Упаковка памяти
Время в башне Яго приобрело странное качество, лишённое привычных ориентиров вроде звонков на уроки или её шагов на лестнице. Первые сутки Айзек провёл, не вставая из-за рабочего стола, в состоянии, граничащем с трансом. Он практически не спал и не ел, лишь изредка пил воду, и его сознание, отбросив все лишнее, сузилось до двух точек: размытых строчек в дневнике Фолкнера, который он сохранил ещё в далеком сентябре, когда пытался понять что не так с Лукрецией, и бесконечных листов с расчётами контура машины, который он мысленно разбирал и собирал заново, ища ту самую ошибку в конструкции, которая позволила бы переделать аппарат.
Лаборатория, прибранная после его срыва, быстро вернулась к характерному для него рабочему порядку. Он отгородился от мира плотной завесой концентрации, сквозь которую едва пробивались звуки извне.
Дневник Натаниэля Фолкнера лежал перед ним, раскрытый на той самой странице, где было описано древнее проклятие Кровавой Луны. Айзек выучил эти несколько абзацев наизусть, мог бы даже воспроизвести их с закрытыми глазами, но всё равно водил пальцем по пожелтевшей бумаге, будто надеясь, что под его напором проступят новые строки с информацией. На полях блокнота уже появились заметки, пытающиеся перевести поэтичный ужас Фолкнера на язык науки: коэффициенты усиления, потенциальные ёмкости энергетического поля и гипотезы о нейронных связях. Все упиралось в одно: стабилизация требовала либо пожизненного внешнего подавления, либо перезаписи самой основы, а точнее изъятия дара изгоя. И здесь вставала та самая нерешаемая задача.
Машина, изначально созданная для Франсуазы, работала по принципу "вытягивания" деструктивного гена, используя сторонний источник энергии. С Лукрецией это было невозможно. Она не могла быть и источником, и объектом одновременно. Это привело бы к полному коллапсу системы и её вероятной смерти. Ему требовался внешний источник чудовищной мощности, способный не только запустить процесс, но и аккуратно провести "операцию", не разорвав её психическую и физиологическую структуру. Нужна была батарейка. Сильная батарейка, которой у него не было.
Он ломал над этим голову, заполняя лист за листом чертежами конденсаторов, схем подключения к силовым линиям Невермора, даже безумных проектов по улавливанию атмосферного электричества целого штата. Каждый вариант разбивался о простые числа: необходимая энергия превышала все разумные (и даже безумные) пределы. Такая энергия была только у неё.
В ящике стола лежал прототип её браслета, который он воссоздал несколько дней назад по старым чертежам, в одну из бессонных ночей. Он сдержал обещание, защитил её от силы, но не смог защитить от мира, от людей и от неё самой. А теперь этот механизм был бесполезен против новой и неизвестной угрозы. Той, что скрывалась за случайными вспышками настольной лампы, непроизвольным электрическим разрядам и головокружениях, о которых она не говорила, но которые он, по воспоминаниям Мортиши и собственным наблюдениям, заметил слишком поздно. Что-то пошло не так после Уиллоу-Хилл. Что-то, что не лечилось зельем и не блокировалось браслетом. И эта мысль грызла его изнутри сильнее любой вины.
Вину он отложил в дальний угол, ведь сейчас требовалось решение, а не самоистязание. Хотя иногда, в редкие секунды, когда взгляд застревал на треснувшей чашке, всё ещё стоявшей на полке (он так и не выбросил крупные осколки), архивы вскрывались сами. Всплывал её смех, заглушавший гул аппаратуры, её локоть, тыкавший его в бок, когда он слишком углублялся в объяснения, и её вопрос в библиотеке, о том, где же место для того самого "просто побыть с тобой рядом". И его же идиотский ответ о "константе". Константа теперь находилась за много миль от академии, в каменном мешке, наполненном устрашающей тишиной. А он сидел здесь, среди своих железяк и чертежей.
В его затворничество периодически вторгалась Франсуаза. В один из вечеров она пришла позже обычного, и Айзек услышал, как у двери сначала щёлкнул замок, потом кто-то пару секунд возился с ручкой, будто проверяя, стоит ли вообще входить. Она всё-таки вошла, не закрывая дверь до конца и держа в руках небольшой поднос с ужином. Айзек не поднял головы, но рука на автомате сдвинула в сторону листы с расчётами, освобождая край стола. Он слышал, он всё понимал и принимал помощь, вот только делал вид, что не ни в ком и ни в чем нуждается.
Франсуаза прошла вглубь лаборатории и остановилась у стола, глядя на пол рядом с ножкой стула, где валялись скомканные листы. Она сразу знала, что это не мусор, ведь Айзек комкал только то, что не сходилось, и эти комки были его тупиком, его попытками снова и снова собрать аппарат так, чтобы он не убил Лукрецию. Франсуаза присела на корточки и начала поднимать их один за другим, расправляя бумагу на колене и скользя взглядом по линиям, проверяя, можно ли это ещё спасти.
Айзек всё-таки поднял голову, а Франсуаза, поймав его взгляд, остановилась с очередным листом в руках и положила стопку на свободный угол стола и чуть сдвинула её в сторону, чтобы не накрыть его расчёты. Айзек молча протянул ладонь и забрал верхний лист, разгладил его костяшкой пальца, возвращая себе право на этот беспорядок, и тут же снова опустил глаза в чертёж. Франсуаза оставила рядом стакан воды, подтолкнула тарелку ближе и ушла так же тихо, как пришла, не сказав ему ни единого слова.
С Гомесом контакт был ещё более призрачным. Они пересекались в комнате в Каллибан Холле на рассвете, когда Айзек, наконец, сдаваясь под натиском физического истощения, возвращался в комнату на пару часов сна, а Гомес, наоборот, уже вставал, полный энергии. Гомес перестал сыпать яркими фразами и эксцентричными жестами, а его приветствие сводилось к короткому кивку и взгляду, в котором читалось понимание и та же, знакомая по глазам Мортиши, горечь общей неудачи.
