Нас не должно было быть | Айзек Найт & ОЖП

Двадцать два дня в особняке Фрамп ощущались как один длинный, выматывающий день, растянутый в бесконечную пытку однообразием. Каждое утро начиналось одинаково: резкий свет из-за штор, шаги матери по паркету, пресный завтрак под её молчаливым наблюдением и неизменный стакан фиолетовой бурды, которую приходилось выпивать до дна. Даже поддержка Лидии, их разговоры на кухне и украдкой переданные сладости не могли компенсировать того неприятного чувства, что стены этого дома медленно, но уверенно выдавливают из Лукреции всё живое. Она чувствовала себя лабораторной крысой в идеальной клетке, где каждое её движение заранее было просчитано и одобрено.

В конце первой недели она всё же решила последовать совету Лидии, потому что это был единственный разумный ход в войне на истощение, которую вела против неё мать. Она натянула на себя маску послушной дочери, подавила в себе первое импульсивное желание огрызнуться, проглотила колкости, которые так и просились наружу, и заставила своё лицо сохранять выражение абсолютного спокойствия. Это, честно говоря, стоило ей титанических усилий. Каждый раз, когда матушка отдавала очередное распоряжение или смотрела на неё своим фирменным взглядом, Лукреция чувствовала, как внутри всё сворачивается в тугой комок. Она сжимала кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не становилась ярче, чем желание ссориться. Она училась ровно дышать, считая про себя, и отвечала "хорошо, матушка" или "как скажешь" безэмоциональным голосом, от которого её саму тошнило.

Но, что удивительно, этот спектакль со временем сработал. Эстер не могла не заметить резкой перемены в поведении дочери. Где-то к концу первой недели этого "послушания" в её взгляде промелькнуло что-то вроде удовлетворения, а хватка немного ослабла. Сначала Лукреции разрешили завтракать в своей комнате в те дни, когда матушка рано утром уезжала в похоронное бюро, а потом, ещё через несколько дней, после долгого разговора, мать нехотя разрешила ей рисовать в мастерской на втором этаже летнего домика, которую одиннадцать лет назад построил их отец, чтобы близняшки могли заниматься тем, что им нравилось. На первом этаже был спортивный зал, где Мортиша совершенствовала навыки фехтования, а на втором располагалась небольшая художественная мастерская Лукреции.

Мастерская стала её спасением. Запах масляной краски, бумаги и старого дерева, который мать так ненавидела, для Лукреции был запахом свободы. Поначалу Эстер заглядывала туда по нескольку раз в день проверяя, не пытается ли дочь сбежать или устроить что-то похуже. Но видя, что Лукреция часами сидит перед мольбертом, сосредоточенно водит кистью или углём по бумаге, лишь изредка отвлекаясь на вид из окна на сад, она постепенно успокоилась. Контроль ослабел ещё сильнее, и Лукреции даже разрешили самой ходить туда и обратно, без сопровождения Эмброуза. 

Визит доктора Брауна через неделю после приезда стал для неё целым экзаменом по актерскому мастерству. Лукреция отвечала на его вопросы относительно искренне и без сарказма, который обычно окрашивал их беседы. Рассказала, что головные боли почти прошли, что швы затягиваются, а колено практически перестало болеть. Она видела, как он удивился такому послушному поведению своей пациентки, которая обычно не коммуницировала с ним без грубостей. И тогда, в самый подходящий момент, она слегка нахмурилась, изобразив лёгкую озадаченность, и упомянула, что новая дозировка зелья, возможно, слишком сильна для неё, и попросила вернуть всё как было. "Я чувствую себя постоянно разбитой, — сказала Лукреция, опустив взгляд. — Мысли вязнут и я не могу ни на чём сосредоточиться. Трудно даже читать книги, не говоря уже об учебе".

Это сработало. Браун, польщённый её "осознанным" подходом к лечению, пообещал поговорить с Эстер, а та, в свою очередь, увидев в этом очередное доказательство "исправления" дочери, наконец дала добро. Вскоре утренний стакан содержал старую дозировку, что не могло не радовать(если это вообще можно было назвать радостью). Её план начинал обретать форму. Новая дозировка держалась сутками, блокируя не только силу, но и отчасти разум, старая же, та, которую Лу пила до появления браслета, выдыхалась примерно за двенадцать часов. Это позволило ей наконец заниматься тем, ради чего она и устроила весь спектакль перед доктором Брауном.

Именно по ночам, запершись в своей комнате, Лукреция, сняв браслет, выпускала силу. То, что она обнаружила, её поразило и напугало одновременно. Сила не просто вернулась — она будто стала другой. Телекинез, который раньше требовал концентрации, чтобы сдвинуть с места книгу, теперь иногда "выстреливал" из пальцев, легко сдвигая случайные предметы в комнате. Электричество щёлкало между её пальцами слепящими разрядами, от которых воздух начинал пахнуть озоном. Она не понимала природу этого изменения, но несмотря на то, что она совершенно не могла контролировать эту новую силу, ей было невероятно любопытно познавать границы своей мощи. 

Но даже этот ночной бунт не мог компенсировать дневную пытку. Некоторые вещи не менялись, несмотря ни на какое притворство. Сладкое по-прежнему было под запретом, и лишь Лидия периодически тайком приносила ей в комнату печенье или кусочки её любимого шоколада с орехами. Выход за пределы территории так и оставался несбыточной мечтой, а самый страшный час дня(тот, что она проводила в комнате без окон) продолжал оставаться ужасающей частью её рутины. Никакие жалобы не имели воздействия ни на доктора Брауна, ни на Эстер. Они были непреклонны: терапевтическая комната необходима для её стабильности и, как они говорили, для ясности ума.

"Господи, какой же маразм" — думала Лу. Этот час превращался в ежедневное погружение в ад. Неважно, пыталась ли Лукреция бороться с накатывающим потоком воспоминаний и навязчивых мыслей или же просто сдавалась, позволяя им нести себя куда угодно, — становилось только хуже. Она садилась на пол, обхватывала колени руками, упиралась лбом в коленную чашечку и просто ждала окончания этой пытки, пока Эмброуз не откроет дверь и не вытащит её обратно в реальность, с покусанными губами и свежими царапинами на руках, которые она наносила себе сама, даже не замечая того.

Всё это ежедневное насилие над собственной натурой имело одну-единственную цель: заставить мать смягчиться настолько, чтобы та отпустила её обратно в Невермор. Лукреция на самом деле даже не представляла, как она будет там существовать: как ей теперь общаться с Мортишей, как проходить мимо башни Яго, как дышать этим воздухом, который как ей казалось, теперь был пропитан предательством. Мысль об Айзеке вызывала такую острую боль в груди, что ей хотелось согнуться пополам. Она обещала себе вычеркнуть его из мыслей, но это оказалось невозможным. Он приходил к ней во снах, которые были настолько реальными, что, просыпаясь, она ещё несколько минут не могла понять, где находится. Эти сны оставляли после себя горькое послевкусие и выворачивающую наизнанку тоску, от которой она не могла избавиться на протяжении целого дня.

Прямо спрашивать мать о возвращении она боялась. Боялась резкого "нет", боялась, что весь её тщательно выстроенный спектакль рухнет в один миг, а её снова запрут на ключ. Поэтому она ждала, терпела и играла свою роль, надеясь, что Эстер сама вернёт её в академию, как делала это всегда. Это была её единственная надежда, за которую она цеплялась из последних сил.

На одиннадцатый день, вернувшись в свою комнату после часовой пытки в звуконепроницаемой комнате, Лукреция обнаружила у кровати два чемодана, в которых уместилась вся её неверморская жизнь. Смотреть на них было больно, а прикасаться — страшно. 

Она долго сидела на краю кровати, просто глядя на них, чувствуя, как усталость после "сеанса" смешивается с давящей тяжестью в груди. Наконец, она решилась и открыла первый чемодан. Внутри стоял запах её комнаты в Офелии Холл: смесь старой бумаги, лаванды и едва уловимых, но таких родных её розово-древесных духов, которые были её визитной карточкой. Это был кладезь барахла, которое она таскала с собой из года в год. Лукреция стала вытаскивать предметы один за другим, и каждый словно бил её током яркого воспоминания. 

Вот учебники по школьным предметам, которые вечно пылились на полке, но которые она яростно отказывалась сдавать в библиотеку, уверенная, что они ещё пригодятся. Вот и пригодились — чтобы пылиться здесь. Пачка тетрадей за прошлый семестр, исписанных её размашистым почерком. Она иронично отметила, что в этом семестре успела проучиться ровно один день — тот самый, после которого всё и пошло под откос. Потом пальцы наткнулись на её потрёпанный блокнот в твёрдом переплёте: и альбом для рисования, и черновик для формул, и хранитель самых безумных мыслей, которые она не доверяла никому. Лукреция открыла его, и между страниц посыпались десятки мелких листков: заметки по предметам, наброски рисунков, чертежи изобретений Айзека, которые она пыталась понять, и цитаты из книг, которые она ни в коем случае не хотела забыть. А потом, между последними страницами, она нащупала серебряную цепочку.

Это был её кулон в форме полумесяца. Она совсем забыла о нём за всей этой суматохой. Лукреция, почти не думая, сразу же надела его обратно на шею. 

