Бархатная изоляция
Шторы распахнулись резким движением, и яркий зимний свет моментально разрезал комнату пополам, попадая Лукреции прямо в лицо и заставляя её инстинктивно вжаться глубже в подушку. Она спала на животе, уткнувшись носом в прохладную наволочку, и первые пару секунд всё ещё цеплялась за остатки сна, где она сидела в лаборатории в своем любимом кресле и что-то рисовала в блокноте, пока Айзек возился с очередным изобретением. Лу что-то недовольно промычала, пытаясь повернуться так, чтобы свет не бил в глаза, и с сонным раздражением пробормотала:
— Лидия, ради всего святого, — прохрипела она, — закрой шторы обратно.
Но ответа не последовало. Не было привычного движения по комнате, не было характерного запаха выпечки или ласкового "Лукреция, дорогая", не было даже шороха тапочек по полу. Вместо этого она услышала слишком узнаваемые шаги.
Лукреция с трудом приоткрыла глаза, все еще морщась от утреннего света и заметила возле окна силуэт матери, которая ходила возле стеллажа с книгами и по привычке поправляла предметы на полках, если они, по её мнению, лежали не идеально.
Лу лежала неподвижно ещё несколько секунд, пытаясь заставить себя поверить, что это всё равно сон, что сейчас она снова моргнёт и увидит не матушку, а потрескавшийся потолок своей комнаты в Офелии Холл, где можно было спать хоть до полудня, а затем проснуться от навязчивого запаха лаванды, которой всегда пахли простыни, или от громких утренних сборов Мортиши у зеркала. Но матушка не исчезла, а ощущение тяжести в затылке напомнило о себе новой волной, стоило ей попытаться приподняться.
— Который час? — выдавила Лу, отрывая лицо от подушки.
Эстер даже не обернулась. Она переместилась к письменному столу дочери, совершая мысленную "ревизию" и с нескрываемым отвращением рассматривая предметы на поверхности.
— Без четверти девять. Завтрак подадут через десять минут, — она снова начала наводить порядок, о котором её никто не просил, складывая разбросанные книги и тетради, которые остались с лета, в аккуратные стопки.
— Боже... — Лукреция со стоном перевернулась на бок, прикрыв глаза ладонью. — Какая рань... Мы даже на первый урок в Неверморе так рано не вставали.
— Тебе необходима дисциплина, Лукреция, — наконец повернулась к ней Эстер. — Сон до полудня отныне не входит в твой распорядок дня.
Матушка шагнула к стулу, на котором валялись вчерашние вещи Лукреции, скомканные в мятое "нечто" и брошенные на спинку. Она брезгливо взяла кардиган двумя пальцами и аккуратно повесила его обратно, будто любой предмет в этой комнате мысленно выводил её из себя своей "неидеальностью". Затем, расправившись и с брюками, она, не меняя выражения лица, добавила:
— И выбери для завтрака что-то более презентабельное, чем эти... обноски, — она взглядом указала на её вчерашний наряд и естественно от Лукреции не ускользнула волна омерзения, исходящая от матушки. Впрочем, ничего необычного. — У тебя в гардеробе полно приличных платьев.
Она сделала несколько шагов к огромному резному шкафу из тёмного дерева и распахнула его створки. Платья висели ровно, в привычных мрачных оттенках, которые она должна была любить по умолчанию, потому что "в их семье так принято", потому что "ты же Фрамп", потому что "это красиво и достойно". Чёрный бархат, бордовый жаккард, тёмно-синий шёлк — всё идеальное, всё дорогое, всё рассчитанное на то, чтобы ты выглядела так, словно твои эмоции заранее упакованы в красивый футляр и выданы тебе вместе с удушающим корсетом.
Лукреция, убедившись, что матушка не видит, позволила себе по привычке закатить глаза.
"Приличной. Ага, конечно. Потому что главное в жизни — это приличия, а не возможность существовать как нормальный человек", — подумала Лу.
— И не вздумай опаздывать, — бросила Эстер через плечо, уже направляясь к выходу. — Ты прекрасно знаешь, как я не люблю опоздания.
После ухода матушки, Лукреция лежала, уставившись в балдахин над кроватью, чувствуя, как знакомая с детства тяжесть оседает на плечах сковывая каждое движение. У неё есть всего десять минут, чтобы стряхнуть с себя остатки сна и надеть маску примерной дочери. Раньше для этого ей требовался минимум час.
Подняться было трудно, потому что сон ещё не отпустил, потому что затылок тянул, потому что колено напоминало о себе раздражающей болью, и потому что ей тупо не хотелось вставать в мир, где всё снова решают за неё. Но выбора не было, и Лукреция заставила себя спустить ноги на ледяной пол и поморщилась, когда холод досок тут же пробрался сквозь кожу. Она дошла до ванной, умылась, не глядя в зеркало, и вернулась к шкафу, который всё ещё стоял распахнутым.
Лукреция остановилась перед ним, скрестив руки на груди. Её взгляд блуждал по тёмным силуэтам платьев, и к каждому цеплялось какое-то воспоминание.
Чёрное бархатное, с высоким воротником она надевала на похороны отца. Ткань тогда казалась невероятно тяжёлой, давила на плечи, а воротник натирал шею, пока она пыталась не заплакать. Хоть с того момента и прошло около десяти лет, а платье уже логично не подходило ей по размеру, Лукреция все же не решалась убрать его в дальний угол шкафа.
Тёмно-синее шёлковое, с кружевными рукавами она надела на свой первый(и к сожалению не последний) официальный приём, устроенный матерью, когда ей было тринадцать или четырнадцать, она уже толком не помнила. Она простояла как манекен с натянутой улыбкой весь вечер, слушая, как Эстер представляет её "своей сложной, но многообещающей дочерью".
Бордовое, из плотной ткани, с вшитым корсетом она ненавидела больше всех. Надеть его было пыткой, требующей помощи Лидии и полного отказа от нормального дыхания на ближайшие несколько часов. "Осанка, Лукреция, — звучал в памяти голос матери. — Ты должна нести себя как наследница рода, а не как сгорбленная простолюдинка".
Одно за другим, эти платья, некогда считавшиеся просто неудобной одеждой, теперь виделись ей униформами заключённой. Символами жизни, в которой каждое её движение и каждая эмоция должны были соответствовать матушкиным представлениям о "приличии" и "норме". В Неверморе, в своей простой темной одежде или даже той уродской униформе она хотя бы могла дышать, могла сутулиться, если устала, могла свернуться калачиком в кресле в лаборатории. Она могла быть собой. Да, колючей, саркастичной, вспыльчивой и не всегда аккуратной, но она хотя бы чувствовала себя живой.
Нет, она не наденет ни одно из них.
Она отодвигала вешалки одну за другой, сдерживая раздражение, которое вспыхивало от самого факта, что ей приходится сейчас выбирать "как надо", а не "как хочется". Где-то глубже, за десятком идеальных вещей, она наконец нащупала то, что не резало глаза: чёрные строгие брюки и тёмно-зелёный свитер крупной вязки. Это всё ещё выглядело достаточно "в рамках", чтобы матушка не устроила сцену прямо за завтраком, но при этом было хотя бы немного "её". Брюки теперь болтались на ней, настолько она за последний месяц похудела, а свитер был немного колючий на ощупь, но даже несмотря на это, Лукреция все же ощущала себя комфортнее, нежели в вылизанных "фрамповских" образах.