Ночь же была главным союзником Айзека. Когда Франсуаза уходила, а звуки академии затихали, наступало время самых сложных расчётов и самых навязчивых воспоминаний. Он вспоминал не моменты счастья(они были слишком болезненны), а технические детали(так ему было проще). Как её сила вела себя под нагрузкой, точные параметры разряда, который она испускала в лаборатории в первые свои визиты, данные с датчиков машины, когда они "лечили" Франсуазу. Он строил графики, пытаясь вывести закономерность, найти слабое звено в цепи её проклятия, которое можно было бы разомкнуть без катастрофических последствий. Он все же надеялся, что сможет найти научное решение этой древней проблемы.
Иногда ему казалось, что он слышит отдалённое эхо её голоса, спорящего с ним и доказывающего, что она справится сама. "Ты не веришь в меня", — говорил этот голос в его голове. И он, стиснув зубы, продолжал работать, потому что вера была эмоцией, а ему сейчас была нужна холодная логика науки. Он верил в неё слишком сильно, чтобы позволить ей сгореть.
К концу недели его физический облик стал зеркалом внутреннего состояния: синяки под глазами были всё темнее, а руки пахли металлом, графитом и чернилами. На столе, рядом с дневником Фолкнера, лежала незаконченная схема гибридного устройства — нечто среднее между его машиной и браслетом, теоретически способное не подавлять силу, а перераспределять её, создавая внутренний баланс. Это была ещё одна утопическая модель, полная вопросительных знаков и нестыковок, но она была хоть чем-то. Он смотрел на неё уставшими глазами, и впервые за столько дней в его лице, кроме усталости, появилась крошечная решимость. Он не знал, как её вернуть, не знал, как её вылечить, но он знал, что перестать искать способ — это значит окончательно сдаться. А капитуляция была переменной, которую его разум отказывался вводить в уравнение. Пока он искал решение, она, где бы ни была, оставалась не просто проблемой своей матери, а его Лукрецией, существование которой по-прежнему было связано с ним невидимой нитью.
***
Мортиша же прожила эти полторы недели с почти пугающей эффективностью, выстроив каждый час в идеальное расписание, где не оставалось места для прокрастинации, а значит и для размышлений. Она не позволяла себе роскоши затворничества, в котором находился Айзек. Её скорбь и вина должны были быть переработаны в движение, в выполнение обязанностей и в молчаливое поддержание идеальной маски, которая не должна была треснуть ни на миллиметр.
Её утро теперь начиналось раньше будильника. Она просыпалась в темноте, ещё до рассвета, в комнате, где вторая кровать оставалась аккуратно заправленной, и первые несколько секунд проводила, глядя в потолок, ощущая физическую тяжесть тишины. Затем, она сбрасывала одеяло и приступала к привычной рутине: холодный душ, безупречная укладка и тщательный подбор одежды. На занятиях она была образцовой ученицей. Она впитывала знания не потому, что они были ей интересны, а потому, что процесс учёбы требовал полной концентрации, не оставляя места для мыслей. Преподаватели отмечали её необычайную собранность, а одноклассники инстинктивно держались на расстоянии, чувствуя исходящее от неё напряжение.
Её единственным спасением в этом аду был Гомес. Иногда это выражалось в таких мелочах, что их можно было бы и не заметить, если не знать всей ситуации. Он встречал её у выхода из аудитории, когда у неё заканчивались занятия, и просто шёл рядом до следующей аудитории или до библиотеки, подстраивая шаг так, чтобы ей не приходилось ускоряться. Он всегда оказывался чуть ближе к лестнице, где перила были холоднее и камень был более скользким, и незаметно принимал на себя те участки, где она могла случайно оступиться. От этого не было заметно легче, но всё это держало её в настоящем, где всё ещё существует он и его поддержка. Гомес стал связующим звеном между внутренним хаосом и внешним миром. Она проводила с ним каждую свободную минуту: за завтраком, обедом и ужином, на прогулках по аллеям академии, в библиотеке, где он, вопреки своему характеру, мог часами сидеть молча, находясь рядом. Именно ему, в один из таких моментов в дальнем углу читального зала, она открыла главную семейную тайну. Она рассказала о проклятии Лукреции, о зельях, о комнате без окон, о том, каким чудовищем в глазах матери всегда была её сестра. Гомес слушал, не перебивая её, его обычно оживлённое лицо стало удивительно серьёзным и сосредоточенным, а когда она закончила, он просто взял её руку в свои и крепко сжал, не произнося банальных утешений. Этот жест значил для неё больше тысячи слов поддержки. Он стал единственным человеком в академии, кроме Айзека, кто теперь знал всю правду, и это знание, вместо того чтобы оттолкнуть, связало их ещё крепче.
Но всё это в итоге не избавляло от навязчивой потребности перемалывать случившееся. Вечерами, сидя в спальне или на прогулках с Гомесом, она снова и снова возвращалась к тому дню в больнице. Она запомнила тот день до минуты: интонации голосов, выражение лиц, цвет стен, скрип тапочек Лукреции по линолеуму, то, как она плакала и вырывалась из рук Эмброуза, а они с Айзеком стояли молча и ничего не сделали. Гомес не пытался переубедить её или оправдать. Он слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики, которые хоть немного сдвигали камень вины внутри неё. Он отвлекал её, как умел: устраивал неожиданные "свидания" в виде похода в заброшенные склепы или просмотра старого готического фильма или дуэлей, где он с нарочито проигрывал, заставляя её хотя бы на секунду улыбнуться. Его любовь проявлялась не в словах, а в готовности быть рядом, когда её собственная броня давала трещину.
Чтобы не давать трещинам разрастаться, Мортиша с удвоенным рвением вернулась к фехтованию. Фехтовальный зал стал её вторым святилищем после компании Гомеса. Здесь можно было не думать, здесь было только тело, рапира, цель и чистый звук удара клинка о клинок. Она отрабатывала выпады с такой яростью, что тренер начал поглядывать на неё с беспокойством, но одёргивать не решался, ведь её техника была идеальной, а результаты говорили сами за себя. Физическое истощение к концу тренировки приглушало мысленный шум, оставляя только приятную усталость в мышцах. Она засыпала быстрее, но просыпалась так же рано, и цикл повторялся.