Разобрав первый чемодан и разложив книги по стеллажу и тетради по ящикам стола, она без энтузиазма принялась за второй, в котором была упакована одежда: тот самый кардиган, в котором она сидела в библиотеке, брюки, в которых лазила по лаборатории, футболки, в которых засыпала за учебниками. Она вытаскивала одну вещь за другой и отправляла в шкаф, про себя отмечая, как же дико ей не хватает этой простоты и этой возможности надеть что-то, что не стягивает горло и не требует корсета. Она добралась почти до дна чемодана, вытянула своё любимое чёрно-белое платье с широкими рукавами, которое надевала в сентябре, и застыла.

Вместе с платьем она случайно выцепила аккуратно сложенный тёмно-синий свитер. Свитер Айзека.

Сердце в груди сделало резкий удар, а кислород будто перестал поступать в лёгкие. Лукреция уставилась на тёмную ткань и трясущимися руками достала его. Пряжа была невероятно мягкой на ощупь, такой, какой она её и запомнила. Она машинально поднесла его к лицу, и её накрыло.

Его чёртов запах. Смесь старой бумаги, металла, кофе и чего-то сугубо его. Запах, который она узнала бы с закрытыми глазами где угодно. Тот самый запах, что жил на подушке в его доме, что оставался на её коже после его объятий, тот, который она так яростно пыталась вытравить из памяти все эти одиннадцать дней. 

Лукреция оставила свитер на коленях и попыталась вернуться к разбору вещей, чтобы сделать хоть что-то, чтобы зацепиться обратно за рутину, но её руки снова и снова возвращались к мягкой ткани, перебирая её и сжимая пальцами. Она думала о том, чтобы швырнуть свитер в дальний угол, запереть в самом нижнем ящике или выбросить в окно. Но не могла этого сделать. 

Собрав волю в кулак, она сунула руку в чемодан, нащупала последний предмет и вытащила его. Она ожидала, что это будет очередное платье или брюки, но нет. Это была не одежда.

В руках она держала свою любимую книгу. "Под стеклянным колпаком" Сильвии Плат. Это было старое, немного потрёпанное издание, корешок которого она заклеивала скотчем ещё в четырнадцать.

Ледяная волна мурашек пробежала по спине. Она всё поняла ещё до того, как взяла её в руки. Поняла, почему она лежала отдельно, не с другими книгами. Потому что это был не просто роман, и только один человек на свете знал об этом.

Её пальцы с трудом подцепили несколько страниц у самого конца, и там, между описанием отчаяния Эстер Гринвуд, лежали фотографии моментальной печати в белой рамке. 

Те самые фотографии с рождественских каникул.

Первая предательская слезинка выкатилась ещё до того, как Лукреция успела что-либо рассмотреть. Она упала на белую кайму верхнего снимка, расплывшись мутным пятнышком.

На первой фотографии Айзек стоял спиной к камере, в гостиной его дома. Лукреция сняла это, когда он решил навести порядок с помощью телекинеза. Она тогда тихо хихикала за его спиной, а он, услышав щелчок, обернулся с такой смешной физиономией, что она не смогла сдержать улыбки.

Потом она, на кухне его дома, в огромном свитшоте, с лицом, искажённым паникой, и сковородкой, из которой торчало что-то чёрное и безнадёжное. Айзек сфотографировал её в тот момент, когда она потерпела окончательное поражение в битве с блинчиками. Она помнила, как потом ворчала на него, а он просто улыбнулся, отобрал сковородку и за десять минут сделал всё идеально.

Фотография, где они сидят на полу лаборатории, обложенные чертежами, и оба со счастливыми, уставшими мордашками. Фотография, где она спит, свернувшись калачиком в его кресле, укрытая пледом. Фотография, где они корчат рожицы камере, стоя на фоне рождественской елки.

Она перебирала их, одну за другой, и с каждой новой фотографией по телу разливалось тепло. То самое, опасное тепло, которое она запрещала себе чувствовать. Это было её счастье. Настоящее, простое, дурацкое, чёрт возьми, счастье. Оно смотрело на неё с этих квадратных кусочков картона, а она улыбалась сквозь непрерывный поток слёз, которые текли по её щекам и капали на свитер на коленях, оставляя тёмные пятна.

И вот осталась последняя фотография, которая лежала изображением вниз. Лукреция уже знала, что это за фото. Она помнила каждый миллиметр этого кадра, помнила каждую минуту дня, когда это было снято. Она взяла её кончиками пальцев, будто боясь обжечься.

Заснеженный лес, её вытянутая рука с фотоаппаратом, поймавшая момент: его красные от холода пальцы прижимаются к её щекам, а его губы касаются её губ. Это была её любимая фотография. Самый идеальный момент её неидеальной жизни.

И она помнила, как в один из дней каникул, сидя на полу перед камином в его гостиной, она взяла этот снимок и сунула ему в карман рубашки. "Держи, — сказала она. — Чтобы я всегда была рядом".

Как же чудовищно иронично это звучало сейчас. Она была за сотни миль от него. Из-за него же.

Мысль, что он трогал эти фотографии, что он думал о ней в тот момент, что он намеренно отправил ей этот свитер, обрушилась на неё лавиной. Всё, что она старательно выстраивала за эти дни, рассыпалось в пыль одним касанием.

Фотографии выскользнули из пальцев, рассыпавшись по полу, а Лукреция вцепилась за ткань свитера, прижав его к лицу, и её накрыла волна истерики.

Судорожные рыдания сотрясали её тело, но звук застревал где-то глубоко внутри, вырываясь лишь хриплыми всхлипами. Она плакала от боли, от тоски, от ярости, от этой гребанной беспомощности. Плакала о нём, которого любила так, что это разрывало её на части, и ненавидела за то, что он посмел разрушить всё к чёртовой матери, а теперь прислал ей этот дурацкий, пахнущий им свитер. Плакала о себе — запертой, сломленной, играющей роль для матери и разучившейся дышать без разрешения. Плакала о тех двух людях на фотографии, которые казались такими счастливыми и не знали, что их ждёт всего через несколько недель.

Она сидела на кровати среди разбросанных вещей, скомканного свитера и рассыпанных фотографий. Её мир, который она с таким трудом пыталась удержать от окончательного распада, снова рухнул. И на этот раз обломками стали не гнев или обида, а нечто намного хуже.

***

Двадцать третий день заточения начался с той же ледяной рутины, что и предыдущие двадцать два: завтрак в компании матушки и стакан фиолетовой дряни, проглоченный с уже привычным отвращением. Единственной переменой стало то, что утром она надела тот самый тёмно-синий свитер, который теперь пах не только им, но и её слезами, впитавшимися в шерсть двенадцать дней назад. Она не стала анализировать этот жест — это было выше её сил. Просто надела и пошла.

Теперь, после привычной пытки в комнате без окон и обеда в компании матушки, она сидела в мастерской на втором этаже летнего домика, и тишину нарушал только потрескивающий звук винила. Старый проигрыватель, откопанный ею в гостиной главного дома, исправно вращал пластинку, заполняя пространство меланхоличными аккордами.

Лукреция сидела на высоком табурете, откинувшись на спинку, одну ногу поджав под себя, а вторую уперев в перекладину. Перед ней на мольберте крепился большой лист плотной бумаги, уже наполовину покрытый чёрными штрихами. Угольный карандаш в её пальцах двигался почти сам по себе, выписывая её эмоции и ощущения: ломаные линии, напоминающие разбитое стекло, и два едва намеченных силуэта в центре этого хаоса слившиеся в поцелуе. Она не думала о композиции или смысле, а просто позволяла руке выводить на бумагу то, что копилось внутри: эту раздирающую её пополам драму, которую кто-то глупый мог бы назвать "несчастной любовью". Само слово "любовь" теперь казалось ей колючим и ядовитым.

"День всех влюбленных, — с горькой иронией прокрутила она в голове, нажимая на карандаш сильнее, так что он надломился, оставив на бумаге неровный след. — Какой идиотский праздник".

Месяц назад, в другой жизни, она могла бы ворчать на эту обязательную слащавость, но где-то в глубине души всё же тайно строила планы. Может, они сходили бы в тот кинотеатр под открытым небом в Джерико, если бы его открыли зимой. Или просто остались бы в лаборатории, включив какой-нибудь занудный научно-фантастический фильм, который бы они оба комментировали, забыв про экран, а потом сбежали оттуда, потому что станет скучно, и бродили бы по ночному лесу, держась за руки, пока холод не заставит их вернуться обратно и заварить чай...

Она резко провела по бумаге тыльной стороной ладони, смазав часть линий. Глупости, никаких "они" больше не было. Она была здесь, в этой бархатной тюрьме, а он был в Неверморе, где, наверное, всё шло своим чередом. Может, даже завтрашние танцы в честь этого дурацкого праздника всё равно состоятся. Мысль о том, что он может пойти туда, быть может, с кем-то ещё... нет, это уже было за гранью. Она с силой ткнула обломком карандаша в бумагу, поцарапав её.

Взгляд упал на её левую руку, лежавшую на колене. Действие утреннего зелья ещё не кончилось, и сила дремала где-то глубоко, придавленная химозой. Но по ночам... по ночам она была другой. Необузданной, пугающей и... чужой. И всё же даже в эти часы ясности она не могла сделать то, что отчаянно пыталась — вызвать видение. То самое, из-за которого она разбила голову. Оно всплывало в памяти обрывками, как застрявшая киноплёнка, зацикленная на одном кадре.