Перед тем как выйти из комнаты, она подошла к трюмо. В зеркале на неё смотрела худая бледная девушка с синяками под глазами и в мешковатой одежде, в которой она явно терялась. "Матушка всё равно найдет, к чему придраться, — безрадостно подумала Лукреция. — Всегда найдёт".
Рука сама потянулась к левому запястью, на которой всё так же висел браслет. Прошло больше двадцати часов с момента той инъекции в больнице, и вся та химия должна была уже вывестись. Легкое покалывание под кожей, которое она чувствовала ночью, казалось, подтверждало это.
Она осторожно стянула его с запястья и положила на столешницу. Сделав глубокий вдох, Лу не успела даже подумать на чём проверить, не успела выбрать предмет, на котором собиралась сосредоточиться — просто в ту же секунду книга на краю её письменного стола отлетела в сторону и упала на пол, раскрываясь посередине.
Лукреция замерла, глядя на лежащую книгу. Казалось, что вся накопившаяся энергия за последние пару дней просто хлынула наружу. Это одновременно и пугало, и вызывало маленький восторг, насколько сильной она на самом деле была.
Она наклонилась, подняла книгу и браслет, защёлкнула его обратно на запястье.
"Разберусь с этим позже", — мысленно сказала она сама себе, поправила ворот свитера и вышла из комнаты.
Лу шла по коридору в сторону лестницы, стараясь не торопиться, хотя внутри всё поджимало от того, что она уже заранее знала: чем спокойнее она будет выглядеть снаружи, тем меньше у этого дома будет поводов вцепиться в неё ещё сильнее. Пол под ногами был холодный даже через подошву, и это ощущение, почему-то, злило больше всего, ведь здесь всё всегда делается так, чтобы тебе было немного некомфортно — не настолько, чтобы ты могла возмутиться, но ровно настолько, чтобы ты постоянно помнила, где находишься и чьи правила сейчас действуют.
На третьей или четвертой ступеньке снова накатил лёгкий шум в ушах, и она автоматически замедлилась, делая вид, что просто осторожничает после травмы, хотя на самом деле проверяла, не придётся ли ей сейчас сесть прямо здесь на лестнице и слушать, как дом будет "побеждать" её банальной слабостью. Шум исчез так же быстро, как появился, оставив после себя неприятный осадок, и Лукреция раздражённо выдохнула, сразу же уговаривая себя не накручивать, потому что если она начнёт искать в каждой мелочи знак, то до вечера она просто сведёт себя с ума. "Просто не выспалась, — снова отмахнулась она. — Или это дом так действует. Душит даже грёбанными звуками".
Столовая встретила её тем же холодным недружелюбием, что и вчера. Эстер уже сидела во главе стола, погружённая в утреннюю газету. Лукреция подошла ближе и села на свой стул, стараясь сделать это без лишнего звука, но дерево всё равно тихонько скрипнуло, и этот скрип резанул ей по ушам. В Неверморе на такие звуки никто бы не обратил внимания, а здесь создавалось впечатление, что даже мебель умеет сдавать тебя с потрохами.
Перед ней уже стояла тарелка с двумя жаренными яйцами, тонким ломтиком хлеба и аккуратной горстью овощей: помидоры, листья салата и несколько колечек перца, сбрызнутые маслом. Она машинально поискала глазами сахарницу или варенье, хотя бы что-то, что обычно стояло в столовой академии как абсолютно естественная часть утра, и, конечно же, ничего из этого не было. Ни намёка на крошечную радость, с которой начиналось утро в Неверморе, где всегда стояла ваза с джемом и можно было украдкой взять лишнюю ложку, наслаждаясь завтраком.
Есть совершенно не хотелось. Горло сжималось от одной мысли о том, чтобы проглотить этот пресный, "правильный" завтрак. Но она всё же проткнула желток, наблюдая, как он растекается по тарелке, смешиваясь с рядом лежащими овощами. Вкус был таким же нейтральным, как и вид. Ничего удивительного.
Эстер не обращала внимания на дочь, и Лу даже на секунду ощутила странное облегчение от этого, ведь пока матушка читала, столовая выглядела чуть менее удушающей, и в эти пару минут передышки можно было спокойно поесть.
Эстер нарочито громко перевернула страницу, её взгляд пробежался по колонкам текста, а губы сложились в выражение, которое Лукреция ещё с детства научилась читать как "презрительное любопытство".
— О вашей академии уже и в газете пишут, — протянула матушка, не отрываясь от газеты. — Говорят, пропавший месяц назад ученик так и не объявился. Дамиан... как его там... Вэлмонт. Ты знала его?
Лукреция замерла с вилкой на полпути ко рту. Кусок тоста внезапно стал невероятно сухим и огромным, а в голове вспыхнуло воспоминание о той ночи. Она сглотнула, ощущая, как ком подкатывает к горлу. Ирония ситуации была просто смехотворной: она сидела здесь, за завтраком с матерью, которая читает о пропавшем мальчике, а она — единственная, кто знает, где он. Вернее, то что от него осталось.
— Он был моим одноклассником, — пробормотала Лукреция. — Но мы не особо общались.
Эстер не подняла глаз от газеты, и Лу не могла понять, верит ли матушка ей, слушает ли она её вообще или просто задаёт вопросы как часть утреннего допроса.
— Не говори с набитым ртом, это неприлично, — отчеканила Эстер и вернулась обратно к газете.
Лу чуть сильнее сжала челюсть и ей пришлось сделать медленный вдох, чтобы подавить желание сказать что-нибудь едкое, ведь она прекрасно понимала, чем в этом доме заканчиваются такие "удовольствия".
В этот момент дверь приоткрылась, и в столовую вошла Лидия, держа в руках поднос с фарфоровым заварником, двумя чашками и одним прозрачным стаканом, в котором плескалась фиолетовая жидкость. Лукреция узнала напиток ещё до того, как поднос оказался на столе. Она взяла стакан в руки, поднесла его к носу и вдохнула знакомый запах, от которого её тут же перекосило.
— А это действительно так необходимо? Если ты не помнишь наш вчерашний разговор, то напомню: у меня есть браслет, благодаря которому мне теперь не нужно принимать эту отраву.
Эстер не торопясь сложила газету, положила её рядом с тарелкой и наконец полностью развернулась.
— Когда дело касается моей дочери, я не доверяю всяким побрякушкам, — её глаза скользнули к серебряному браслету на запястье Лукреции. — Хотя, впрочем, ты можешь оставить его как аксессуар. Он, на удивление, тебе идёт.
"Аксессуар". Какое ядовитое и унизительное слово. Всё, что он значил, все те ночи, которые Айзек провёл за его созданием, все, что с ним связано, — всё сводилось к "побрякушке", к чему-то, что лишь "идёт".
— Я не буду это пить.
Эстер взяла свою чашку, отпила крошечный глоток чая и поставила её точно на блюдце.
— Будешь. И ты не встанешь из-за стола, пока стакан не будет пустым.
Лукреция молча уставилась на матушку, будто действительно пыталась взглядом проделать дыру в её лбу, и в какой-то момент ей показалось, что если бы браслета не было, если бы силы сейчас были хоть чуть-чуть послушнее, то на этом столе уже летали бы не только тарелки, но и газета, и заварник, и, возможно, половина портретов предков, но она прекрасно понимала, что это будет самая глупая победа в её жизни, ведь в конце концов закончится всё лечебницей Уиллоу-Хилл, лекарствами, ремнями на руках и фразой "мы же говорили, что ты опасна".
— Я жду, Лукреция, — добавила Эстер.