Единственным слабым местом в этой броне были редкие моменты уединения в их с Лукрецией комнате, когда она доставала из ящика стола её серебряный кулон в виде полумесяца. Металл, полежав в её ладони, нагревался, но в первые секунды он всегда был ледяным, как и тот январский день. Она закрывала глаза и искала в себе ту самую нить сестринской связи. Иногда видения все же всплывали перед глазами. Чаще всего она видела Лукрецию в их старой спальне в особняке: сидящей у окна с книгой, лежащей на кровати и смотрящей в потолок или рисующей что-то в старом блокноте у письменного стола. Ей казалось, будто она наблюдает за аквариумной рыбкой в её неестественной среде обитания. Но видения всё же приносили странное облегчение: по крайней мере она жива и цела. Но были и другие видения, от которых у Мортиши подкатывал ком к горлу: комната без окон, сестра, сидящая на мягком полу, поджав ноги, её пустой взгляд, направленный внутрь себя, а пальцы одной руки монотонно гладят браслет на запястье другой. В эти моменты Мортиша быстро отпускала кулон, и делала несколько глубоких вдохов, возвращая себе контроль.
Несколько раз, выкроив время между занятиями, она спускалась на первый этаж общежития к старому телефону и набирала номер особняка, надеясь услышать родной голос. Но в трубке был лишь безэмоциональный голос Эмброуза, который раз за разом твердил о том, что "Мисс Лукреция в данный момент занята и не может подойти к телефону". Каждый раз она просила передать, чтобы сестра перезвонила и каждый раз слышала привычную ложь по ту сторону.
По ночам, когда Гомес уже уходил к себе, а усталость ещё не успевала сковать тело, она иногда позволяла себе вспоминать их с Лукрецией детство в особняке и те редкие светлые моменты, когда отец был ещё жив. Как он учил их обеих играть в шахматы, и Лу, как всегда нетерпеливая, пыталась подвинуть фигурку раньше времени, когда думала, что он не видит. Как они вдвоём прятались в библиотеке особняка за тяжёлыми портьерами, строя планы о побеге в большой мир, который тогда казался таким ярким и доступным. Эти воспоминания не утешали, а лишь подчёркивали глубину пропасти, которая легла между "тогда" и "сейчас".
На исходе недели её расписание начало напоминать не столько стратегию выживания, сколько бессмысленный ритуал, обязательный к исполнению. Она не искала научного решения, как Айзек. Она просто надеялась, что мир каким-то непостижимым образом перевернётся, матушка одумается, а Лукреция простит их, и они снова смогут сидеть на том подоконнике, как на её рисунке из блокнота, даже если звёзды за окном будут казаться такими же яркими. Это была слабая надежда, но другой у неё не оставалось.
И вот наступил новый день, который по ощущениям совершенно ничем не отличался от предыдущих. Расписание занятий, внеклассные события, даже сплетни в коридорах остались прежними, но из этого всего будто вытащили главный ориентир, на котором всё держалось.
Мортиша сидела на занятии по продвинутому ясновидению, пока преподаватель, мистер Фелл, монотонным голосом вёл лекцию о различии истинного видения и симуляции.
— Человеческий мозг является великим мистификатором, — звучал его голос где-то на фоне. — Он дорисовывает будущее, опираясь на знакомые паттерны, на ваши страхи и желания. Легко принять собственную тревогу за "знак", особенно если вы к этому предрасположены.
Рука Мортиши на автомате выводила на бумаге ровные строки, записывая главные тезисы: "субъективное вмешательство", "проекция тревоги", "ложные позитивные корреляции". Но, увы, её мысли были совершенно не здесь. Они витали вокруг того конверта с фамильной печатью, который вручили ей сегодня утром. Письмо было коротким, составленным в фирменном стиле Эстер: "Завтра приедет Эмброуз, чтобы забрать вещи Лукреции обратно в особняк. Подготовь всё к его приезду". Несмотря на наличие телефонов уже в каждом доме, матушка все равно предпочитала старый способ коммуникации — через письма. Или, возможно, таким образом она могла изящнее третировать дочерей, кто знает...
— Ключевой навык полагает в том, чтобы не пытаться насильно вытянуть картинку из воздуха, если она не приходит сама, — продолжал мистер Фелл, прохаживаясь между рядами. — Навязчивое желание увидеть часто рождает именно то, чего вы боитесь.
"Завтра Эмброуз приедет за вещами"
Эта мысль не отпускала Мортишу ни на секунду. Всю неделю где-то внутри, под слоем расписаний занятий и тренировок, теплилась наивная надежда, что это просто очередной каприз матери, более жёсткий, но всё же временный, как это бывало раньше, когда они с Лукрецией учились в младших классах. Но ведь потом всё возвращалось на круги своя. Мортиша почему-то верила, что и сейчас будет так же, но письмо разбило эту веру в дребезги. Если забирают вещи — значит, Лукреция больше не вернётся.
Она снова заставила руку двигаться, переписывая новые утверждения с доски: "Истинное видение приходит нежданно, часто фрагментарно и без эмоциональной окраски". Иронично, что её собственное "истинное видение" недельной давности — это видеть Лукрецию в их комнате с пустым взглядом. Оно слишком чётко всплыло перед глазами, заставляя Мортишу сильнее сжать ручку в ладони.
Лекция длилась ещё сорок минут. Мортиша исправно писала, иногда поднимала взгляд и следила за указкой, скользившей по схеме на доске. Внешне она была сконцентрированной и внимательной, но мысли всё так же кружили вокруг одного и того же пункта, не продвигаясь дальше: "Она не вернётся".
Толкование сновидений и арканология прошли в таком же состоянии полутранса. Она писала тесты, вставляла в бланки правильные ответы, даже подняла руку на на одном из занятий, когда профессор задал каверзный вопрос. Но, честно говоря, всё это был просто ещё один автоматический жест в череде таких же, как ей казалось, бессмысленных действий.
Между строчек конспекта по толкованию сновидений, среди символов "падающих башен" и "заброшенных домов", в её сознании всплывали свои, абсолютно неуместные сейчас образы. Лукреция, ворчащая над учебником по теоретической алхимии и швыряющая его на кровать. Лукреция, уплетающая огромный кусок шоколадного торта в столовой. Лукреция, спящая на кресле у камина в их комнате, с мирным выражением лица, которого почти никогда не было наяву. Эти картинки были яркими, шумными и такими живыми. И они резко контрастировали с тишиной и пустотой в её собственной голове сейчас.