Кто был тем мужчиной рядом с Мортишей? Этот вопрос грыз её изнутри каждую ночь. Она пыталась всмотреться в видение снова, вызвать его намеренно, протолкнуть сквозь туман в голове, но ничего не выходило. Только этот статичный, чересчур жуткий кадр. Мортиша в опасности, или уже... Нет, она не позволяла себе додумывать.

Лу несколько раз пыталась дозвониться в академию, и каждый раз её попытки разбивались о матушкины предупреждения о том, что ей не стоит лишний раз нервничать. Матушка была права в одном: её нервы и вправду были ни к чёрту, но запрет "не нервировать себя" был лишь удобным предлогом, чтобы отрезать её от внешнего мира.

Завтра вечером должны были состояться танцы. Если мать сегодня за ужином наконец смягчится и вернёт её в академию, у неё будет ещё целый день, чтобы добраться, устроиться и... и что? Увидеть Мортишу и узнать, что с ней всё в порядке? Услышать от неё... что? Объяснения? Извинения? Лукреция даже не знала, чего именно хочет. Просто хотела убедиться, что этот кошмар из видения — всего лишь кошмар, а не ещё одно предзнаменование в её чёртовой жизни ворона.

А если мать откажет? Лукреция медленно выдохнула, отложила сломанный карандаш и взяла со стола новый, заточив его канцелярским ножом. Тогда придётся просить. Да, унизительно и противно, но иного выхода не было. Весь этот спектакль с примерной дочерью был лишь для этой одной цели: чтобы накопить достаточный кредит доверия для одной-единственной просьбы.

Она снова приблизила карандаш к бумаге, но рука замерла, а взгляд упёрся в искажённые углём фигуры. В этой трагедии, которую она рисовала, не было намёка на надежду. Только боль, разлом и тьма. "Вот и вся моя любовная история, — с горечью подумала она. Уголь и слёзы. Идиотский праздник".

Угрюмые мысли Лукреции были резко прерваны ласковым голосом, который она не слышала уже больше полугода.

— Тебе не кажется, что твой рисунок слишком мрачноват для такого прелестного праздника, дорогая?

Лукреция вздрогнула, и карандаш выскользнул из её пальцев, покатившись по полу. Она обернулась и увидела, что в дверном проёме мастерской, прислонившись к косяку и грациозно скрестив руки на груди, стояла женщина лет шестидесяти, но выглядевшая так, будто время решило пощадить её за неиссякаемую жизненную энергию. У неё были роскошные каштановые волосы, уложенные в элегантную причёску, подчёркивающую скулы и большие тёмные глаза, в которых светилась искренняя радость. На ней был изумительно скроенный костюм глубокого вишнёвого цвета, а на пальцах и на шее поблёскивали не вычурные, но явно дорогие украшения. Это была Корделия Фрамп, её бабушка по отцовской линии.

— Бабушка... — прошептала Лукреция. Корделия улыбнулась, и от этой улыбки, знакомой с самого детства, в мастерской будто на миг стало светлее. Матушка никогда не улыбалась так. Она вообще не улыбалась.

— Привет, моя дорогая, — сказала Корделия, делая шаг вперёд.

Лу вскочила со стула так резко, что тот закачался, едва не задев мольберт, и за два шага преодолела расстояние до бабушки, буквально врезаясь в её объятия. Она вжалась лицом в мягкую ткань костюма, и её накрыл знакомый запах жасмина и груши, которые идеально сочетались в бабушкином парфюме. Это был запах безопасности, запах летних каникул в их поместье у озера и запах вечеров, когда Корделия пекла им с Мортишей печенье, когда они были совсем маленькими. 

— Как я рада тебя видеть! — прошептала она дрожащим голосом.

— Это взаимно, моё солнышко, — ответила бабушка, а затем осторожно отстранилась, держа Лукрецию за плечи, чтобы рассмотреть её поближе. Её внимательный взгляд скользнул по лицу внучки, задержался на синяках под глазами, на более резких чертах лица и на той самой усталости, которую Лу не могла скрыть, как бы ни старалась. Её улыбка чуть померкла, сменившись лёгкой озадаченностью и тревогой. — Ты так изменилась с нашей прошлой встречи...

Лукреция, поймав этот взгляд, инстинктивно отступила на шаг, почувствовав внезапный стыд за своё состояние. Чтобы скрыть смущение, она наклонилась, подбирая с пола рассыпавшиеся карандаши и кисточки, которые уронила, бросаясь к бабушке.

— Я думала, вы ещё в Италии, — сказала она, пряча лицо за длинными волосами.

— О, мы тоже планировали остаться там ещё на недельку, это правда, — Корделия взмахнула рукой и принялась расхаживать по мастерской. Её глаза с любопытством скользили по рисункам, развешанных на стенах. — Но эти балбесы-управляющие, представляешь, умудрились устроить небольшой кризис в одном из наших отелей. Ничего серьёзного, конечно, но Саймон забеспокоился, что без нас всё развалится, и мы приехали обратно, — она обернулась к Лукреции. — Главное, что мы все здесь, хоть твоя матушка, конечно, и не соизволила упомянуть, что ты гостишь дома, — бабушка демонстративно закатила глаза, и Лукреция чуть фыркнула. Было невероятно странно и приятно слышать, как кто-то говорит о матери именно в таком ключе.

— Мы с дедушкой привезли тебе кое-что из поездки, — продолжила бабушка, подходя к одному из рисунков и внимательно его рассматривая. — Эмброуз, наверное, уже затащил все коробки в твою комнату. Надеюсь, он не перепутал и не отнёс что-нибудь в кладовку, у него к этому талант.

У Лукреции буквально по-детски заблестели глаза впервые за долгие недели. Она совсем забыла, каково это — ждать подарка просто так, не в обмен на что-то и не как награду за хорошее поведение, а потому что тебя любят и думают о тебе.

— Серьёзно? А что там?

Корделия обернулась, приложив палец к губам в игривом жесте.

— Это сюрприз, дорогая. Распакуешь сама, так ведь интереснее, — она ласково дотронулась до плеча Лукреции. — А пока твой дедушка, я уверена, вовсю заговаривает Эстер зубы историями о наших приключениях с итальянскими сантехниками, полагаю у нас есть пару минут. Может, расскажешь, почему вся эта комната, — она сделала широкий жест, обводя мрачные рисунки, — выглядит как выставка разбитого сердца?

Лукреция пристально посмотрела на бабушку. Услышь она такой вопрос от кого угодно другого, она бы немедленно закрылась, сказала бы какую-то колкость или просто вышла бы из комнаты. Но Корделия... С ней всё было иначе. Каждый момент, связанный с бабушкой и дедушкой Саймоном, был окрашен в тёплые тона в её памяти. Пока был жив отец, они часто собирались все вместе, и в доме тогда звучал смех, а не ледяная тишина. После его смерти матушка постепенно старалась свести общение к минимуму, но Корделия и Саймон, невзирая на тяжёлый характер невестки, всё равно периодически появлялись на пороге, всегда без предупреждения, всегда с гостинцами и с той самой энергией, которая заставляла мрачный особняк становиться хоть на пару часов уютнее.

— Мне нравится так рисовать, — наконец сказала Лукреция, опустив взгляд на свои запачканные углём пальцы. — Это... позволяет не думать. Или думать о чём-то другом, что в итоге выливается вот в это, — она кивнула в сторону мольберта.

— Дорогая, — бабушка подошла ближе и мягко погладила её по щеке, заставляя встретиться взглядом. — Ты обязана мне рассказать всё, что я пропустила за эти полгода. Я же вижу, что что-то случилось, и вижу, что это "что-то" — любовного характера, — она улыбнулась и убрала с лица внучки прядь волос, которая падала на глаза. — А ты ведь знаешь, как я обожаю все эти романтические истории.

Лукреция отвела глаза, снова почувствовав ком в горле. Говорить об этом... это означало снова переживать и выворачивать наружу всю боль, злость и страх.

— Я не уверена, что... — начала она, и снова притихла.

— Нет, нет и ещё раз нет! — экспрессивно перебила её Корделия с той самой интонацией, против которой невозможно было устоять. Она взяла Лукрецию за руку. — Это не обсуждается, дорогая моя. Но сейчас мы не будем это делать здесь, среди этих грустных картин, они портят всю ауру. Сначала тебе нужно пойти поздороваться с дедушкой, он уже, наверное, извёлся от нетерпения.

На лице Лукреции, против её воли, расплылась слабая улыбка. Уступать напору бабушки было невозможно, хотя, по правде говоря, она и не сильно-то сопротивлялась.

— Ладно, ладно, — сдалась она, — пойдём.

— Отлично! — Корделия оживилась, взяла Лукрецию под руку и повела к выходу из мастерской. — Но, будь добра, только не акцентируй внимание на его новом... цвете лица. Твой дедушка Саймон так увлёкся итальянским солнцем, что теперь напоминает не то перезревший помидор, не то папуаса. Он жутко переживает об этом, хоть и пытается делать вид, что это "бронзовый загар моряка".

Лукреция захохотала и этот смех разнёсся по мастерской. Казалось, подобных звуков этот домик не слышал уже много лет. Она так скучала по этой лёгкости и способности просто радоваться чьей-то глупой шутке.

— Ничего не обещаю, — сказала она, уже спускаясь с бабушкой по узкой лестнице на первый этаж. — Но я постараюсь сдержаться и не отпускать колкости насчёт его сходства с ракообразным.

— Вот и умница, — одобрительно кивнула Корделия, и они, выйдя на холодный воздух, направились по заснеженной тропинке к главному дому, откуда уже доносились оживлённые голоса.