Лу ощущала, как внутри неё борются две вещи: усталость, которая шептала "просто выпей и потерпи", и характер, который не умел переживать такие ситуации молча. Она знала, что чем больше сопротивляется, тем тяжелее ей будет потом, но именно это "потом" казалось настолько бесконечным и бессмысленным, что она не могла заставить себя стать тихой и удобной прямо сейчас.
Поэтому она сделала то, что умела лучше всего: превратила поражение в демонстрацию.
Лукреция подняла стакан, не отводя глаз от матушки, и выпила всё до последней капли громкими глотками. Горечь обожгла горло и оставила мерзкий привкус на языке, а где-то внутри уже начинало расползаться вязкое ощущение, от которого мысли становятся чуть более ватными, а злость — чуть менее острой. Она слегка поморщилась, а потом с громким стуком поставила стакан на стол.
— Угу, — выдохнула она, криво усмехнувшись. — Вкус стал ещё хуже, чем был.
Эстер не отреагировала на представление дочери, и Лу снова почувствовала этот приступ бессильной злости, потому что сарказм работает только тогда, когда человек его слышит, а матушка всегда слышала лишь то, что считала важным.
— Оно более сильное, чем то, что ты принимала раньше, — спокойно сказала Эстер. — Ничего, привыкнешь.
Лукреция закатила глаза уже не скрываясь, в этот момент ей было просто плевать, увидит ли матушка её раздражение.
— Кстати, — продолжила Эстер, как будто только что вспомнила о чём-то незначительном, — доктор Браун должен приехать с минуты на минуту.
Лукреция даже не успела спросить "зачем", как двери столовой распахнулись, и в помещение вошёл Эмброуз, а следом за ним последовал высокий мужчина средних лет в очках и костюме, с коричневым кожаным портфелем в руке.
— Доктор Браун, — голос матушки смягчился, приобретая светскую интонацию, — а мы как раз говорили о вас. Эмброуз проводит вас в гостиную, а Лукреция сейчас подойдёт.
Лу опустила взгляд на тарелку, на которой всё ещё оставалась половина завтрака, и на секунду почувствовала обиду даже не на матушку, а на сам факт того, что ей снова не дают закончить то, что она начала, потому что чужое время важнее её голода.
— Но я ведь ещё не доела, — недовольно сказала она.
— Уже доела, — прошипела Эстер. — Не заставляй человека ждать.
Лукреция медленно отодвинула стул и, не говоря больше ни слова, поплелась к выходу из столовой, чувствуя, как зелье уже начинает разливаться по телу неприятным теплом, и понимая, что этот день только начался, а она уже устала так, будто прожила в особняке целую неделю.
***
Доктор Браун стоял у камина, положив свой старый кожаный портфель на каменную полку. Он что-то записывал в небольшой блокнот, но, услышав шаги Лукреции, обернулся.
— Лукреция, — сказал он, откладывая блокнот. — Проходи, присаживайся. Давно не виделись.
Он указал на глубокое тёмно-синее кресло, стоявшее напротив небольшого столика. Лукреция закрыла за собой дверь и подошла ближе, не зная, куда деть руки, потому что с одной стороны хотелось сложить их на груди и выглядеть максимально неразговорчиво, а с другой — она понимала, что доктор Браун заметит эту демонстрацию раньше, чем она успеет сделать вид, что "оно само получилось".
— Если под "давно" вы подразумеваете период с момента, как я уехала в академию в сентябре, то да, — ответила она, уставившись на узор на ковре. — Целых несколько месяцев свободы. Почти рекорд.
Доктор Браун не ответил на колкость, лишь сел в кресло напротив, положив блокнот на колени, и снял очки, начав протирать их сложенным платочком.
— Как голова? — спросил он, и вместо того чтобы лезть сразу в психологию, оставил ей несколько секунд на то, чтобы зацепиться за что-то привычное. — Тошноты нет? Может в глазах темнеет? Шум в ушах?
— Матушка наверняка уже вам всё рассказала, смысл мне повторяться, — Лукреция чуть сильнее вжалась спиной в кресло, стараясь не подать виду, что последняя фраза попала точно в цель, потому что этот чёртов шум действительно накатывал то на лестнице, то в коридоре, то в самые неподходящие моменты, и она уже успела подумать обо всём: от недосыпа до того, что её организм снова начинает устраивать непрошенные сюрпризы.
— Но я ведь сейчас говорю не с твоей матерью, а с тобой. И я хочу услышать, как ты себя чувствуешь, — сказал доктор Браун, разворачивая к себе блокнот и делая в нём небольшую пометку.
— Иногда звенит, — сказала она, не выдумывая лишнего. — Но в целом ничего такого.
Он кивнул, услышав ровно то, что и ожидал, и потянулся к портфелю, доставая оттуда тонкую папку.
— Твоя мать уже успела рассказать мне о травме головы, — произнёс доктор Браун, пролистывая какие-то записи. — Она очень переживает за тебя.
Лукреция подняла бровь и медленно выдохнула через нос, стараясь не сказать в ответ первое, что пришло в голову, хотя внутренняя часть неё уже ехидно прокомментировала это настолько громко, что ей казалось, что это уже услышал весь дом.
— Да, — пробормотала она. — Я буквально чувствую её заботу.
Браун не сделал вид, что это сарказм, но и не прочитал ей лекцию о том, что нужно уважать мать, за что Лукреция была ему почти благодарна, хотя именно это всё равно оставалось неприятным, потому что благодарность к человеку, который годами пересказывал её мысли Эстер, забывая о врачебной тайне, выглядела сомнительным достижением.
— Я слышал, у тебя теперь есть чудо-браслет, — он перевёл тему, указывая взглядом на её руку. — Эстер упоминала о нём вскользь, но мне стало интересно. Можно посмотреть?
Лукреция машинально прикрыла запястье ладонью, хотя прятать было бессмысленно: серебро поблёскивало при дневном свете из окна, и она сама в последнее время слишком часто ловила себя на том, что трогает браслет пальцами, проверяя, на месте ли он.
— Смотреть там особо нечего, — сказала Лу и всё-таки вытянула руку чуть вперёд.
— Интересная работа, — произнёс доктор, разглядывая механизм. — Никогда такого не видел. Ты сама это придумала?
Лукреция коротко хмыкнула, ловя себя на мысли, что сама она много чего могла бы придумать, но явно не эту штуку, не в такой форме, не с такой точностью и не так, чтобы она действительно работала и не ломалась каждые два дня.
— Нет, — ответила она, опуская взгляд на свои руки. — Мне его подарили. Один человек... он разбирается в подобных вещах.
— Друг из академии? — Браун сделал паузу, давая ей время. Она лишь кивнула, не в силах выговорить имя. — Должно быть ты очень дорога этому человеку, раз он создал такое для тебя. А как он работает? Как ты себя ощущаешь во время ношения браслета?
В горле снова стал тот самый ком, который не давал ей дышать в больничном коридоре. Лукреция лишь сильнее сжала запястье, чтобы металл впечатался в кожу.
— Он блокирует импульсы, — сказала она, возвращаясь к теме. — Когда сила начинает подниматься, когда внутри что-то... срывается, браслет это гасит. Не хочется размазать по стенке каждого встречного и в целом... мне хорошо. Намного лучше, чем когда я принимала эту вашу фиолетовую дрянь. Но матушке ведь ничего не докажешь.