И вот снова всплыл вопрос, который не давал ей покоя последний месяц: в какой именно момент всё пошло не так? Не тогда ли, когда Лу с Айзеком впервые запустили машину для Франсуазы? Или когда Лукреция призналась ей про Дамиана, а Мортиша, вместо того чтобы немедленно разобраться с ним, позволила сестре взвалить на себя этот крест? А может, всё началось ещё раньше — с их детства, с той самой первой дозы зелья, выписанной доктором Брауном, и с первой закрытой двери в комнате без окон? Она должна была её защищать, она должна была заметить, что сестра разваливается на части, задолго до больничного коридора. Но она не заметила. Она видела лишь вспышки раздражительности, усталость и нервозность, и всё это списывала на стресс или её сложный характер. Мортиша не увидела за этим трещину, ведущую к непоправимому.
После окончания занятий, Мортиша медленно поплелась в сторону первого этажа, пытаясь слиться с потоком студентов, которые в привычном им ритме и темпе, расхаживали по коридорам, обменивались шутками и новостями. Раньше и она была частью этой толпы, но сегодня, как и всю прошлую неделю, ей хотелось спрятаться. Просто сделать так, чтобы её не замечали.
Столовая встретила её привычной шумной атмосферой и целым букетом запахов, где аромат свежеиспеченных булочек смешивался с зажаренными сосисками для хот-догов. Мортиша прошла мимо раздачи, даже не взглянув на меню. Аппетита не было от слова "совсем". Она лишь взяла с конца стола чистую белую чашку и налила в неё крепкого чёрного чая из большого металлического термоса, предварительно положив туда две ложки сахара. Рука сама совершила это автоматическое движение, прежде чем мозг вообще успел осознать: две ложки. Столько же всегда клала Лукреция.
С чашкой в руках она направилась к их столику в дальнем углу, у высокого стрельчатого окна. Гомеса ещё не было, видимо задерживался на одном из профильных занятий. Она села на своё обычное место, спиной к стене, чтобы видеть весь зал, и поставила чашку перед собой. Она монотонно помешивала чай ложкой, хотя сахар уже давным-давно растворился.
Пустым взглядом она скользила по столовой, пытаясь выбрать на чем сфокусировать своё внимание, но уже было поздно — мозг начал анализировать предстоящие задачи, раскладывая все по полочкам.
Книги. Учебники, конечно, нужно отправить. Но она вряд ли будет сейчас заниматься. А художественную литературу? Может, стоит оставить, в особняке этого добра и так навалом. А блокноты с записями и рисунками? Что делать с ними?
Мелочи на тумбочке, рассыпанные заколки у туалетного столика, тот самый кулон в виде полумесяца, который теперь лежал в её ящике... А остальное... пустые флаконы от духов, черновики с формулами, которые она иногда приносила из лаборатории Айзека... Всё это, наверное, стоит выбросить. Но рука не поднимется. Потому что каждая из этих мелочей была частью её жизни здесь. Частичкой того мира, который они построили вопреки всему, и который теперь разбирали по кирпичику.
Она поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток. Чай был сладким и обжигающе горячим. Горечь, которую она бессознательно ждала, вообще не чувствовалась, только сладость и тепло, разливающееся по горлу. Это тепло никак не могло растопить лёд внутри, но оно хотя бы на секунду отвлекло от навязчивой сортировки вещей в голове.
Мортиша поставила чашку обратно и снова уставилась в окно. За стеклом медленно падал редкий снег, превращая серый двор в более светлое и не такое мрачное пятно. Спустя время в потоке студентов, выходящих из столовой, появился Гомес в компании Айзека. Разница между ними сегодня была поразительной: Гомес, как всегда, нёс в себе лёгкую энергию, в то время как Айзек казался бледной тенью самого себя. Его лицо было осунувшимся, под глазами красовались почти фиолетовые синяки, а взгляд был расфокусированным и стеклянным. Его волосы были всклокочены сильнее чем обычно, а рубашка была помята — это были те детали, которые он никогда бы не допустил в обычном состоянии.
Приблизившись к столику, Гомес заговорил первым. Его голос прозвучал заметно тише обычного, без привычных раскатистых интонаций:
— Мортиша, дорогая, — сказал он, останавливаясь рядом со стулом. — Смотри, кого мне удалось выманить из каменных объятий башни Яго. Наш затворник решил присоединиться к миру смертных, по крайней мере на время обеда.
Мортиша подняла взгляд на Айзека. Его вид вызывал у неё не жалость, а скорее болезненное понимание. Она знала эту форму отчаяния, превращающую человека в машину по переработке вины и бессилия. Краешек её рта дёрнулся, сложившись в слабую улыбку.
— Привет. Рада тебя видеть, — в ответ Айзек лишь молча кивнул ей в знак приветствия. — Действительно рада.
Айзек опустился на стул напротив неё, в то время как Гомес устроился рядом с Мортишей, перед этим поцеловав её в щёку. Он поставил на стол поднос с полноценным обедом: тарелкой густого супа, куском мясного пирога и апельсиновым соком. Айзек же просто положил перед собой одно зелёное яблоко, которое тут же начал бесцельно катать по гладкой поверхности стола кончиками пальцев.
Гомес, разворачивая салфетку, окинул их обоих озадаченным взглядом, переведя его с почти полной чашки чая Мортиши на одинокое яблоко Айзека.
— Знаете, глядя на вас двоих, у меня складывается ощущение, будто вы собрались устроить совместную голодовку в знак протеста, — заметил он.
— Я не голодна, — сказала Мортиша, и почти одновременно с ней прозвучало бормотание Айзека: "Я не голоден". Они переглянулись на секунду, понимая, что оба застряли в одном и том же болезненном цикле.
Гомес вздохнул, откладывая ложку. Он внимательно посмотрел на Мортишу.
— Любовь моя, мне казалось, тебе становится лучше. Вчера, когда мы обсуждали с тобой смертельные яды, у тебя горели глаза. Что же случилось сегодня? Что тебя тревожит?
Мортиша выдержала паузу, собираясь с мыслями, а её пальцы плотнее сжались вокруг чашки.
— Утром пришло письмо из особняка, — наконец сказала она, не глядя на Гомеса.