Лукреция, шагая рядом с бабушкой, вошла в просторный холл особняка. Ещё до того, как они приблизились к распахнутым дверям гостиной, их встретил весёлый и абсолютно не вписывающийся в здешнюю атмосферу голос. Это был бархатистый голос дедушки Саймона, который тараторил без остановки, рассказывая Эстер о чём-то захватывающем.

— ...и представь себе, этот гондольер утверждал, что его семья возит людей по каналам аж с шестнадцатого века! А потом оказалось, что он перепутал мост Риальто с каким-то другим, и мы уплыли вообще в противоположную сторону от нашего отеля! — доносилось из гостиной, и Лукреция невольно улыбнулась, потому что могла ясно представить себе эту картину: дедушка, размахивающий руками, и бабушка, которая качает головой, но при этом заливается смехом.

Когда они переступили порог гостиной, картина предстала именно такой, как она и думала, только с одним дополнением. В глубоком кресле у камина, с идеальной осанкой и бокалом воды в руке, сидела Эстер. На её лице была натянута светская улыбка, и она ритмично кивала в такт рассказу дедушки, но каждый мимолётный взгляд в сторону окна выдавал едва сдерживаемое желание оказаться где угодно, только не здесь. Саймон же, полный энергии, несмотря на усталость с дороги, расхаживал перед камином, при этом активно жестикулируя.

Звук шагов заставил его обернуться, и его лицо, действительно напоминавшее сейчас переспелый помидор из-за сильного загара, озарилось такой искренней радостью, что у Лукреции снова ёкнуло где-то внутри.

— Моя прелестная мышка! — воскликнул он, широко раскрыв руки и делая несколько шагов навстречу. Он крепко обнял её, и Лукреция, уткнувшись носом в его пиджак, на секунду забыла, где она и что происходит, просто позволяя себе быть в этом объятии. — А я как раз рассказываю твоей матери о наших с Корделией итальянских приключениях!  

Лукреция осторожно отстранилась и краем глаза поймал фигуру матери, которая медленно поднималась с кресла, поправляя платье.

— Да, очень... увлекательно, — натянуто произнесла Эстер.

Лу сдержала порыв сказать что-нибудь едкое, просто кивнув, и в голове пронеслась знакомая мысль: матушка, кажется, вообще разучилась радоваться чему-либо, что не было связано с её похоронным бюро или с поддержанием безупречной репутации семьи. Всё детство Лукреции прошло под аккомпанемент фраз о том, как тяжело работать, чтобы обеспечить дочерям безбедное будущее, но где-то между счетами, клиентами и светскими приёмами будущее как-то незаметно подменилось настоящим, а внимание, которое должно было доставаться детям, растворилось в бесконечных "не сейчас" и "это неважно".

Она перевела взгляд обратно на дедушку, и её губы дрогнули в ухмылке.

— В следующий раз всё-таки возьми пример с бабушки и не забывай про солнцезащитный крем, — сказала Лукреция с легкой издёвкой.

Саймон с преувеличенным возмущением повернулся к Корделии, которая к этому времени уже подошла и встала рядом, наблюдая за сценой с улыбкой.

— Эта несносная женщина уже успела рассказать тебе, как я уснул на пляже под палящим солнцем? — спросил он, но в его глазах светилась такая нежность, когда он смотрел на жену, что слова теряли всякий упрёк.

Корделия с лёгким смешком подошла к мужу и обвила его руку своей, прижимаясь к нему плечом.

— Любовь моя, Лукреция же не слепая, она и так всё видит, — ласково сказала она, а затем повернулась к внучке. — Но она права, в следующий раз послушай меня всё-таки. Не хочу, чтобы мой бравый путешественник превратился в сушеный абрикос.

Лукреция, наблюдая за этой милой перепалкой, опять не смогла сдержать широкой улыбки. Она подошла и обняла их обоих одновременно, ощущая, как редкое чувство покоя разливается по её забитому тревогой сознанию.

— А вы надолго к нам? — спросила она, надеясь, что они задержатся хоть на пару дней, и их присутствие скрасит её заточение в этом доме хоть ненадолго.

— Дорогая, мы, к сожалению, прямо с самолёта, заехали буквально на пару часов, — Корделия вежливо оглянулась на Эстер, которая стояла теперь в нескольких шагах от них. — Но мы бы ни за что не отказались от чашечки хорошего чая, а Лидия, я уверена, порадует нас каким-нибудь своим кулинарным шедевром. 

Эстер лишь чуть сильнее сжала губы, и её пальцы сильнее обычного сцепились вокруг бокала, прежде чем она натянула на лицо маску любезности.

— Конечно, — произнесла она. — Я сейчас позову Эмброуза, он всё организует.

— Нет, нет, дорогая, не утруждай себя, — Корделия остановила её жестом руки, — мы как раз зайдём поздороваться с Лидией на кухню. Нам есть о чём поболтать, — затем она развернулась к Лукреции, и её выражение лица снова стало беззаботно-ласковым. — А ты, моя хорошая, не забудь, что тебя в комнате ждут подарки. Иди, рассмотри всё хорошенько, не стесняйся, а потом скажешь, понравилось тебе или нет. А мы с дедушкой пока прогуляемся по дому, — она ещё раз приобняла Лукрецию за плечи, а затем они с Саймоном развернулись в сторону выхода из гостиной.

Лукреция быстро поднялась по лестнице в свою комнату, и, открыв дверь, замерла на пороге: на её кровати, а также на аккуратно застеленной кровати Мортиши лежала целая россыпь подарочных пакетов и коробок, перевязанных широкими лентами. Те, что предназначались сестре, оставались нетронутыми — их судьбу решит сама Мортиша, когда в следующий раз окажется дома. Лукреция же тихонько закрыла дверь и подошла к своей кровати, осторожно присев на край, чтобы не раздавить подарки.

Развязав атласную ленту первой коробки, Лукреция достала оттуда длинную шкатулку из тёмного дерева. Внутри, на бархатной подкладке, лежала пара сережек. Это были изящные подвесочки из венецианского стекла — тёмно-синие, как ночное небо, с вкраплениями золотой фольги, имитирующими звёзды. Она взяла одну серьгу, и она заиграла в свете люстры, отбрасывая на ладонь крошечные голубые блики. Бабушка всегда привозила им украшения из каждой поездки — это была её традиция. Эти элегантные сережки казались ей обещанием того, что однажды она снова сможет надеть что-то прекрасное просто потому, что хочет этого, а не потому, что этого требует дресс-код.

Следующая коробка была плоской и достаточно тяжёлой. Открыв её, Лу обнаружила внутри альбом для рисования. На первой странице был вклеен небольшой листок с надписью от руки Корделии: "Для твоих будущих шедевров. С любовью, от бабушки и дедушки". Лукреция провела ладонью по гладкой поверхности обложки, и в памяти всплыл образ точно такого же, только меньшего размера, альбома, подаренного ей на двенадцатилетие. Она заполнила его полностью всего за один месяц, а потом мать, найдя слишком мрачные, по её мнению, рисунки, забрала его "на хранение", и больше Лукреция его не видела.

Затем она добралась до небольшого свёртка, аккуратно завёрнутого в тонкую бумагу с цветочным принтом. Развернув, она увидела сборник стихов на итальянском, авторства какого-то малоизвестного, судя по всему, поэта начала двадцатого века. Обложка была потрёпана, а страницы были немного пожелтевшими — явно старинное издание. Лукреция открыла книгу на случайной странице, и её глаза машинально пробежались по строчкам. Итальянский она знала с самого детства, наравне с французским — языкам их с сестрой учили именно бабушка с дедушкой, во время длительных визитов. Отец тоже говорил на них свободно. Читать сейчас было трудно из-за непривычки, но сам факт, что они помнят об этом её умении и нашли что-то уникальное именно для неё, снова вызвало легкий трепет. Она положила книгу рядом с собой, погладив корешок.

Самый большой пакет оказался наполнен вовсе не одеждой, а сладостями. Здесь были изящные коробочки с конфетами, завёрнутые в золотую фольгу, пакетики с миндальным печеньем (которое они с дедушкой обожали), и даже баночка каштанового мёда. Это была ещё одна традиция — привозить местные сладости, которые матушка, конечно же, тут же объявляла "неполезными" и конфисковывала. Лу отломила маленький кусочек от одной конфеты и положила на язык. Сладкий, с лёгкой горчинкой миндальный вкус разошелся по языку, и на секунду она снова была маленькой и счастливой Лукрецией, сидящей на террасе поместья у озера, с липкими от нуги пальцами, пока дедушка смеялся с её довольной мордашки.

Под всеми этими пакетами, на самом дне, лежала небольшая, но увесистая плоская коробка, обёрнутая в простую коричневую бумагу, без каких-либо украшений. Любопытство взяло верх, и Лукреция, развернув подарок, увидела нечто, от чего её дыхание на миг остановилось.

Это была антикварная музыкальная шкатулка. Её корпус был сделан из тёмного, почти чёрного дерева, со вставками из светлых пород, образующей сложный геометрический узор. Внутри, на бархатной подушке, ничего не лежало, но сам механизм, стоило крышке открыться, пришёл в движение. Раздались слегка дребезжащие от старости звуки — она узнала мелодию. Это была "Clair de Lune".