— Лукреция, мы ведь оба знаем, что твоя мать... достаточно сложный человек. И я понимаю твое желание найти более щадящую альтернативу, — продолжил Браун. — Но твоя ситуация уникальна. Зелье, которое ты принимала с детства, прошло годы адаптации под твой метаболизм. Его действие предсказуемо. А этот браслет... мы не можем оценить его долгосрочное влияние на твою психику и на само проклятие. Риск непредвиденных последствий слишком велик.
— Риск... — повторила Лукреция безразличным тоном. Она откинулась на спинку кресла, глядя в потолок с лепниной. — А риск сойти с ума от четырёх часов в комнате без окон на первом этаже вы как оцениваете? Или это "другое"?
В комнате резко стало тихо. Доктор Браун перестал постукивать пальцами по блокноту и просто смотрел на неё через столик несколько секунд.
— Ты всегда была... очень яркой в своих оценках, — наконец сказал он. — Методы адаптации обсуждались с твоей матерью, исходя из доступных на тот момент знаний и твоих реакций. Мы делали то, что считали необходимым для твоей же безопасности и безопасности окружающих.
"И для спокойствия матушки", — мелькнуло в голове у Лукреции, но она не стала говорить это вслух.
— Знаете, если бы меня пять минут назад не напичкали этой отравой с привкусом железа, я бы с удовольствием с вами подискутировала на эту тему. Но увы, у меня нет на это ни сил, ни желания, — Лукреция все же машинально скрестила руки на груди.
— Хорошо, я тебя услышал. Давай вернёмся к текущему моменту, — перевёл тему Браун. — Твоя мать говорила, что в академии, уже после происшествия, у тебя были эпизоды непроизвольных проявлений силы. Ты можешь описать их? — Лукреция закрыла глаза. Перед ней всплыли мигающие лампы, дрожащая люстра в зале и статический разряд при прикосновении Франсуазы. — Это было неконтролируемо? Похоже на вспышки гнева в детстве? Или ощущения были другими? — его голос вёл её, как по проторенной дорожке из знакомых сценариев их старых сеансов.
— Доктор Браун, меня похитил чокнутый профессор, накачал транквилизаторами и ещё хрен знает чем, и чуть не убил, — сказала она, открывая глаза. — Потом я узнала, что самые близкие мне люди решили, что мне будет лучше здесь, а родная сестра со всеми подробностями рассказала о моей жизни матушке. Как вы думаете, что может происходить с психикой и, как следствие, с силами после такого набора впечатлений?!
— Я хочу лишь услышать твою версию и узнать, что ты думаешь о случившемся.
— Думаю, что академии впредь стоит более тщательно подбирать персонал, чтобы очередной псих не пытался кого-то убить, — протянула она лениво. — С остальным я планировала разобраться сама, уж извините.
— Самостоятельность — это то, что всегда тебя отличало, — сказал он. — Но твоя мать беспокоится. Она говорит, что дома, в привычной обстановке, ты сможешь восстановиться.
— Дома... — без интонации повторила Лукреция. Она медленно поднялась с кресла и подошла к окну, прислонившись рукой к холодному стеклу. За окном виднелся мрачный зимний сад на заднем дворе. — Это не мой дом, доктор. Это место, где я жила, пока не поняла, что дом может быть другим, — она обернулась к нему. — А теперь этого другого дома тоже нет. Или, может, его никогда и не было. Просто мне тогда так казалось.
Браун тоже встал. Он закрыл блокнот и убрал его в портфель вместе с ручкой.
— Это из-за твоей сестры? — спросил он. — Это ведь она позвонила Эстер.
— Мортиша поступила в своём стиле... — Лукреция лишь пожала плечами. — Но есть люди, от которых я не ожидала подобного.
— Ты говоришь о своем друге?
— Да. Но я не хочу больше поднимать эту тему.
— Конечно, конечно. Это твоё право. Но я хочу, чтобы ты знала, что я задаю эти вопросы, не для того, чтобы тебя раздражать, — сказал он наконец. — Я пытаюсь понять, каким образом я могу помочь тебе в этой ситуации.
— Поддержка в этом доме обычно выглядит как стакан фиолетовой дряни по утрам и "терапия" в комнате, которая сводит с ума, — ответила Лукреция. — Если вы хотите помочь, то вы уже опоздали лет на десять.
Доктор Браун не отреагировал на выпад в его сторону, хоть и прекрасно понимал, что именно он приложил руку к такому "порядку" в доме, и это бесило даже сильнее, чем если бы он начал защищаться или оправдываться.
— Тогда скажи мне честно, — произнёс он, — чего ты хочешь сейчас? Не в целом по жизни, а вот прямо сейчас, в этот момент.
Лукреция посмотрела на него, и у неё впервые за время беседы появилось ощущение, что этот вопрос она могла бы услышать от кого-то другого и ответить на него нормально, но это был доктор Браун, человек, который никогда не сохранял их разговоры в границах этой комнаты, поэтому она выбрала единственный безопасный вариант:
— Я хочу лечь, — сказала она, подходя обратно к креслу. — Я хочу, чтобы у меня перестала гудеть голова, и чтобы меня перестали дергать каждые пять минут. Если у вас есть ещё вопросы, задавайте сейчас, а если нет — я правда хочу уйти.
— Больше вопросов нет, — кивнул он, беря портфель в руки. — Я приеду через неделю, осмотрю швы и посмотрю, как ты восстанавливаешься. Если будет тревожно или просто захочешь поговорить — мой номер телефона есть в справочнике.
Лукреция резко развернулась, и на секунду её повело. Она замедлила шаг и сделала вид, что просто поправляет свитер. Доктор Браун естественно заметил это, но не сказал ничего, и Лукреция была благодарна ему за молчание так же сильно, как злилась на него за все прошлые разговоры.
— До свидания, доктор Браун, — сказала она и направилась к двери.
— До встречи, Лукреция.
Лу вылетела в коридор и почти сразу столкнулась с Эстер, которая шла в сторону гостиной.
— Ну? — спросила Эстер, даже не тратя время на лишние вступления. — Как всё прошло?
— Спроси у доктора Брауна, — сказала Лукреция и, не дожидаясь ответа, прошла мимо, направляясь к лестнице.
Она не услышала, что ответила матушка, и это было даже к лучшему. В этот момент ей хотелось только одного: вернуться в свою комнату, закрыть дверь и хотя бы на несколько часов сделать вид, что дом не может дотянуться до неё даже через стены, даже через чёртово зелье подавления, которое всё ещё блуждало по желудку, разливаясь жутким теплом и оставляя после себя ощущение, что она снова стала чуть менее собой.
Беседа с доктором Брауном, как всегда, оставила после себя странный осадок. Десять лет этой игры в "расскажи доктору, что тебя беспокоит", а потом матушка случайно упоминает за ужином именно те детали, которые должны были остаться между ними. Наивно было думать, что в этот раз что-то изменится.
Лу толкнула дверь в свою комнату, и та открылась с привычным скрипом, впуская её обратно в музей собственного детства. Лукреция сбросила тапочки, и, не раздеваясь, плюхнулась на кровать. Она легла на бок, осторожно устроив голову так, чтобы не касаться затылком подушки. Она лежала неподвижно несколько секунд, слушая, как в голове что-то гудит, и пыталась уловить момент, когда это мутное тепло, расползающееся изнутри, наконец перестанет подниматься к вискам. Ей хотелось закрыть глаза и отключиться хотя бы на час, но мозг упорно не позволял ей этого сделать, потому что после такого утра воспринимал тишину как приглашение начать заново пережёвывать всё, что она пыталась не трогать. Она приоткрыла глаза и решила отвлечься, в тысячный раз рассмотрев комнату, которую и так знала наизусть. Из этого положения ей был виден небольшой участок комнаты: край трюмо, тёмная драпировка балдахина кровати Мортиши и настенные часы в резной деревянной раме.