Айзек, до этого казавшийся погружённым в созерцание яблока, резко поднял голову.
— Что-то с Лукрецией? — он уставился на Мортишу. — Ты говорила с ней?
Мортиша вздохнула, опустила чашку и сложила руки на коленях под столом, где её пальцы могли незаметно сжиматься в кулаки.
— Эмброуз завтра приедет, чтобы забрать её вещи обратно в особняк, — выдохнула она. Потом подняла взгляд на Айзека, который, казалось, застыл в ожидании ответа на его вопрос. — Я несколько раз звонила в особняк на той неделе, но каждый раз трубку брал Эмброуз и говорил, что Лу не может подойти к телефону. Хотя... — она чуть сильнее сжала губы, — мне кажется, она вообще не в курсе моих звонков.
Лицо Айзека стало ещё более потерянным. Он откинулся на спинку стула, и его взгляд устремился куда-то в пространство над головой Мортиши. Он не знал, что конкретно происходило в особняке, и от этого незнания внутри всё сжималось. Он не произнёс ни слова, просто его плечи слегка опустились под невидимой тяжестью, а он сам, казалось, поник ещё больше.
Гомес, наблюдая за ними, почувствовал знакомое беспокойство. Он положил руку на плечо Мортиши и попытался вложить в свои слова хоть каплю убедительности, которой сам не чувствовал.
— Дорогие мои, давайте не будем отчаиваться раньше времени. Главное, что она жива и здорова. И что она... в безопасности, — последнее слово прозвучало немного неуверенно.
— Ты в этом уверен? — Айзек резко перевёл на него взгляд. — Уверен, что она в безопасности?
Гомес открыл рот, чтобы ответить, но ничего не сказал. Он помнил, что Мортиша рассказала ему. Он знал, и поэтому не мог соврать. Его рука на плече Мортиши слегка сжалась, и он лишь покачал головой, признавая своё поражение в этой попытке утешения.
— Мы должны её оттуда вытащить... — заявил Айзек, уставившись в трещины на дубовом столе.
— И как ты собираешься это сделать, а? — тут же перебила его Мортиша. — Нам не выбраться из академии незамеченными, это раз. Два — матушка и на милю не подпустит нас к особняку. Ты думаешь, мы просто постучим в парадную дверь, и она скажет: "Ах, конечно, проходите, забирайте мою дочь, я так ждала этого"?
— Мы не можем просто сидеть и делать вид, будто ничего не произошло! — Айзек отшвырнул яблоко, и оно откатилось в противоположный угол стола.
— Айзек, мы уже с тобой достаточно накосячили, — устало сказала Мортиша. — У нас нет больше вариантов, кроме как пожинать плоды своих неправильных решений.
Гомес, чувствуя, как напряжение между ними нарастает, снова попытался вклиниться.
— Ну что вы, не вините себя в случившемся! Вы же не могли знать, что всё так обернётся. Вы действовали из лучших побуждений, это очевидно даже мне, стороннему наблюдателю.
— Если бы я не позвонила матушке и не рассказала ей всё, что случилось, то, возможно, всё было бы иначе, — прошептала Мортиша, глядя на свои сцепленные под столом пальцы.
— А я позволил тебе это сделать, — пробормотал Айзек, прикрыв глаза.
Неприятная тишина повисла над столиком, пока Гомес смотрел то на одного, то на другого, и в его обычно позитивном взгляде читалось бессилие. Он не мог исправить прошлое, но он мог попытаться вернуть их в настоящее, к тому, что они могли контролировать хотя бы отчасти.
— Значит, — начал он осторожно, разламывая кусок пирога на тарелке, — единственное, что мы можем сделать прямо сейчас — это пойти и упаковать в несколько чемоданов частичку нашей... поддержки. У этих действий точно уж не будет негативных последствий, — он перевёл взгляд на их лица. — Я понимаю, что вы оба вините себя в случившемся, у вас это на лицах написано. Но увы, мы не можем повернуть время вспять.
Мортиша задумалась, и её взгляд немного смягчился. Гомес всегда умел находить самый простой и здравый выход из лабиринта самобичевания.
— Ты прав, — прошептала она и положила свою ладонь ему на плечо. — Как всегда прав, любовь моя.
Айзек опустил глаза на откатившееся яблоко и снова взял его, начав машинально перекатывать из ладони в ладонь уже на весу. Злость медленно отступала, уступая место его привычной аналитической решимости, которая была его натурой. Бежать сломя голову в особняк было глупо и самоубийственно, но бездействовать было невозможно. Собирать вещи... это хоть что-то. Маленький, ни на что не влияющий шаг, но всё же шаг.
— Айзек, — голос Мортиши заставил его вздрогнуть и поднять голову, выныривая из омута собственных мыслей. — Поможешь нам собрать вещи Лукреции? Я... не уверена, что справлюсь сама.
Он понял, что она имела в виду не физически. Это очень тяжело морально: пройти по комнате, трогать её вещи, решать, что отправить в особняк, а что оставить здесь... Одной ей будет невыносимо.
— Да, — ответил он без колебаний. — Конечно, без проблем.
Гомес хлопнул в ладоши, от чего что Мортиша, что Айзек непроизвольно подскочили на стульях, а его лицо озарила широкая улыбка.
— Прекрасно! Я уверен, мы очень продуктивно проведём время. Но позвольте мне сначала доесть этот потрясающий пирог, — он взмахнул вилкой. — Он сегодня просто объеденье!
Мортиша не смогла сдержать слабую улыбку, в то время как Айзек, встретившись с ней взглядом, тоже позволил себе лёгкую ухмылку. Это было мимолётное признание того, что даже в самой густой тьме есть крошечные островки тепла, которые стоит беречь. И пока они держатся вместе, возможно, они смогут выдержать и всё остальное.
После ланча они шли в тишине, только Гомес пару раз пытался зацепиться за что-то нейтральное, но сам же и гас, едва ловил на себе взгляды Мортиши и Айзека, явно не готовых к отвлечённым разговорам. Они шли рядом, но по ощущению — как по разным дорожкам. Офелия Холл встретила их привычной прохладой первого этажа и разнообразными звуками чужой жизни: где-то хлопнула дверь, кто-то смеялся на лестнице, а на втором этаже звенело стекло в раме от сильного ветра. Эти мелочи обычно растворялись в учебной суете, но сейчас Айзек цеплялся за них так яростно, будто они могли доказать, что мир по-прежнему нормальный.