Эту шкатулку она видела всего пару раз, очень давно, в кабинете отца. Он иногда заводил её, когда они с Мортишей забегали к нему, и они слушали, затаив дыхание, как волшебная музыка льётся из этой деревяной коробочки. После его смерти шкатулка исчезла. Лукреция всегда думала, что мать убрала её подальше, как убирала всё, что напоминало о нём, но оказывается, бабушка с дедушкой забрали её себе на хранение. А теперь вернули ей.

Она сидела посреди развёрнутой обёрточной бумаги, коробок и подарков, в свитере Айзека, с каштановым мёдом на языке и звуками "Лунного света" в ушах. На несколько минут комната перестала быть клеткой, а Лукреция снова почувствовала себя маленькой пятилетней девочкой, которая пищала от восторга, когда бабушка с дедушкой приезжали из очередного путешествия и привозили горы подарков. 

Просидев так около получаса, погружённая в странную смесь грусти и утешения, которую принесли с собой подарки, Лукреция наконец глубоко вздохнула и заставила себя подняться с кровати. Скоро должен был начаться ужин, а с ним — долгожданное, но оттого не менее волнительное чаепитие с бабушкой и дедушкой. Она не могла позволить себе появиться там "в неподобающем виде", как любила выражаться мать, рискуя испортить хрупкое перемирие и дать Эстер новый повод для недовольства.

Сначала она спрятала сладости в небольшую нишу за съёмной панелью в нижней части шкафа, о существовании которой, она была почти уверена, матушка не знала. Этот тайник был её маленьким бунтом с двенадцати лет. Местом, где хранились разные мелочи, не вписывающиеся в матушкины представления о порядке.

Затем она отправилась в ванную, чтобы смыть с себя пыль мастерской, запахи угля и краски, которые въелись в кожу и волосы. Горячая вода была почти обжигающей, но она позволила ей смыть не только грязь, но и липкое ощущение беспомощности, которое цеплялось за неё последние недели. Спустя еще полчаса она вернулась в комнату, где на кровати уже лежало заранее выбранное платье.

Это было одно из тех немногих платьев в её гардеробе, которые не вызывали у неё мгновенного внутреннего протеста. Простое, чёрно-белое, с широкими рукавами и относительно свободным кроем, без удушающего корсета или впивающегося в шею воротника. Она купила его незадолго до начала учебного года в Неверморе, когда её вкусы только начинали отползать от навязанных матерью канонов стиля. Надевая его сейчас, она чувствовала призрак прошлой версии себя — ещё не столь изломанной и только начинающей пробовать почву под ногами вне родительского дома.

С волосами, как всегда, была отдельная история: они были длинными, густыми и непослушными. Лукреция собрала их в аккуратную косу, привычным движением заплетая прядь за прядью, но две передние, пепельно-белые, упрямо выскальзывали из общей массы, обрамляя лицо, как и всегда. В академии она часто оставляла их так, ведь это было частью её образа, но здесь любая небрежность могла быть истолкована как вызов к новой перепалке. Недолго думая, она, заправив обе непокорные пряди за уши и закрепив их невидимками, которые обычно выскальзывали при первом же резком движении, направилась на первый этаж, где ей снова предстояло играть роль идеальной дочери.

Дверь в столовую была распахнута настежь, и оттуда лился желтоватый свет от люстры и неожиданное для этого зала тепло, смешанное с непривычными запахами.

Стол сегодня походил на щедрый праздничный пир. На белоснежной скатерти стояли блюда и тарелки, явно привезённые гостями: небольшие керамические миски с оливками и вялеными томатами, тарелка с тончайшими ломтиками прошутто, обёрнутыми вокруг палочек спаржи, корзинка с гриссини, от которых пахло оливковым маслом и розмарином. Среди привычных столовых приборов семьи Фрамп блестели новые, привезённые вилки для закусок и ножи для сыра с резными ручками. Это был стол не для обычного семейного ужина, а для встречи гостей, и сам этот факт казался Лукреции почти сюрреалистичным в стенах особняка.

Корделия и Саймон уже сидели по правую руку от главы стола, оживлённо беседуя с Эстер, которая восседала на своём привычном месте. Но как только Лукреция переступила порог, три пары глаз устремились на неё, и разговор оборвался на полуслове.

— А вот и наша любимая внучка! — радостно воскликнула бабушка. — Посмотри на неё, Саймон, ну просто красавица!

— Прелесть, одно слово, — с неменьшим энтузиазмом поддержал дедушка, откидываясь на спинку стула и с восхищением разглядывая Лукрецию. — Вылитая молодая Корделия, ей-богу. 

Эстер не сказала ничего, лишь медленно подняла взгляд и, встретившись глазами с дочерью, чуть заметным движением подбородка указала на пустующий стул напротив. Лукреция натянуто улыбнулась в ответ бабушке и дедушке и направилась к своему месту, ощущая, как взгляд матери неотрывно следует за ней.

Присаживаясь, она непроизвольно обратила внимание на необычный для столовой жар. Воздух здесь никогда не был по-настоящему тёплым даже зимой, потому что матушка считала, что прохлада способствует ясности ума и сдержанности. Лукреция повернула голову вправо и её брови чуть приподнялись от удивления: за решёткой камина горело пламя. Лу даже не смогла вспомнить, когда последний раз в этом доме зажигали камин... наверное, лет семь-восемь назад, не меньше.

Её озадаченное лицо не ускользнуло от внимания Корделии.

— Это мы попросили Эмброуза разжечь огонь, дорогая, — пояснила бабушка, бросая выразительный взгляд в сторону Эстер, которая с невозмутимым видом поправляла салфетку на коленях. — В ваших каменных стенах, при всём уважении, слишком прохладно. Мои старые кости требуют тепла, а не ваших спартанских условий.

— Я уже успела привыкнуть к местному микроклимату, — сдержанно сказала Лукреция, позволяя себе лёгкую издёвку. — Но, признаюсь, так тоже неплохо.

Она поймала на себе прожигающий взгляд матери. Лу мгновенно опустила глаза на свою тарелку, ощущая, как только что обретённая лёгкость утекает сквозь пальцы, а на её лицо снова наползает привычная маска нейтральной вежливости.

В столовую бесшумно вошли Лидия и Эмброуз, неся первые блюда. Пока они расставляли тарелки с супом, Саймон, потирая руки, обратился к Эстер:

— Ну, так вот, возвращаясь к нашему разговору, — начал он с прежней энергией, будто и не прерывался. — Дела, надо сказать, идут более чем неплохо. Неаполь приносит стабильный доход, хотя, конечно, с местными... особенностями ведения бизнеса пришлось немного повозиться. Но ты же знаешь меня, я люблю вызовы.

— Рада слышать, что вы справляетесь, — сухо отозвалась Эстер, касаясь края своей тарелки. Её интерес был чисто формальным, данью светскому этикету. Матушку никогда не интересовало ничего, кроме себя.

— Справляемся, справляемся! — заверил Саймон, и его глаза загорелись азартом. — И даже больше — у нас появилась новая идея. Представляешь, мы нашли потрясающее место на побережье в Лигурии. Старая вилла, немного запущенная, но вид... Господи, вид просто божественный! С террасы открывается панорама на всё побережье, и закаты там такие, что дух захватывает. Мы уже приобрели её и думаем открыть небольшой отель. Десять-двенадцать номеров, не больше. Для ценителей тишины, красоты и хорошей кухни.

— Звучит амбициозно, — заметила Эстер. Для неё бизнес всегда был синонимом практичности, а романтичные "виды" и "закаты" стояли в её личной иерархии где-то очень далеко от баланса и прибыли.

— Ах, это не амбиции, дорогая, это мечта! — вмешалась Корделия, положив руку на плечо мужа. — Мы уже наняли местного архитектора, он в восторге от проекта. Хочет сохранить всю старую кладку, а внутри сделать современно и комфортно. Представляешь, почти в каждой ванной будет окно в пол с видом на море!

Лукреция молча ела свой суп, слушая этот оживленный рассказ. Она наблюдала, как лица бабушки и дедушки светятся, и как их жесты становятся шире, когда они говорят о своём новом проекте. Это было так непохоже на разговоры за этим столом, которые обычно вращались вокруг расписания, обязанностей и того, что "прилично" или "неприлично". Здесь же говорили о мечте. Пусть даже о мечте, воплощаемой в камне и бизнес-планах, но это было увлекательное дело, а не бесконечное поддержание статуса.

Суп сменился запечённым в травах ягнёнком с овощами, которые таяли во рту, и воздушным картофельным суфле. Это были более сложные и изысканные блюда, чем их обычные ужины.

Когда первые восторги по поводу основного блюда поутихли, дедушка Саймон, отпив глоток красного вина из своего бокала, повернулся к Лукреции.

— А ты, наша умница, как дела с учёбой? — ласково спросил он. — Это же твой последний год в Неверморе, и если я не ошибаюсь, скоро ведь экзамены. Уже придумала что будешь делать после окончания академии?

Вопрос повис в воздухе, и под столом пальцы Лукреции непроизвольно вцепились в ткань платья. Она отложила вилку, стараясь сохранить лицо спокойным, но в голове пронеслись все те дни заточения, стаканы зелья, часы в звуконепроницаемой комнате и леденящий взгляд матери. Рассказать всё это сейчас, за столом и выложить правду перед бабушкой и дедушкой... это был бы взрыв, последствия которого она не могла даже представить, да и не хотела представлять. Потому что взрыв разрушил бы этот хрупкий вечер, который был для неё сейчас единственным спасением.