Половина одиннадцатого.
Время в особняке текло иначе. Не так, как в академии, где каждый час был расписан по минутам: лекции, практические занятия, библиотека, чаепития в лаборатории, случайные встречи в коридорах. Там время было наполнено шумом, движением и реальной школьной жизнью. Здесь же оно просто существовало.
Сейчас у них скорее всего магическая ботаника в кабинете миссис Грейс. Мортиша как всегда сидит с идеальной осанкой и исправно пишет конспект, а Гомес... Гомес, скорее всего, уже умудрился подшутить над кем-то или завести дискуссию о эстетике хищных растений.
Эта мысль проскользнула совершенно случайно, и за ней тут же потянулась цепочка других образов: последняя парта у окна, свет, падающий на страницы учебника, привычный профиль рядом, чуть наклонённая голова и тёплая ладонь, лежащая на её бедре. Лукреция поймала себя на том, что невольно представила каждую мелочь, а потом резко выдохнула и уткнулась лицом в подушку, пряча от самой себя ощущение, которое это воспоминание умудрилось вытащить изнутри.
Ей не хотелось думать о нём. Она не планировала думать о нём. Она вообще не собиралась сегодня думать ни о ком, кроме себя, и это было бы самым правильным решением, если бы её голова умела слушаться хотя бы в те моменты, когда это было действительно нужно.
Лукреция резко зажмурилась, пытаясь стереть картинку перед глазами, но мозг, подпитываемый усталостью и химической апатией зелья, всё же упрямо возвращался к нему, раз за разом.
Он сидел бы там, чуть отстранённый, но всё равно вникающий в суть новой темы. Делал бы какие-то пометки на полях, а потом, может, украдкой посмотрел бы на её пустующее место рядом с ним...
"Перестань", — мысленно прошипела она сама себе, переворачиваясь на другой бок. От этого движения в затылке коротко дёрнуло, и она замерла, затаив дыхание, пока боль не утихла. Бесполезно. Каждое событие последних четырёх месяцев, каждый значимый момент — всё было связано с ним. Первые перепалки, вынужденное сотрудничество, ночи в лаборатории, разговоры в библиотеке, его признания, его поцелуи, его обещания... Всё, черт возьми, напоминало о нём.
Она сделала глубокий вдох, пытаясь проглотить ком, который снова подкатил к гортани.
Внезапно с улицы донесся отчётливый хлопок автомобильной двери, а потом послышались голоса доктора Брауна и матушки. Слова было не разобрать, но ритм беседы был весьма знакомым: краткий обмен прощаниями и договор о новой встрече.
Лукреция прислушалась: шаги по гравию, ещё один хлопок двери, потом жужжание двигателя автомобиля, который постепенно затихал, удаляясь по аллее. Она даже разрешила себе выдохнуть чуть свободнее и подумать о том, что матушка, скорее всего, поехала в своё похоронное бюро, а доктор Браун возвращается к своим записям и наблюдениям за пациентами, и всё это происходит где-то вне её комнаты.
На секунду по телу разлилось слабое облегчение. Хоть несколько часов без её присутствия, без оценивающих взглядов и без вездесущих правил. Можно будет просто рисовать или пойти на первый этаж поиграть на фортепиано, может она даже найдет на полке ту самую книгу, которую не дочитала летом... Мысль была такой наивной, что Лукреция чуть не фыркнула. Как будто в этом доме когда-либо что-то шло по её плану.
Стук в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда она только начала позволять себе эту иллюзию спокойствия.
"Ну что ещё", — подумала она.
Лу медленно поднялась с кровати, поправила свитер и босиком подошла к двери. На пороге, как и ожидалось, стоял Эмброуз. Он был как всегда безупречен: тёмный костюм, белая рубашка, руки спокойно сложены за спиной, и лицо, не выражавшее ни одной эмоции.
— Мисс Фрамп, — произнёс он, — пожалуйста, пройдёмте.
Лукреция не спросила "зачем", потому что ответ она знала ещё до того, как он успел отрыть рот, и эта ясность была хуже любых объяснений, потому что она мгновенно почувствовала себя маленькой, не в смысле жалкой, а в смысле возвращённой туда, где всё как обычно решают за тебя, а тебе остаётся только услышать и выполнить.
Лукреция молча кивнула и пошла рядом с Эмброузом к лестнице, испытывая привычное раздражение. Она шла, так и не надев тапочки, считая ступени и стараясь не дать зелью окончательно превратить свои мысли в вату.
Они свернули в сторону соседнего крыла. Стены здесь были выкрашены в тёмно-зелёный цвет, который со временем потускнел и покрылся сеткой трещин, в отличие от главного крыла, где все блистало мрачной роскошью в стиле матушки.
Лукреция шла, глядя в спину Эмброузу, и в голове, несмотря на зелье, с чёткостью киноплёнки всплывали воспоминания. Этот путь она знала наизусть. Вот поворот, где в семь лет она упала и разбила коленку. Плакала, но так и не дождалась, чтобы её подняли, ведь Эмброузу было поручено просто довести её до комнаты, а не утешать. Вот та самая трещина на стене, похожая на карту несуществующей страны, которую она изучала в долгие часы одиночества. И вот, наконец, массивная железная дверь в самом конце коридора. Она была выкрашена в тот же тёмно-зелёный цвет, что и стены, и почти сливалась с ними, если не знать, где искать.
Они остановились, и Лукреция посмотрела сначала на дверь, а потом на Эмброуза. Горький вопрос так и вертелся на языке:
— На сколько в этот раз?
— Миссис Фрамп сказала на час, — спокойно ответил Эмброуз.
Час, как мило. В прошлый раз было три. Прогресс налицо. Доктор Браун, должно быть, посоветовал "щадящий режим".
Лукреция, ничего не ответив, переступила порог комнаты, а затем услышала как за спиной закрывается засов двери. Пространство перед ней было уж слишком знакомым за столько-то лет: стены, обитые мягким материалом тёмно-бордового цвета, который поглощал любой звук, ни окон, ни мебели, ни дополнительных источников света, кроме тусклой лампочки в потолке, которая включалась снаружи.
Лукреция осталась стоять в центре знакомой комнаты, продолжая смотреть на гладкую поверхность двери, будто силой взгляда могла растворить её и выйти обратно. Но дверь оставалась неподвижной и безликой, как и всё вокруг.
Комната была звуконепроницаемой. В ней стояла тишина, которая давила на барабанные перепонки, создавая ощущение, будто уши заложило, как при взлёте самолёта. Лукреция сглотнула, и звук собственного глотания отдался в ушах громким щелчком.
Она наконец отвернулась от двери и медленно обвела взглядом помещение: ничего не изменилось с её последнего визита, если не считать, что материал на стенах казался ещё более потускневшим и запылённым. Мягкие геометрические панели поглощали не только звук, но и, как ей всегда казалось, сам свет от единственной лампочки под потолком. Пол был покрыт тем же материалом, что и стены, только на несколько тонов темнее.
"Час, — мысленно повторила она слова Эмброуза. — Нужно выдержать всего час".
Лукреция сделала первый шаг, и её босые ноги не издали ни звука. Это отсутствие отклика от собственных действий всегда сводило с ума. В детстве она топала, кричала, била кулаками по мягким стенам, и всё это поглощалось без малейшего эха, словно она была ничем. Теперь она просто начала ходить по периметру помещения, стараясь скоротать оставшиеся пятьдесят девять минут.