Мортиша открыла дверь их комнаты, и как только Айзек перешагнул через порог, по телу прошла волна странного ощущения, будто по нему пустили электричество. В памяти тут же всплыл момент, когда он последний раз здесь был. Где-то полторы недели назад, как раз перед первым учебным днем Лукреции после условного "больничного". Он зашел к ней вечером, притащив стопку конспектов по общим предметам, и часа три разбирал с ней пропущенный материал. Он объяснял ей новые темы и рисовал схемы на листах бумаги, а она сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги, и периодически комментировала его педантичность в вопросах учебы, параллельно наслаждаясь чаем и печеньем. Кто же знал, что меньше, чем через двое суток, всё так перевернётся с ног на голову...
Мортиша, не останавливаясь, направилась к своему письменному столу, чтобы разгрузить сумку с учебниками. Тем временем ребята скинули свои сумки у порога, и Гомес, минуя письменный стол, привычно плюхнулся на край аккуратно заправленной кровати Мортиши, хотя прекрасно знал, что она терпеть не могла, когда на её постель садились в уличной одежде. Но для него она всегда делала исключение.
Айзек же медленно прошел вглубь, к противоположной стороне комнаты. К её стороне. Его взгляд скользнул по поверхности стола, по спинке кресла, по полкам книжного шкафа и прикроватной тумбочке. Он мысленно отметил непривычную стерильность. Вечный хаос Лукреции — стопки книг, разбросанные листы, чашки и карандаши, — всё было не на своих местах. Мортиша, видимо, не выдержала и прибралась. Раньше этот бардак раздражал его своей иррациональностью, противоречащей всякому порядку, но сейчас он отдал бы что угодно, чтобы увидеть, как она снова разбрасывает свои вещи, вздыхает, роняет что-то со стола и ругается себе под нос.
Мортиша, расправившись со своей сумкой, наклонилась и вытащила из-под кровати два небольших чемодана и поставила их в центре комнаты, прямо на ковёр. Гомес посмотрел на чемоданы, потом на шкаф, потом на стол и книжный стеллаж, понимая, что задача, которую им предстояло решить, была попросту невыполнима.
— Боюсь даже спросить, — начал он, — как мы собираемся уместить в эти два миниатюрных чемодана всю её... ну, всю её жизнь здесь?
Мортиша уже подошла к шкафу сестры и распахнула створки. Внутри висели и лежали свитера, платья и брюки — удобная, неброская одежда, которую Лукреция носила вопреки матушкиным канонам. Мортиша провела рукой по вешалкам, и её пальцы на секунду задержались на грубой шерсти тёмно-бордового свитера.
— Придётся постараться, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы с Айзеком займитесь столом и книжным шкафом, а я разберусь с одеждой. Будем выбирать самое необходимое и то, что ей действительно может пригодиться.
Они принялись за работу. Мортиша вынимала вещи из шкафа, складывая их в две стопки на кровати Лукреции: одна — с вещами, которые предстоит передать, а вторая — одежда, которую можно оставить в общежитии. Гомес проводил ревизию книжного стеллажа, который находился возле кровати Лукреции. Он начал с нижней полки, вынимая учебники по алхимии, арканологии, магической ботанике и другим школьным предметам. Он аккуратно складывал их в отдельную стопку на полу, изредка чихая из-за пыли, которая оседала на корешках. Художественную литературу он пока не трогал, помня слова Мортиши, что её нужно будет отобрать вместе.
Айзек выдвинул верхний ящик стола Лукреции и почти сразу наткнулся на то, что ему не хватало с момента, как они вошли в комнату: её знакомый беспорядок. Карандаши валялись вперемешку с ручками, скрепками, мелкими листками с заметками и обрывками бумаги, где на одной стороне могла быть шпора, а на другой — набросок её нового рисунка. Мортиша, судя по всему, не стала доводить это до идеала. Или же просто не успела. В углу ящика лежала стопка отдельных листов, исписанных формулами и короткими заметками по разным предметам. Вероятно, остатки её марафона по подготовке к пересдачам экзаменов во время зимних каникул. Он начал аккуратно перекладывать всё это в небольшую картонную папку, которую нашёл под кучей хлама в том же ящике. Листки с формулами он выравнивал, проверяя, нет ли там чего-то важного, потому что у Лукреции "важное" и "мусор" никогда не лежали отдельно.
Хоть и для Айзека мир на секунду замер — за спиной продолжала кипеть работа: Мортиша снимала вещи с полок, отбрасывала на кровать Лукреции и тут же сортировала, складывая одну стопку в чемодан, другую — в сторону. Гомес, снимая с полки очередной учебник, ворчал себе под нос о том, что Лукреция умудрялась хранить даже то, что не изучали по школьной программе, и это звучало бы как его привычная шутка, если не считать того, что улыбка на его лице не задерживалась дольше секунды...
Спустя несколько минут, расправившись с основным пространством в шкафу, Мортиша поднялась на носки и полезла на верхнюю полку. Что-то зацепилось у неё под рукой, и она аккуратно вытянула вещь, которой там явно не должно было быть.
Айзек поднял глаза как раз в тот момент, когда она расправила в руках его свитер. Он оставил его у Лукреции на зимних каникулах, когда они были одни в академии, и тогда она действительно из него практически не вылезала, говорила, что "он мягкий и пахнет им". Мортиша держала свитер немного дольше, чем нужно, будто в ней боролись два желания: выложить его обратно, потому что это "не её вещь", и положить в чемодан, потому что это часть Лукреции — той, что была здесь, в академии, а не в особняке. В итоге она аккуратно его сложила и положила в чемодан.
Айзек непроизвольно улыбнулся, наблюдая за этой немой сценой. Мортиша даже не посмотрела на него, но по тому, как она чуть сильнее выровняла стопку сверху, было понятно, что она почувствовала его взгляд.
В это же время Гомес, ставя на стопку очередной учебник, попытался вернуть в траурную атмосферу помещения хоть капельку былой нормальности.
— Может, давайте порадуем её хоть на расстоянии? Я могу достать коробку её любимого печенья. Передадим ей... как-нибудь.