Она сделала почти незаметный вдох и встретилась взглядом с дедушкой. С ним и с бабушкой она могла говорить почти честно, без той язвительной защиты, которую выстраивала против матери.

— Пока что... я учусь на дому, — произнесла она, тщательно подбирая слова, чтобы они звучали максимально нейтрально, но и не совсем как ложь. — У меня есть все учебники, я занимаюсь самостоятельно. Надеюсь, что смогу подготовиться и сдать всё вовремя.

Бабушка, наблюдающая за разговором, перевела взгляд с внучки на невестку и обратно. Её глаза, обычно полные веселья, сейчас стали чуть более внимательными.

— А как там наша Мортиша? — спросила она, разрывая паузу, которая начала затягиваться. — Почему её сегодня нет с нами?

Этот вопрос был последней каплей. Месяц. Целый грёбанный месяц полного молчания. Ни одного звонка, ни одной строчки в письме. Она открыла рот, готовая выпалить что-то вроде "я не знаю, матушка запрещает нам общаться", но Эстер опередила её буквально на полсекунды.

— Мортиша поглощена учебой и внеклассной деятельностью. Она просто не смогла найти времени, чтобы приехать, да и я не стала её отвлекать. Дисциплина и ответственность прежде всего.

От этих слов Лукрецию вдруг бросило сначала в жар, потом резко пробежал холодок по спине, а в ушах зазвенело. Она увидела, как пальцы матери спокойно лежат на столе, и как её губы складываются в тонкую линию. В этот момент Лукреция поняла, что не выдержит.

— Прошу прощения, — Лукреция резко отодвинула стул. — Я отойду буквально на минуту. 

Не дожидаясь ответа, и не глядя ни на кого, особенно на мать, чей взгляд сейчас должно быть прожигал её насквозь, Лукреция развернулась и вышла из столовой. Дверь за ней прикрылась, оставив за собой мир тепла, света и сладкой лжи, в котором она больше не могла дышать.

Обычно прохладный воздух в коридоре сейчас казался ей тяжелым и спёртым, а в ушах всё ещё гудело от того, как спокойно и убедительно прозвучал голос матери. Слушать, как она лжёт, стирая весь её месячный ад в пару социально приемлемых фраз — это было уже слишком. Это заставляло её чувствовать себя окончательно невидимой, словно её боль, её зашитая голова и её ежедневная пытка зельем и этой чёртовой комнатой было просто блажью, которую нужно игнорировать ради красивого фасада.

Лукреция влетела в небольшую уборную для гостей, расположенную в дальнем конце холла. Дверь захлопнулась, и внезапная тишина резко оглушила её. Здесь пахло дорогим мылом, воском для мебели и немного затхлостью — этим помещением почти не пользовались. Лукреция прислонилась спиной к прохладной двери, зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь проглотить тот самый ком, что подкатил к горлу в столовой. Не помогало.

Резким движением она подошла к небольшому окну и распахнула створку нараспашку. Ледяная волна февральского воздуха ворвалась внутрь, ударив ей в лицо. Она вдохнула полной грудью, и холод обжёг горло, прочищая сознание. Она смотрела на тёмный сад в окне, где фонари бросали жёлтые круги света на искрящийся снег. Через пару минут её пульс начал понемногу успокаиваться, а дрожь в руках стихать.

"Убежать было единственным вариантом, — проговаривала она сама себе, отворачиваясь от окна. — Стоило открыть рот, и я бы наговорила такого, что матушка наверняка бы снова заперла меня в комнате, а бабушка с дедушкой уехали бы в полной уверенности, что их внучка окончательно сошла с ума. Идиотский спектакль, но его нужно доигрывать. Хотя бы ради них".

Она подошла к небольшой раковине, щедро набрала ледяной воды в ладони и с силой плеснула себе в лицо. Она повторила ещё раз, затем ещё, растирая влагу по лбу, вискам и шее, пока кожа не онемела от холода, а остатки паники не ушли куда-то глубоко, осев тяжёлым, но уже более управляемым осадком на дне сознания.

Вытерев лицо, она медленно подняла взгляд на зеркало в золочёной раме над раковиной. Со стороны она выглядела как идеальная картинка, и только она сама знала, какая чёртова кукла-неваляшка скрывается за этим фасадом. Сколько раз её почти что ломали, а она упрямо вставала, чтобы в следующий раз упасть снова.

И тут, глядя на своё отражение, её осенила ироничная мысль. Она вспомнила другое зеркало. То, что висело в дамской комнате на первом этаже академии Невермор, в первый учебный день сентября. Айзек тогда на первом же занятии по теоретической алхимии умудрился вывести её из себя так, что по дороге в уборную её сила вырвалась наружу и разнесла это зеркало вдребезги, несмотря на дозу зелья в организме. Оно просто треснуло паутиной, а потом с грохотом осыпалось на пол.

Сейчас, глядя на целое, неповреждённое стекло, Лукреция криво усмехнулась своему отражению.

"Ну что, — мысленно обратилась она к себе. — Прогресс налицо. Раньше от одного идиота силой мысли разбивала зеркала, а теперь отлучаюсь из-за стола, чтобы не разнести вдребезги всю столовую вместе с её обитателями. Почти взрослое, цивилизованное поведение. Матушка бы гордилась, будь у неё способность гордиться чем-то, кроме себя самой".

Она глубоко вдохнула, расправила плечи, поправила выбившуюся прядь волос и снова посмотрела в зеркало. Лукреция кивнула самой себе, повернулась и вышла из уборной, оставив за спиной открытое окно, впускающее в дом морозную ночь, и ощущение, что она, пусть и ненадолго, но снова взяла под контроль хотя бы несколько квадратных метров своей реальности.

Путь обратно в столовую казался теперь возвращением на поле боя, где у неё, как ни странно, появилось преимущество — бабушка и дедушка. И она не собиралась его упускать.

"Спектакль, — напомнила она себе. —Ты актриса и ты должна доиграть".

Лукреция шла обратно к столовой не спеша, по пути машинально поправляя рукав платья и проверяя невидимки у висков, будто от этого зависело, выдержит она ещё десять минут за столом или нет. Подойдя к высоким дубовым дверям, она уже протянула руку к холодной латунной ручке, как вдруг замерла.

Инстинкт велел войти как ни в чём не бывало, но ноги будто приросли к полу, а рука так и замерла в дюйме от ручки. Что-то холодное и тяжёлое снова начало сжиматься у неё в груди. Она прижалась к двери, стараясь услышать обрывки фраз, доносящихся из-за двери.

В столовой ещё стояли запахи ужина и вина, но теперь они смешались с тяжёлым теплом от камина и с ощущением, что за столом стало тесно. Тарелки с остатками ягнёнка остывали, на белой скатерти темнели крошки от гриссини, бокалы стояли почти нетронутыми, и только огонь за решёткой камина время от времени щёлкал, как будто напоминал, что в комнате есть ещё кто-то, кроме них троих.

Корделия сидела возле Эстер и уже не пыталась держать светское лицо: она подалась вперёд, одной рукой сдвинула в сторону приборы, будто они мешали, второй упёрлась в край стола, а на коленях у неё лежала салфетка, смятая в тугой комок.

— ...ты не можешь вот так взять и лишить свою дочь возможности окончить академию как все нормальные дети! — Корделия резко провела ладонью по столу, подчёркивая каждое слово. — Каждому ребёнку нужна социализация и окружение сверстников, и Лукреция не исключение!

Эстер, сидевшая напротив, была бледнее обычного. Она медленно поправила салфетку на коленях, потом аккуратно поставила бокал на место — ровно в тот же след на скатерти, откуда он и был поднят, — и только после этого подняла глаза на свекровь.

— Эта чрезмерная социализация, как вы изволите выражаться, миссис Фрамп, — она нарочито подчеркнула формальное обращение, — как раз таки и привела к тому, почему она находится сейчас здесь! К нервному срыву, к травмам и к полной потере контроля! Там, в этой вашей академии, её едва не убили!

— И именно здесь её убивают другим способом! — вскипела Корделия, но её прервал Саймон.

Корделия дёрнулась, отодвинула стул на пару дюймов назад и уже потянулась вперёд, будто собиралась подняться, но в этот момент Саймон, сидевший между ними, положил обе ладони на стол и чуть раздвинул их в стороны, физически разрезая линию огня между двумя женщинами.

— Эстер, — дедушка Саймон наклонился вперёд, чтобы его видели обе, и задержал паузу ровно настолько, чтобы Корделия не успела продолжить. — Ты хочешь сказать, что вообще не собираешься возвращать Лукрецию в академию? 

Пауза, длившаяся всего секунду, показалась вечностью. Пламя в камине трещало, отбрасывая на лицо Эстер тени, которые делали её черты ещё более резкими и неузнаваемыми. Она медленно сжала пальцы на ножке бокала и только потом подняла на Саймона взгляд.

— Она больше никуда не уедет из этого дома, — Эстер поставила бокал обратно, на этот раз не так аккуратно, и на скатерти расползлось маленькое влажное кольцо. — Ей нужна постоянная терапия и поддержка. И за эти несколько недель мы с доктором Брауном добились того, чего не могли добиться все семнадцать лет её жизни! Она наконец-то стала спокойной, послушной и управляемой. Она стала такой, какой я всегда хотела её видеть, и я ни за что не отпущу её обратно! Я один раз уже чуть не потеряла её, и я не допущу этого снова! Ни за что!