— Ладно, — начала она внутренний диалог, пытаясь занять ум хоть чем-то, — что у нас по плану? Отсидеть час в этой бархатной тюрьме, получить галочку в матушкином дневнике послушания, а потом... а потом что? Обед? Ещё одна доза зелья? Прогулка по зимнему саду под присмотром? Вау, какая захватывающая жизнь мне светит.
Она дошла до дальнего угла и коснулась рукой стены. Материал был прохладным и слегка ворсистым на ощупь, уж через чур неприятным. Она тут же отдёрнула пальцы. Вспомнила, как в десять лет пыталась отковырять угол одной из панелей, надеясь найти за ней хоть кирпич, хоть что-то твёрдое и реальное. Тогда её "сеанс" продлили ещё на два часа, а матушка прочла очередную лекцию о том, что не стоит портить особняк.
Именно в этот момент она начала замечать шум.
Сначала это было едва заметное присутствие на самой границе слуха, похожее на отдалённый гул трансформатора или на звук телевизора, оставленного в комнате на пустом канале. Но это был не один звук, он будто был слоистым. Где-то внизу пульсировал монотонный гул, похожий на работу огромного механизма где-то в недрах дома, поверх него было шипение, но не такое резкое, а затем ещё один слой, более высокий и тонкий, почти как звон в ушах, но слишком чистый и постоянный.
Цветной шум. Терапевтический шум, как называл его доктор Браун. "Предназначенный для успокоения нервной системы и создания безопасного акустического пространства, лишённого внезапных звуков".
Но для Лукреции он никогда не был успокаивающим. Он заполнял собой ту самую страшную тишину, которая уже и так давила, добавляя ей объёма и веса. Теперь давление было не только на уши, но и где-то внутри черепа, будто этот гул пытался проникнуть прямо в мозг тонкой иголкой.
Она остановилась посередине комнаты и зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом. Она сделала глубокий вдох, считая до четырёх, задержала дыхание на четыре счёта и выдохнула на шесть. Техника, которую она когда-то вычитала в книге о том, как справляться с тревожностью и всплесками эмоций, подаренной матушкой на одиннадцатый день рождения. Потрясающий подарок для любимой дочери, ничего не скажешь.
Четыре... задержка... шесть...
Но шум не уходил. Он настойчиво висел в воздухе, и её мысли, которые она пыталась прицепить к ритму дыхания, начали потихоньку отрываться и летать так, как им вздумается.
Вдох... четыре... задержка.
"Лампочка под потолком слишком тусклая. Интересно, её когда-нибудь меняли? Или она специально такая, чтобы не давать глазам нормально фокусироваться? В Неверморе в коридорах были такие же тусклые, но там хотя бы были окна..."
Выдох... шесть...
"Хм, окна. Вид из комнаты в Офелии Холл был на башню Яго. Снег на её остроконечной крыше. Айзек там, наверное. Или в библиотеке. Сидит за своим столом, склонившись над очередной книгой. Его волосы падают на лоб, он откидывает их назад нетерпеливым движением, которое он делает, когда полностью поглощён задачей. Он..."
Лукреция резко открыла глаза, прервав мысленный образ. "Нет, не сейчас, черт возьми. Я же обещала себе не думать о нём".
Она снова начала ходить, теперь уже быстрее, почти маршируя от стены к стене, пытаясь заменить ментальный хаос физическим ритмом. Семь шагов до одной стены, разворот, семь шагов до другой. Но мягкий пол всё так же не отдавал звуком, и это сводило с ума ещё больше.
А шум тем временем нарастал всё больше и больше. Вернее, не нарастал по громкости, а становился... навязчивее что ли. Его слои начали отделяться в её сознании. Этот низкий гул был теперь где-то в груди, совпадая с биением сердца, а высокий звон сверлил виски. Мысли, которые она пыталась строить в упорядоченные ряды — считать шаги, панели на стене (их было тридцать восемь, она это и так знала) — начали путаться и налетать друг на друга.
"Тридцать восемь панелей. Как тридцать восемь ступенек в башне Яго. Айзек считал их однажды вслух, когда они поднимались, и она дразнила его, что он делает это из-за одержимости порядком. Он тогда фыркнул и сказал, что просто проверяет свою пространственную память".
Гул в груди участился, догнав стук сердца, которое начало биться быстрее. Образ лаборатории расплылся, а на его месте всплыло нечто другое. То, к чему она не хотела возвращаться больше никогда и запрятала это воспоминание далеко-далеко в сознании. Холодный декабрьский воздух, тёмный силуэт на фоне практически беззвёздного неба, хруст костей под невидимым давлением, которое исходило от неё самой, и это сладкое чувство абсолютной власти, смешанное с леденящим ужасом от того, что она натворила.
"Нет, — внутренне закричала она, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. — Нет, нет, нет, не это. Остановись".
Она вцепилась пальцами в собственные плечи, обхватив себя так крепко, что ногти впились даже через толстую шерсть свитера. Физическая боль должна была стать якорем. Но чёртов якорь не помогал. Воспоминание не было чётким, оно было скорее тактильным: ощущение сопротивления плоти под её силой, громкий хруст костей, и затем пустота, когда сопротивление исчезло. И липкая чернота, стекающая по её щекам. Она почувствовала, как по ним снова текут те самые чёрные слезы. Лукреция машинально поднесла руку к лицу, но там ничего не было. Грёбанное подсознание снова играет с ней в эти игры. Бесит.
Она закачалась на месте, и её колени слегка подогнулись. Она едва удержала равновесие, уперевшись ладонями в мягкую стену. Материал поддался под её давлением, не оказав реального сопротивления, что было ещё более противно.
"Дыши, просто дыши. Это было давно. Он заслужил, он собирался вас убить, а ты защищалась". Логичные аргументы пролетали, как сквозь сито. Они не задерживались, потому что под ними уже бурлила следующая волна ассоциаций.
Запах озона из лаборатории. От его изобретений, от статики в волосах Айзека, когда она проводила по ним пальцами. Тепло его кожи под рубашкой. Звук его смеха, редкого и потому такого ценного. А потом этот смех сменился другим выражением лица, что было в больничном коридоре. В голове его голосом прозвучала фраза: "Это ради твоего же блага".
— Хватит, пожалуйста, хватит, — отчаянно шептала она в никуда. — Я не хочу об этом думать, не хочу об этом помнить, так почему же ты подсовываешь мне эти воспоминания, почему...
Мысли понеслись теперь безо всякой логики, цепляясь не за смысл, а за ощущения и эмоции. Больничный смрад. Холодный блеск панелей и стекла в лечебнице. Звук аппарата Стоунхерста. Хватка Дамиана на её запястье. Потом — хватка Айзека, но уже другая. А потом снова пустота, когда он отпустил. Когда они оба отпустили.
Она оттолкнулась от стены и, не открывая глаз, начала бить кулаком по мягкой поверхности. Удары были глухими, поглощаемыми вместе с её силой. Она била снова и снова, пока боль в костяшках не стала острой и реальной, оттягивая на себя часть внимания от карусели в голове. Но этого было мало. Шум, этот чёртов многослойный цветной шум, будто проникал в саму боль, превращая её в часть общего фона.
Она опустила руки, тяжело дыша. Взгляд упал на костяшки пальцев на левой руке: они были красными и уже слегка припухшими. А рядом, на тыльной стороне ладони, она увидела воспалённые полосы. Она несколько секунд тупо смотрела на них, не понимая откуда они взялись. Потом осознала: это следы от её же ногтей. Пока она думала, пока её разум носился по кругу ада, её тело действовало само. Она машинально царапала кожу, пока не процарапала до крови.