— Матушка всё равно его заберёт при проверке. Она не особая поклонница сладкого, — Мортиша даже не подняла на него взгляд, продолжая доставать из недр шкафа уже вторую стопку брюк. В чемодане для одежды уже практически не оставалось места и нужно было выбрать только то, что ей действительно может понадобиться.
Гомес театрально прижал руку к груди и поднял взгляд к потолку.
— Господи, как же жить в доме, где нельзя съесть даже плиточку шоколада...
Айзек, не обращая внимания на разговоры, продолжил тщательно перебирать вещи на письменном столе. В какой-то момент его пальцы нащупали в глубине ящика, под папкой со старыми рисунками, что-то холодное и цепкое. Он просунул руку глубже и вытащил на свет тонкую серебряную цепочку с кулоном в виде полумесяца. Айзек замер, сжимая кулон в ладони. Он был уверен, что Мортиша отдала его Лукреции ещё тогда, когда они забрали её из Уиллоу-Хилл.
В этот момент Мортиша обернулась, чтобы что-то сказать, и её взгляд упал на его руку, сжимающую в кулаке тонкую цепочку, что свисала с пальцев. В руках у неё была какая-то кофта, которую она непроизвольно скомкала из-за нарастающего напряжения.
— Она... не забрала его с собой? — Айзек поднял на неё глаза, медленно разжимая пальцы.
— Я нашла его под кроватью, в тот день, когда мы вернулись из больницы, — Мортиша опустила взгляд на свитер, который держала в руках, и пальцами нервно перебирала узелки пряжи на рукаве.
Айзек перевернул кулон и провёл подушечкой большого пальца по гладкой внутренней стороне полумесяца, где были выгравированы инициалы "L.F". В голове с бешенной скоростью проносились десятки воспоминаний, связанных с этим украшением. Он лишь легонько мотнул головой, отгоняя навязчивые мысли.
Гомес, уловив изменение в атмосфере комнаты, тут же отвлёкся от книг. Он посмотрел на Айзека с кулоном, потом на напряжённую спину Мортиши, которая все так же неподвижно стояла у шкафа, таращась на руки Айзека. Его мозг, всегда работавший чуть быстрее языка, на секунду дал сбой.
— Ах, это же тот самый кулон, через который ты... — он выпалил и тут же резко замолк, широко раскрыв глаза. Он понял, что проговорился, и что, возможно, вытащил наружу что-то, о чём не стоило говорить. Гомес застыл с раскрытым ртом, а потом резко развернулся к стеллажу, с преувеличенным вниманием начав изучать корешки книг, будто надеясь, что его просто не расслышали или не восприняли его слова всерьез.
— Через который ты... что? — Айзек оторвал взгляд от кулона и уставился на Мортишу. Пазл в его голове начал складываться с удивительной скоростью. — Или погоди... Ты вызвала видения с помощью него, не так ли? Точно так же, как когда мы нашли её в Уиллоу Хилл.
Мортиша сделала шаг к столу, собираясь забрать кулон силой, но вдруг остановилась. Ткань, которую она держала, выскользнула и упала на пол, как будто руки внезапно стали слишком тяжёлыми.
— Айзек...
— Ответь на вопрос, — перебил он.
Она подняла кофту и шагнула в его сторону. Взгляд бы устремлён куда-то в точку на полу, и Мортиша лишь молча кивнула, перед тем как признаться.
— Я должна была знать, что с ней всё в порядке. Я не могла иначе. Это был единственный способ.
Казалось, будто Айзек и вовсе её не слушал, либо же её слова не имели для него никакого значения. Он попятился назад, пока не уперся бедром в край кровати Лукреции, а затем присел, упираясь в покрывало ладонями. Взгляд был расфокусированным, а механическое сердце под рубашкой начало колотиться так быстро, что скрежет шестерёнок услышал даже Гомес, стоящий в паре метров от него.
— Покажи мне её, — выдохнул Айзек, не поднимая глаз на Мортишу.
Она покачала головой, делая шаг назад, будто физически отстраняясь от просьбы.
— Я...
— Пожалуйста, — прошептал он так тихо, что слово почти потерялось в тишине комнаты. Мортиша на миг вздрогнула, ведь никогда до этого не видела его таким, не слышала в его голосе ничего, кроме уверенности или сарказма. Айзек никогда не просил. Айзек либо делал сам, либо объяснял, почему "это невозможно". Сейчас же он просто умолял. — Я должен её увидеть. Хотя бы так.
Мортиша растерянно перевела взгляд на Гомеса, ища поддержки или хотя бы совета. Тот, всё ещё притворяясь погружённым в книги, встретился с ней глазами и, не говоря ни слова, просто одобрительно кивнул. Он понимал и её вину, и его боль.
Мортиша закрыла глаза на секунду, сглотнула ком в горле и затем неуверенно кивнула.
— Это не всегда работает... Иногда я вижу чёткие картинки, иногда только обрывки или просто... ощущения. Возможно, это зависит от количества зелья в её организме или от её состояния.
— Я просто хочу её увидеть, — повторил Айзек, сжимая кулон еще сильнее. — Я готов к чему угодно.
Мортиша кивнула ещё раз и присела на край кровати Лукреции, рядом с Айзеком. Гомес бесшумно придвинулся, опустившись на пол у стеллажа, прислонившись спиной к полкам. Он не хотел мешать, но и не мог оторваться.
Мортиша протянула руку, и Айзек положил кулон ей на ладонь. Она накрыла его другой рукой, сомкнув пальцы, и закрыла глаза. Пару минут в комнате царила полная тишина. Было слышно только тиканье часов на стене и их дыхание. Айзек сидел неподвижно, его взгляд был прикован к её сомкнутым пальцам, а потом к её лицу, ища хоть какую-то реакцию. Потом Мортиша выдохнула и, не открывая глаз, протянула левую руку вперёд, раскрыв ладонь с кулоном. Айзек, уже зная ритуал, положил свою руку поверх её, их пальцы переплелись. Кожа Мортиши была прохладной, а его — сухой и горячей от внутреннего напряжения.