— Ах, твой драгоценный доктор Браун! — выкрикнула Корделия, ударив ладонью по столу — Этот человек — не врач, а изверг, калечащий детей под видом помощи! И ты ему доверяешь нашу девочку?!

— Он прекрасный специалист! — парировала Эстер, а её пальцы впились в ткань скатерти. — И именно благодаря его методике моей дочери наконец стало лучше! Она не бьётся в истериках, не разрушает всё вокруг, она... она стала нормальной!

— Нормальной для тебя! — крикнула Корделия.

Лукреция так и осталась стоять у двери, будто кто-то снаружи нажал на паузу. Пальцы уже почти коснулись ручки, но металл оказался холоднее, чем должен быть, и она держала ладонь в воздухе, не решаясь ни открыть, ни уйти.

Она даже не услышала лёгких шагов по ковру в коридоре. Только когда тёплая рука легла ей на плечо, Лукреция вздрогнула, оторвав наконец взгляд от дверной ручки, на которой, как она теперь заметила, отражалось искажённое пятно света от люстры. 

— Дорогая, а ты чего тут? — прошептала Лидия. Она стояла рядом, держа в руке большой серебряный поднос, уставленный изящными пирожными со сливочным кремом и ягодами.

Лукреция открыла рот, но голос будто не слушался. Она лишь глупо смотрела на пирожные, а затем её взгляд переместился назад к двери, за которой, как ей показалось, наступила тишина. Спор, видимо, затих, исчерпав себя на этой страшной ноте.

— Да так... Идём внутрь, — она осторожно открыла двери, пропуская вперед Лидию с десертом.

Остаток ужина прошёл в тишине, которая давила на уши сильнее, чем цветной шум в комнате без окон. Лукреция упорно делала вид, что не слышала ни единого слова из-за двери, и что её мир окончательно не разрушился. Она заставляла себя улыбаться и кивать, расспрашивала бабушку и дедушку о деталях их поездки: о том самом архитекторе в Лигурии, о видах с террасы нового отеля, о вкусе местного вина, которое они привезли в подарок. Она даже откусила кусочек пирожного, поданного Лидией, и нахваливала его, хотя в этот сладкий крем и ягоды казались ей слишком приторными, а каждый глоток чая царапал горло, будто она глотала стекло.

Бабушка и дедушка отвечали, подыгрывали, но их улыбки были напряжёнными, а глаза постоянно скользили между ней и Эстер, сидевшей во главе стола с каменным лицом. Воздух в столовой, ещё недавно наполненный теплом, теперь казался ледяным, несмотря на огонь в камине. Лукреция чувствовала на себе взгляд матери каждый раз, когда отводила глаза, и этот взгляд прожигал её насквозь.

Оставшийся час растянулся в вечность. Бабушка с дедушкой поблагодарили Лидию за потрясающий ужин и направились в холл, чтобы собираться домой.

Прощание в холле было слишком быстрым и проходило под наблюдением Эстер, которая стояла в двух шагах от них, не позволяя ни на секунду остаться наедине с внучкой. Корделия и Саймон крепко обняли Лукрецию, и в эти короткие мгновения, когда её лицо было скрыто от матери, бабушка прижалась губами к её уху:

— Держись, солнышко, — прошептала Корделия. — Помни, что мы с дедушкой всегда рядом, и ты всегда можешь на нас положиться.

— Звони, если что, — так же тихо добавил Саймон, поглаживая Лукрецию по спине.

Потом улыбнулись натянутыми улыбками, адресованными Эстер, и дверь закрылась за ними, заглушив шум удаляющегося автомобиля. Эстер, не сказав ни слова, развернулась и пошла в свою спальню, а Лукреция осталась стоять одна, глядя на массивную дубовую дверь, за которой только что исчезли единственные люди, принесшие с собой свет в этот дом. 

Она поплелась наверх по лестнице, которая сегодня казалась ей бесконечной. В комнате она тихонько прикрыла дверь, на негнущихся ногах дошла до кровати и рухнула на край, не в силах удержать вес тела. Платье, ещё недавно казавшееся относительно свободным, теперь давило на рёбра, а ткань стала липкой и неприятной. Она сидела, уставившись в пространство перед собой, пытаясь собрать мысли в кучу.

Идиотка. Весь этот спектакль, весь этот чёртов спектакль с примерной дочерью был зря. Каждый проглоченный сарказм, каждое "хорошо, матушка", выдавленное сквозь зубы, каждый час в той грёбанной комнате... Всё это было зря.

Она представляла лицо матери за столом, её спокойные глаза, когда та говорила бабушке о её "улучшениях". "Она наконец-то стала спокойной, послушной и управляемой". Её старания, её попытки притвориться, чтобы вырваться, стали наилучшим доказательством для Эстер, что её методы работают. Что клетка и фиолетовая дрянь — это чёртово лечение. Что сломанная кукла наконец приняла нужную форму.

По щекам внезапно потекли слёзы. Они текли по её подбородку, капали на чёрную ткань платья, оставляя мокрые пятна. Она даже не пыталась их смахнуть. А смысл? Слёзы были такой же частью этого спектакля, как и улыбки за ужином. Только сейчас занавес упал, и зрителей не осталось. 

Она останется здесь навсегда.

Раньше это была лишь туманная перспектива, пугающая, но не столь ощутимая. Что-то, с чем можно было бороться, против чего можно было строить планы и играть комедию. А теперь это стало фактом. Матушка чётко сказала это вслух, и эти слова уже нельзя было забрать назад, нельзя было трактовать иначе. Она не вернётся в Невермор, не увидит свою комнату в Офелии Холл, не услышит смех Гомеса в столовой, не почувствует запах металла в лаборатории... Не увидит Мортишу. Не обнимет...

Ей вдруг стало тесно в собственном теле, и она согнулась вперёд, уткнувшись лицом в колени, как делала в комнате без окон, когда оставалось только переждать. Руки сами обхватили голову, а пальцы впились в волосы, натягивая пряди у корней. Она сидела так, не зная, сколько прошло времени, пока слёзы не стали солёными потёками на коже, а рыдания не превратились в прерывистые всхлипы.

Постепенно, через этот туман отчаяния, стала пробиваться мысль. "Не могу оставаться в этом платье". Дрожащими пальцами она расстегнула пуговицы на спине, стянула ткань с плеч, и платье упало на пол бесформенной тёмной лужицей. Она не стала искать пижаму, вместо этого потянулась к стулу, где валялся тот самый тёмно-синий свитер. Сейчас он пах тоской и глупой надеждой. Она натянула его через голову, и слишком длинные рукава закрыли её кисти. Потом, нащупав в темноте простые чёрные брюки, надела их. 

Особняк тем временем постепенно погружался в сон. Лукреция же не ложилась. Она сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, обхватив их руками, и смотрела в темноту окна, где отражалась бледная тень комнаты и её собственная фигура.

Мысли начали выстраиваться в абсолютно безрадостную линию. Игра проиграна. Матушка победила, доктор Браун победил, этот чёртов дом победил. Она останется здесь, и с каждым днём, с каждой новой дозой зелья и с каждым часом в звуконепроницаемой коробке, от неё будет оставаться всё меньше, и та самая "покойная, послушная и управляемая" версия, которую так хотела видеть Эстер, в конце концов, станет единственной из всех возможных. Останется только пустая, удобная оболочка. 

"Если не сейчас, то уже никогда", — вдруг вспыхнуло в сознании.

Лукреция резко поднялась с кровати. Ноги на мгновение подкосились, затекшие от долгого сидения, но она упёрлась ладонью в матрас кровати и выпрямилась. Сердце начало биться чаще, а разум, ещё минуту назад разбитый на осколки, вдруг начал работать с чёткостью отлаженного механизма.

Она подошла к шкафу и нащупала в темноте тонкий плащ, который носила осенью, ещё в Неверморе. Другой верхней одежды здесь не было — всё зимнее хранилось в центральной гардеробной, до которой не добраться, не привлекая внимания. Этот плащ был слишком лёгким, он не спасёт от февральского мороза, но это было неважно. Важно было уйти. 

Лу двинулась по комнате и достала из прикроватной тумбочки две книги: свой блокнот и роман Сильвии Плат, в котором хранились фотографии — единственное что ей было важно и что она ни в коем случае не собиралась оставлять в этом доме. Она засунула их в карман пальто, проверяя, чтобы ни один вкладыш не высыпался на пол. Во второй карман скользнула музыкальная шкатулка — подарок бабушки с дедушкой. Затем она порылась в нижнем ящике тумбочки и нашла маленький бархатный кошелёк для монет. В нём лежало несколько смятых купюр и мелочь, оставшаяся с последней поездки в город. Этого не хватит даже на автобус, но она положила и его.

Она замерла перед дверью, и её взгляд упал на левую руку, где на запястье поблёскивал серебряный браслет. В темноте его контуры казались размытыми, но она знала каждый завиток механизма, каждый след от её собственных нервных прикосновений. Пальцы сами потянулись к застёжке, и она стянула браслет с руки. Она на секунду спрятала его в карман, а потом подняла освобождённую руку, разглядывая её в скупом свете, пробивающемся из окна, и попыталась сконцентрироваться, хотя понимала, что сегодня её силы слушаются хуже обычного.

Несколько секунд ничего не происходило, потом между большим и указательным пальцем вспыхнула крошечная голубая искра и тут же погасла, оставив после себя слабый запах озона — призрачное свидетельство того, что сила внутри ещё жила.