Это открытие вызвало в ней странное оцепенение. Вот она, её реальность: запертая в коробке, которая сводит её с ума тишиной и шумом одновременно, доводя до того, что она сама себя калечит, даже не замечая этого. И всё это — ради её же блага. Ради того, чтобы сделать её удобной, предсказуемой и безопасной.
Лукреция медленно опустилась на пол, поджав под себя ноги, спиной облокотившись о стену. Голова откинулась назад, упираясь в правую сторону, опять же, чтобы лишний раз не тревожить чёртовы швы, и уставилась в тусклую точку лампочки на потолке. Физическая усталость накрыла её ещё более сильной волной, чем зелье. Она устала бороться с мыслями, устала бороться с шумом, устала бороться с этим местом, с матерью, с воспоминаниями и с самой собой.
"А что, если просто... перестать? Не сопротивляться. Пусть мысли носятся, пусть этот шум гудит. Просто наблюдать, как за экспериментом. Будто смотришь сон".
Она закрыла глаза и перестала пытаться ухватиться за что-либо внутри. Она просто позволила потоку существовать, прямо как тогда, когда она сидела на ковре в их комнате в Офелии Холл, а Гомес на первом занятии по контролю электрокинеза, рассказывал ей, что стоит отпустить силу, вместо того чтобы держать её в рамках.
И поток обрушился на неё с новой силой. Образы, звуки и ощущения проносились без порядка, без начала и конца. Смех Гомеса накладывался на крик Дамиана. Запах шоколадного печенья смешивался с запахом крови и озона. Тёплое прикосновение Айзека сменялось холодным прикосновением стола в Уиллоу-Хилл. Браслет на запястье то нагревался, то холодел, будто пытаясь среагировать на бурю внутри, которую не мог сдержать.
Лу не знала, сколько времени прошло. В этой комнате время теряло смысл, растворяясь в нескончаемом шуме и внутреннем вихре мыслей. Она существовала в странном состоянии полудрёмы наяву, где граница между памятью, воображением и реальностью ощущений была стёрта. Она больше не боролась. Она просто была контейнером для этого шума.
Резкий щелчок, после часа поглощающей акустики, вырвал её из этого состояния, как удар током. Дверь открылась, и яркий свет из коридора ворвался в комнату, заставив Лукрецию зажмуриться. В проёме, чётким силуэтом на фоне света, стоял Эмброуз.
Лукреция медленно поднялась с пола. Голова немного кружилась, а в ушах, поверх затихающего эха цветного шума, звенела тишина коридора, которая смешалась со звуками комнаты, наполняя её капелькой реальности. Она сделала шаг, потом другой, и каждый новый шаг давался ей огромными усилиями, ведь в ногах тоже будто был этот раздражающий шум, который гудел в икрах и ступнях, не давая ногам нормально ощущать поверхность под ними. Она не смотрела на Эмброуза, проходя мимо него в освещённый коридор. Она не сказала ничего. Да и какие могли быть слова после этого? Жалоба? Очередной сарказм? Всё это требовало энергии, которой у неё и так не осталось.
Этот фоновый шум нормального мира казался навязчивым и слишком резким, после той кошмарной комнаты. Она шла, почти не глядя по сторонам, ведомая желанием найти хоть каплю тепла в этом холодном каменном мешке.
Её ноги сами понесли её в сторону восточного крыла, где располагались технические помещения.
Дверь на кухню была приоткрыта, а из щели лился желтоватый свет и доносились успокаивающие звуки: равномерное постукивание ножа по деревянной доске, лёгкое трещание духовки и тихое бормотание какой-то мелодии. Лукреция остановилась в проёме, наблюдая за сценой и пытаясь убедиться, что это не мираж, вызванный перегруженными нервами.
Кухня в особняке Фрампов была огромной, функциональной и по-своему шикарной: высокие потолки с открытыми деревянными балками, стены, облицованные тёмно-зелёной кафельной плиткой, массивные чугунные печи и плиты, ряды медных кастрюль и сковородок, поблёскивающих на кованых крюках. В центре помещался длинный дубовый стол, за которым, спиной к двери, стояла Лидия. На ней было простое тёмное платье, поверх которого был повязан слегка поношенный фартук. Она чистила картофель, и аккуратная горка уже очищенных кругляшков лежала в широкой миске рядом с ней. Воздух был наполнен ароматом разогретого масла, чеснока и розмарина. Этот запах казался Лукреции воплощением домашнего уюта, и он ярко контрастировал со стерильным запахом лекарств и пыли в остальной части дома.
Лукреция слегка кашлянула, не решаясь сразу войти.
— Привет, я не сильно отвлекаю?
Лидия обернулась, и её лицо, обрамленное седыми волосами, убранными в аккуратный пучок, озарилось искренней улыбкой, от которой лучиками разошлись морщинки у глаз.
— Лукреция, дорогая! Нет, конечно, проходи, — она тут же отложила нож и картофелину, вытирая руки о фартук. Её взгляд скользнул по фигуре Лу, задержался на её лице, на пустых, ещё не сфокусированных глазах, а затем опустился на её руку, сжатую в кулак. — Всё в порядке?
Лукреция переступила порог, прикрыв за собой дверь, и медленно подошла к столу. Её взгляд блуждал по знакомым предметам: глиняным горшкам с пряными травами на подоконнике, банкам с крупами на полках и аккуратным стопкам фарфоровых тарелок в углу стола.
— Да... наверное, — рассеянно ответила Лукреция, останавливаясь возле миски с картофелем. Она протянула руку и коснулась пальцами влажной поверхности миски. — Ещё не решила.
Она почувствовала на себе пристальный взгляд Лидии и, следуя инстинкту, резко опустила руку, спрятав её за спину. На тыльной стороне ладони горели красные царапины, навязчиво напоминая о своём существовании.
— На это... не обращай внимания, — пробормотала Лу.
Лидия не стала настаивать. Она снова взяла нож и картофелину и вернулась к работе.
— Эмброуз опять водил тебя в ту комнату? — спросила она, не поднимая глаз от доски.
Лукреция лишь кивнула, облокотившись бедром о край стола. Она смотрела, как ловкие пальцы Лидии снимают тонкую кожуру длинной спиралью. Это действие казалось таким простым и таким умиротворяющим.
— И... как всё прошло? — Лидия бросила очищенный картофель в миску и взяла следующий.
Лу поморщилась, и в её голове на мгновение вспыхнуло отражение того внутреннего вихря. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать настойчивый гул, всё ещё звучавший внутри.
— Будто бы мне череп вязальной иглой вскрыли, — выдохнула она, открывая глаза. — Ничего нового.
— Мне жаль, дорогая, — прошептала Лидия, поднимая глаза на Лукрецию.
Тем временем Лу резко оттолкнулась от стола и подошла к массивной раковине, встроенной в каменную столешницу. Она включила воду, и холодная струя ударила по запястьям, смывая пыль и притупляя жжение царапин.
— Как думаешь, — начала она, вытирая руки полотенцем, висевшим на крючке, — надолго меня матушка здесь запрятала? Или всё-таки есть шанс, что я вернусь обратно?
Она повернулась, прислонившись к столешнице, и встретилась взглядом с Лидией. Та на мгновение замерла, а её пальцы сжали рукоять ножа чуть сильнее.