Сначала ничего не происходило, а потом, будто из-под толстого слоя ваты, начал пробиваться звук. Это был шипящий, многослойный гул, в котором невозможно было различить отдельных нот. Цветной шум. Айзек этого не знал, но его мозг, всегда искавший закономерности, тут же отметил неестественность и искусственность этого звучания. И сквозь этот гул было слышно тяжёлое дыхание и бешеный стук сердца, который он чувствовал почти физически, будто это билось его собственное.
Затем, словно плохо настроенный телевизор, перед внутренним взором начали мелькать кадры. Сперва пятна света и тени, а потом очертания: тёмно-бордовые, мягкие стены, тусклый источник света и... она. Сидящая на полу, босиком, в простых тёмных штанах и свитере. Она обхватила колени руками, уткнув в них подбородок. Вся её поза была одним большим комком напряжения. Она слегка тряслась — то ли от холода в этой звуконепроницаемой коробке, то ли от сдерживаемых нервов, то ли от всего сразу. Её правая рука лежала на левом запястье, и большой палец монотонно царапал кожу вокруг серебряного ободка браслета. Взгляд был остекленевшим и устремлённым в никуда. Губы шевелились, и сквозь общий гул и её дыхание прорвались слова, вернее, повторяющиеся, обрывистые предложения: "Перестань... Прекрати это, чёрт возьми. Хватит".
Айзек почувствовал, как у него сводит скулы от злости. Он не мог дотронуться до неё, не мог вытащить, не мог даже сказать, что он здесь. Он был зрителем, и это ощущение было просто унизительным. Видеть, как ей плохо и не иметь возможности помочь.
Видение оборвалось резко, потому что Мортиша дёрнула руку, разорвав контакт. Она отстранилась, быстро протёрла тыльной стороной ладони уголок глаза, где навернулась крошечная слезинка, и опустила голову. Айзек сидел, скрестив руки на коленях, и пальцы начали медленно выламывать суставы — его привычный жест, который сейчас выглядел как попытка не разнести что-то вокруг. Челюсть у него была сжата так сильно, что на скулах выступили белые пятна. Он уставился в одну точку на ковре, не видя ничего вокруг. В голове стоял лишь отголосок того, что он только что слышал, и оглушительная тишина после.
Гомес, сидевший на полу, осторожно кашлянул, привлекая к себе внимание.
— А... что вы видели? — спросил он шёпотом, будто боялся спугнуть их.
— Она снова была в той комнате, — прошептала Мортиша, не глядя на него.
Гомес ничего не сказал. Он просто сидел, прижав ладони к коленям, и молчал, потому что любые слова тут были бы лишними.
Они сидели в тишине, которая теперь казалась ещё громче после того кошмара. Айзек перестал выламывать суставы и медленно опустил голову на запястья. Он глубоко дышал, пытаясь взять под контроль дрожь, которая пыталась пройти по телу. Он заставлял свой мозг работать, перебирать увиденное по кадрам и анализировать: её поза, царапины на руках, слёзы на глазах и этот чёртов гул. Её медленное уничтожение в четырёх стенах, которые должны были её "успокоить".
Он перебирал в голове сотни вариантов, и всё было бесполезно и глупо. Каждый из них упирался в непробиваемую стену законов, власти Эстер Фрамп и собственного бессилия.
Потом его взгляд, всё ещё расфокусированный, упал на стопку учебников, которые сложил Гомес, а затем переместился на книжный шкаф. В голове что-то щёлкнуло.
Он медленно поднял голову и посмотрел на Мортишу, которая сидела, сгорбившись рядом с ним, глядя в свои колени.
— Слушай, — начал он, — а книги она будет проверять?
Мортиша нахмурилась, отвлекаясь от своих мыслей. Вопрос показался ей странным и неуместным.
— Вроде бы нет, — сказала она. — А что?
Айзек резко поднялся с кровати и прошёл через комнату к двери, где лежала его сумка. Он расстегнул её, и начал рыться внутри, отодвигая папки с бумагами и чертежами. Наконец он вытащил свой пошарпанный блокнот с заметками и набросками чертежей, с которым никогда не расставался. Быстро пролистав его, он порылся среди вложенных листков и вытащил оттуда небольшой квадратный кусочек плотного белого картона, размером чуть больше визитки. Он положил его себе на колено, потом поднял взгляд на Гомеса.
— Гомес, а подай, пожалуйста, с полки вон ту книгу. В серо-чёрной обложке на второй полке слева.
Гомес, всё ещё сидевший на полу, обернулся, следуя указанию приятеля. Он нашёл книгу — это был небольшой том в потёртой обложке с минималистичным рисунком.
— "Под стеклянным колпаком"? — уточнил он, снимая книгу с полки.
— Да, её, — подтвердил Айзек.
Гомес поднялся на ноги и передал книгу из рук в руки. Мортиша, наблюдая за этой пантомимой, окончательно вышла из ступора.
— Зачем тебе эта книга? — спросила она, перебирая в руках цепочку с кулоном. Она могла предположить всё что угодно: что он разозлится на неё за то, что не рассказала раньше, или начнет орать или бросится к двери, чтобы понестись в особняк Фрамп и безрезультативно пытаться забрать оттуда Лукрецию. Но молча пойти и рыться в блокноте... это было что-то максимально странным.
Айзек снова промолчал. Он открыл книгу с конца и перелистнул несколько страниц перед задним форзацем. Там он аккуратно вложил непонятную карточку к нескольким таких же картонок и закрыл книгу. Затем подошёл к одному из чемоданов, который Мортиша уже почти полностью наполнила одеждой, аккуратно раздвинул стопку сложенных свитеров и положил книгу между ними, ближе к внутреннему краю чемодана. Потом снова прикрыл всё одеждой.
Гомес посмотрел на Мортишу, потом на Айзека, и у него явно чесался язык спросить прямо, но он удержался, а Мортиша просто смотрела, скрестив руки на груди, и пыталась прочесть что-то на лице Айзека, но оно было закрытым, как это было всегда, в моменты глубокой концентрации.
— И что это было? — наконец спросила Мортиша, когда он выпрямился.
Айзек на секунду задержал взгляд на чемодане, мысленно представляя реакцию Лукреции, после того как эта книга окажется у неё в руках, а потом, будто бы ничего не произошло, вернулся обратно к столу, заканчивая паковать важные мелочи в коробки.
— Просто отдал то, что принадлежало ей.