуаза невольно отступила на шаг.
— Пугаю? — его голос был хриплым и непривычно низким. — Правильно делаешь, что боишься. Со мной лучше не связываться. Я всё порчу. Всё, к чему прикасаюсь. Всё, что... что люблю.
— Что ты такое говоришь? — Франсуаза попыталась приблизиться, но её сдерживало море осколков и его взгляд.
— Это я, Франсуаза. Я во всём виноват, — слова потекли сами, вырываясь наружу. Он не смотрел на сестру, его взгляд блуждал по разрушенной лаборатории, но видел он совсем другие картинки перед глазами. — Если бы я... если бы я тогда не ввязал её в историю с машиной, если бы мы не... не сблизились. Ей было бы лучше. Она бы по крайней мере осталась бы здесь. Смеялась бы над дурацкими заданиями миссис Грейс, дразнила бы Гомеса, спорила бы с Мортишей. А сейчас... сейчас она там. В том проклятом особняке, — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Она ненавидит это место, она боится его. А теперь она там одна. Наверное, сидит в своей старой комнате и не знает, что делать. Или... или её уже запихнули в ту комнату без окон. Ту, про которую она рассказывала... где она в детстве боялась сойти с ума от тишины, — его голос сорвался на последних словах. — И она ненавидит нас, и, чёрт возьми, имеет на это полное право. Мы сдали её, просто... просто сдали, как проблему, которую не смогли решить. Взяли и позвонили её матери, которой на самом деле нет до неё никакого дела!
Франсуаза слушала, широко раскрыв глаза. Страх в них постепенно сменился пониманием, а потом — сестринской жалостью. Она осторожно, обходя самые крупные осколки, подошла к нему. Он не отстранился, когда она положила руку ему на предплечье.
— Айзек, — мягко сказала она, — послушай меня. Ты не всемогущий. И ты не обязан быть... ну, не знаю... бетонной стеной, о которую всё плохое разбивается. Это так не работает.
— Я должен был! — он рванулся, но её хватка оказалась удивительно сильной. — Я обещал ей, что больше она не пострадает из-за меня! А что вышло? Она чуть не умерла! И не один раз! И каждый раз я либо не был рядом, либо... либо мои действия вели прямо к этому! Я создал машину, которую использовали против неё! Я был настолько глуп, что доверил чертежи Стоунхерсту! Я позволил ей пойти одной тогда после бала! Я... я не смог её поймать...
Его тело напряглось, будто готовое снова взорваться, но в нём уже не было сил. Была только выворачивающая наизнанку усталость.
— Ты ведь любишь её, — констатировала Франсуаза. Айзек закрыл глаза и почти незаметно кивнул. — А когда любишь, — продолжала она, — кажется, что ты должен быть щитом от всего мира. Что ты можешь всё предусмотреть. Но это неправда. Лукреция... она ведь не хрустальная ваза. Да, с ней случались ужасные вещи, но многие из них случились не "из-за тебя", а рядом с тобой. Потому что она выбрала быть рядом. Потому что она хотела помочь тебе. Потому что, я уверена, она тоже любит тебя, — Франсуаза была удивительно мудра для своих шестнадцати лет, и за всей этой яркой мишурой и навязчивой энергичностью всегда скрывалась такая проницательность, которой могли позавидовать даже взрослые. — Она сильная, Айзек. Гораздо сильнее, чем ты думаешь. Да, сейчас ей плохо, да, она, наверное, злится и боится. Но она не сломлена, я в этом уверена. А то, что вы с Мортишей позвонили её маме... — Франсуаза вздохнула. — Я не знаю, правильно это или нет. Но я знаю, что вы не спали ночами, пока она восстанавливалась. Вы не сдали её, как проблему. Вы... просто испугались. Испугались, что не справитесь. Искали взрослого, который, как вам казалось, знает, что делать. Это... это тоже по-человечески.
Айзек слушал, и злость внутри потихоньку начинала уходить, уступая место горькому осознанию. Франсуаза, несмотря на свой относительно юный возраст, все же была права. Он не Бог, он обычный восемнадцатилетний мальчишка, который переоценил свои силы и недооценил жестокость мира. И любовь, оказывается, не давала магической защиты, она лишь делала боль от чужих страданий в тысячу раз острее.
— Она спросила "зачем?", — прошептал он, наконец глядя сестре прямо в глаза. — Сегодня утром, в больничном коридоре, когда этот амбал дворецкий волочил ее к выходу из больницы, она посмотрела на меня и спросила: "зачем?". А я сказал... сказал, что это ради её же блага. Какое гребанное лицемерие! Господи, какой же я кретин...
— Ты сказал то, во что верил в тот момент, — Франсуаза обняла его, прижимаясь щекой к его плечу. — Теперь ты так не думаешь, а значит, будешь искать способ это исправить. Ты же Айзек Найт, ты не умеешь смиряться с неудачными экспериментами. Ты их пересматриваешь и ищешь ошибку, а затем находишь правильное решение.
Он медленно опустил голову, уперев лоб в макушку сестры. Дрожь в руках понемногу утихала.
— А пока, — Франсуаза отстранилась, окинув взглядом лабораторию, — нам нужно разобрать этот... новый творческий беспорядок. И, кстати, по школе уже ходят слухи. Говорят, Лукреция разбила голову. С ней все в порядке?
Айзек сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Голос стал ровнее, и вернулась привычная, слегка отстранённая интонация.
— Сотрясение лёгкой степени. Теперь у нее три шва на затылке. Врачи сказали, что заживёт быстро, если не будет осложнений. Физически... физически она поправится.
"А душевно?" — висело неозвученным вопросом в воздухе. Но они оба промолчали.
— Главное, что жива, — твёрдо сказала Франсуаза. — Всё остальное можно пережить, — она попыталась улыбнуться, и это получилось у неё немного криво, но обнадёживающе. — Ладно, хватит стоять. Давай наведём здесь божеский вид, а то похоже на последствия взрыва твоего очередного изобретения.
Они молча принялись за работу. Айзек подметал осколки, а Франсуаза вытирала лужицы чая и собирала рассыпанные детали.
Когда большая часть была убрана, Франсуаза наткнулась на жестяную коробку с печеньем, которая чудом уцелела, лежа на стуле.
— А это куда? — она подняла коробку, где несколько печенек всё ещё лежали внутри.
Айзек взглянул на сестру, и в его голове снова всплыло воспоминание, как Лукреция тянется к дальнему шкафчику с радиодеталями и достаёт оттуда точно такую же коробку. Она тогда сказала, что это её заначка на всякий случай, а когда он потянулся за печеньем, она лишь легонько шлёпнула его по рукам.
Он не смог сдержать улыбку.
— Положи её туда, — он кивнул в сторону самого дальнего шкафчика. — На нижнюю полку, к коробкам с резисторами.
Франсуаза посмотрела на него с вопросом в глазах, но ничего не сказала. Она просто выполнила просьбу, аккуратно поставив коробку между папкой со старыми чертежами и ящиком с деталями.
Он все же надеялся. Верил, что однажды дверь снова откроется, и она войдёт, пожалуется на холод, потребует чай, потянется к тому шкафчику и с торжествующим видом достанет своё печенье. А он будет продолжать работать, и мир вокруг снова обретёт правильные, хоть и шумные, очертания.