— Не знаю, Лукреция, не знаю... — честно призналась она. — А ты хочешь обратно в академию?
Вопрос повис в воздухе. Лукреция отвела глаза, и её взгляд упал на медные сотейники, отбрасывающие блики от ламп. Она лишь молча пожала плечами, поджав губы.
— Я точно знаю, что не хочу оставаться здесь, — выдохнула она, глядя теперь куда-то в пространство между плитой и буфетом.
Лидия глубоко вздохнула, закончив с последней картофелиной. Она поставила миску с очищенными клубнями в сторону и повернулась к Лукреции, облокотившись ладонями о стол.
— Это, возможно, не моё дело, — начала она осторожно. — Но чем дольше ты будешь так себя вести в присутствии матушки, тем, вероятно, дольше будешь оставаться здесь.
Внутри Лукреции снова загорелась знакомая искра раздражения, приглушённая зельем и усталостью.
— Но я не могу иначе! — голос стал чуть выше. Лу сделала шаг вперёд. — Она меня бесит каждой своей фразой, каждым действием! Она показывает, что я здесь не более чем мебель, за которой нужен "специальный уход"!
— Милая моя, — Лидия сделала осторожный шаг навстречу, — будь умнее. Попробуй поиграть по её правилам хоть немного.
— Зачем мне это? — почти выкрикнула Лукреция, и её руки сжались в кулаки, а царапины на ладони напомнили о себе лёгкой болью. — Зачем мне показывать ей, что она победила? Что её методы работают? Что стоит только затолкать меня в ту чёртову комнату и влить в глотку свою отраву, как я стану шелковой?
— Затем, — мягко произнесла Лидия, глядя ей прямо в глаза, — чтобы ты смогла вернуться к обычной жизни. Не дерзи, не умничай и воздержись от своих фирменных высказываний, хоть это и часть тебя. Ты же сама делаешь себе хуже. Ты бьёшься головой о каменную стену и злишься, что голова болит.
Лукреция замерла. Слова Лидии холодной водой окатили её с ног до головы. Она опустила плечи, и её взгляд в момент стал пустым и направленным внутрь себя.
— Я всегда делаю только хуже... — прошептала она, больше себе, чем Лидии.
Лидия отодвинулась от стола и подошла к ней. Она аккуратно приобняла её за плечи.
— А вот это уже неправда, моя хорошая, — сказала она. — Не стоит так плохо о себе думать. Ты сильная, ты пережила многое. Просто... возьми на заметку мои слова. Хотя бы подумай над ними.
Возможность выиграть время, чтобы потом... А что потом? Она не знала. Но идея не быть вечным мятежником, изматывающим себя в заведомо проигрышной битве, казалась внезапно привлекательной.
— То есть ты считаешь, — Лукреция кивнула, всё ещё глядя в пол, — что если я наконец начну себя вести как идеальная дочь, о которой матушка всегда мечтала... она позволит мне вернуться в академию?
— Насчёт академии я не знаю, — честно ответила Лидия, возвращаясь к столу и беря в руки большой поварской нож. — Но то, что жить здесь станет в разы проще — это точно. А когда станет проще, можно будет... о чём-то договариваться.
— Возможно, стоит попробовать... — пробормотала Лукреция. Она обошла стол и встала с другой стороны, наблюдая, как Лидия ловким движением разрезает одну из картофелин пополам. — А что ты готовишь?
— Я подумала, что тебе не помешает подобие привычного обеда, — ответила Лидия, многозначительно кивнув в сторону разогретой духовки, от которой исходило тепло. — Сегодня будет запечённый картофель с курицей и розмарином.
На лице Лукреции мелькнула тень сомнения, а затем лёгкая усмешка.
— Но матушка ведь... — начала она, мысленно представляя, как Эстер морщится при виде такого "простонародного", по её мнению, блюда на столе Фрампов.
— Матушка, — перебила её Лидия, — приедет только вечером. У неё дела в бюро. А мы с тобой пообедаем вдвоём, вспомним былые времена.
Улыбка на губах Лукреции стала шире, а в глазах, впервые с утра, появился живой огонёк простой человеческой радости.
— Может, давай я тебе помогу? — предложила она неожиданно даже для себя. — Не хочу возвращаться в комнату, мне и так тишины с головой хватило.
Лидия подняла на неё удивлённый взгляд.
— Дорогая, а что это с тобой случилось? — спросила она с лёгким смешком, откладывая нож в сторону. — Обычно ты обходила кухню десятой дорогой и говорила, что это "царство скуки и рутины".
Лукреция подняла руки к голове, собрала свои длинные волосы и заправила их под горловину объёмного свитера, чтобы они не мешали. Но две передние пепельные пряди, как всегда, непослушно выскользнули, обрамляя её бледное лицо.
— Ты не поверишь, — с ухмылкой сказала она, подходя ближе к доске, — но я недавно даже блинчики пыталась приготовить.
— Блинчики? — Лидия приставила руки к бокам. — И как, успешно?
Лукреция пожала плечами, и на её щеках выступил лёгкий румянец.
— Сожгла все до единого, — иронично заявила она.
Лидия рассмеялась, а Лукреция не могла не улыбнуться в ответ, чувствуя, как какая-то ледяная глыба внутри начинает потихоньку таять.
— Ну ничего, — успокоила её Лидия, вытирая слезинку смеха с уголка глаза. — Как-нибудь научу тебя, не переживай. У меня есть секретный рецепт, который даже самую безнадёжную ученицу превращает в кулинара.
Она окинула взглядом пространство кухни, оценивая фронт работ, а затем протянула Лукреции большой поварской нож, рукоятью вперёд.
— А пока... — она пригласила её жестом к доске, где лежала горка чистого картофеля. — Давай ты нарежешь картофель, а я подготовлю курицу, хорошо?
Лукреция нерешительно взяла нож, а затем подошла к доске и встала напротив Лидии.
— А как резать-то?
— Как захочешь, дорогая, — ответила Лидия, уже доставая из холодильника большую куриную грудку. — Главное, не сильно крупно. На кубики, на дольки, на слайсы, как захочешь. От того, как ты порежешь картофель, его вкус не изменится в худшую сторону, уж поверь. Главное — твоё участие.
Эти простые слова подействовали на Лукрецию удивительным образом. Её не загоняли в рамки, не указывали, как делать идеально и не ожидали безупречного результата. Ей просто позволили помочь и быть частью процесса. Создавать что-то хорошее, пусть и такое простое, как нарезанный картофель.
Она отрезала один ломтик, потом другой, аккуратно перекладывая получившиеся не очень ровные кусочки в соседнюю миску. Лидия, тем временем, занялась курицей, натирая её смесью соли, перца, раздавленного чеснока и свежего розмарина. Периодически она поглядывала на Лукрецию, контролируя всё ли в порядке.
— А могу я узнать, — спросила Лидия, — при каких это обстоятельствах ты умудрилась испортить блинчики? Если я не ошибаюсь, в твоей академии учеников не пускают на кухню. Или там правила изменились?
— Это была очень смешная история... — начала она, и сама не заметила, как начала улыбаться.
Лу не назвала имени, не описала его выражение лица, когда он вошёл на кухню и увидел её панические попытки спасти хоть что-то. Не рассказала о том, как он потом, с невозмутимым видом, за десять минут испёк идеальные блинчики. Но в этой лёгкой улыбке, сквозило что-то тёплое, что-то, что не было связано с последними событиями. Это было просто воспоминание о смешном и по-человечески обыденном моменте. О кусочке жизни, который принадлежал только ей и был... хорошим.