Действие зелья угасало, обнажая то, что оно так старательно скрывало. Сила, вопреки всем попыткам её усмирить, потихоньку возвращалась в свои владения, заполняя освободившееся пространство под кожей. Она понимала, что это — единственное преимущество в этой игре. И эта мысль вытеснила последние остатки страха и сомнений, оставив лишь чёткую решимость.

"Ну всё, пора", — её рука, уже без колебаний надавила на холодную латунную ручку. Дверь бесшумно отворилась, впуская в комнату мрак пустого коридора, поглощённого сном и безразличием спящего особняка. Лукреция сделала шаг вперёд из своей клетки и даже не оглянулась, потому что смотреть было уже не на что.

Спускаться по лестнице нужно было медленно, прижимаясь к стене, где ступеньки меньше всего скрипели. Её память сейчас работала чётко, отсекая всё лишнее, оставляя только карту безопасного пути. Она двигалась удивительно легко, и только плащ слегка шуршал о стены, нарушая гробовую тишину.

Первый этаж встретил её непроглядной темнотой. Она прошла через холл, а затем подошла к входной двери и потянула за ручку — механизм не поддался. Лукреция сжала губы и, почти не думая, вытянула руку, сосредоточившись на ощущении холодного металла где-то внутри дверного замка. Она попыталась силой телекинеза провернуть его, но в ответ где-то внутри донесся лишь слабый скрежет. Больше ничего.

Тут же в памяти всплыл голос Айзека, который однажды рассказывал ей, что чтобы открыть замок телекинезом, нужно видеть его изнутри или обладать такой силой, чтобы снести всю дверь. Она резко отдернула руку и мысленно выругалась всем этим идиотским правилам, которые мешали ей цивилизованно покинуть особняк.

Лукреция развернулась и зашагала обратно по холлу в сторону гостевой ванной на первом этаже. Уборная находилась на достаточном расстоянии от лестницы и спален, чтобы жители особняка не услышали шума в случае чего. Она толкнула дверь в маленькую комнатку и тихонько закрыла её за собой, не включая свет. Сюда через окно лился лунный свет, подсвечивающий края раковины и зеркала. Благодаря этому она смогла бесшумно подобраться к окну, ничего не задев и не разбив. Она откинула шпингалеты и потянула окно на себя — рама с трудом открылась, впустив в комнату порцию ледяного воздуха. Лукреция высунула голову, оценивая обстановку: внизу, в паре метров, лежала узкая полоска брусчатки, а дальше — гравийная дорожка. 

Ну что, полетели.

Процесс выбраться из ванной оказался унизительно неловким. Сначала нужно было перелезть через высокий подоконник, что в платье было бы невозможно, но в брюках и свитере превратилось просто в неудобную гимнастику. В этот момент единственное, о чем она могла думать, так это о том, что зря пропускала все спортивные факультативы в академии. Была бы у неё нормальная физическая подготовка, она бы без проблем перелезла через это ублюдское окно и не позорилась бы сейчас. Хотя, слава богу, за этим никто не наблюдал.

Наконец, Лукреция повисла на руках, пытаясь найти ногами опору на стене. В этот момент правая рука соскользнула по шершавой древесине, и острая боль пронзила ладонь. Лукреция сдержала вскрик, стиснув зубы, и спрыгнула на землю, неловко приземлившись и чуть не подвернув ногу. Она подняла руку к тусклому свету: из разодранной кожи между большим и указательным пальцем сочилась кровь, а на крае рамы торчал старый гвоздь, который никто не удосужился убрать за все эти годы. 

Лукреция лишь сильнее сжала руку, чтобы хотя бы попытаться остановить кровотечение, а затем прижалась спиной к холодной стене дома, переводя дух и прислушиваясь. В особняке всё так же не горел свет ни в одной из комнат, и не было слышно ни единого шороха. Она оттолкнулась от стены и, крадучись, двинулась вдоль фасада в направлении летнего домика, стараясь ступать по расчищенным Эмброузом каменным плитам. Снег по краям хрустел бы слишком громко, но по центру тропинки было сухо и почти бесшумно.

Летний домик стоял в глубине сада, а его тёмный силуэт выделялся на фоне чуть более светлого неба. Она обогнула здание и упёрлась взглядом в то, что было её конечной целью: старый железный забор, отделявший владения Фрампов от заброшенного соседского участка и дальше — от леса. Здесь, в дальнем углу сада, за забором никто не следил. Он был ржавым и слегка покосившимся, а несколько прутьев уже от времени отогнулись сами.

Лукреция подошла вплотную и сжала раненую ладонь, почувствовав, как боль немного проясняет сознание, затуманенное паникой и адреналином. Вместо того, чтобы сконцентрироваться и направить силу, как когда-то учил Айзек, она пошла по другому пути — просто позволила силе течь, как её учил Гомес. Она выдохнула, перестав бороться с дрожью в руках, и просто... отпустила.

Спустя пару секунд два соседних ржавых прута с жутковатым скрипом разъехались в стороны, будто бы какой-то силач просто взял их и отогнул, как тонкую проволоку. Соседние прутья тоже деформировались, и в заборе образовался рваный проём, но достаточно широкий, чтобы протиснуться. Лукреция отшатнулась, уставившись на свою работу. Это было неконтролируемо, грубо и очень эффективно. И она пока не могла понять, пугает её это или восхищает.

Протиснуться оказалось делом техники: сначала плечо, а потом туловище, чтобы не зацепиться плащом за острые края. И вот она была по ту сторону. Лукреция даже не оглянулась на особняк. Ей больше не хотелось его видеть и не хотелось о нём вспоминать. Она направилась в сторону окраины леса, который соседствовал с домом. Если она все правильно помнила, то пройдя вдоль леса можно было выйти к шоссе, а там или сесть на автобус или же поймать попутку.

Лес здесь был не густой, больше похожий на запущенную парковую зону, но в ночной темноте даже знакомые очертания деревьев превращались в жуткие силуэты. Лукреция осторожно шла, пробираясь сквозь заросший кустарник, который постоянно цеплялся за одежду и царапал лицо. Даже несмотря на то, что глаза быстро привыкли к темноте, в этих зарослях она все равно практически ничего не видела.

Через пару минут её охватила новая волна паники. "Гениально, Лукреция, просто блестяще, — закрутилось в голове. — Спланировала побег за две минуты, а про фонарик, конечно же, забыла. Молодец, ничего не скажешь".

Луна была её единственным спутником в этом мрачном лесу. Она слабо освещала путь, но и отбрасывала тени, в которых легко было споткнуться о корень или упавшую ветку. Каждый шорох и треск за спиной заставлял её вздрагивать и ускорять шаг. Время потеряло всякий смысл, а минуты растягивались в часы. Она уже давно должна была выйти к дороге, но перед ней всё так же тянулся бесконечный, извилистый просвет между деревьями.

Она шла, кутаясь в тонкий плащ, который почти не спасал от пронизывающего холода. Пальцы в карманах онемели, ноги гудели от непривычно быстрой ходьбы по неровной земле, а мысли скакали, цепляясь за что угодно, лишь бы не думать о том, что происходит на самом деле. О том, что она сбежала из дома, что у неё нет дальнейшего плана, что она замёрзла и она абсолютно одна.

"Ну хоть фотографии при себе, — с горькой иронией подумала Лукреция, трогая в кармане твёрдый уголок книги. — Умрёшь — будет что посмотреть. И свитер пахнет... нет, не буду об этом".

И вот, когда она уже начала подумывать, не свернуть ли в сторону, не поискать ли другой ориентир или может вообще вернуться и пойти другой дорогой, впереди мелькнул жёлтоватый свет. Лукреция почти побежала на него, спотыкаясь и хватая ртом ледяной воздух.

Тропинка наконец вывела её прямо на обочину узкого асфальтового шоссе, а через дорогу, в здании, похожем на большой сарай, горели неоновые огоньки. Свет был таким резким и чужим после лесной темноты, что Лукреция зажмурилась на секунду, прежде чем перевести дух. Она пригляделась и разглядела небольшую вывеску, на которой было написано "Закусочная у Энди".

Лукреция стояла на краю дороги, дрожа от холода и адреналина, глядя на этот оазис цивилизации. Собрав остатки сил, она перешла пустынную дорогу и потянула на себя дверь закусочной, звенящую колокольчиком на ленточке.

Войдя внутрь, её обдало волной теплого, насыщенного запахами воздуха: жареного лука, кофе, чистящего средства для стёкол и старых кожаных диванов. Она замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к свету после лесной темноты. Интерьер был таким, каким, наверное, и должен быть в придорожном кафе: потрёпанная чёрно-белая плитка на полу, явно липкая на ощупь, потёртые кожаные диваны вдоль большого витринного окна, за которым стояла кромешная тьма, и несколько столиков. Дальше в глубине виднелась барная стойка, но за ней никого не было. На секунду её охватила бессмысленная паника: "Чёрт, а если оно закрыто? Сейчас выйдет какой-нибудь здоровенный амбал и вышвырнет меня обратно".

Она уже собралась было развернуться, чтобы проверить вывеску снаружи, как вдруг услышала голоса. Они доносились из дальнего угла закусочной: там, за небольшим столиком, сидела компания из пяти человек — трое девушек и двое парней, лет двадцати, не больше. Они о чём-то спорили, смеялись, и один из парней что-то энергично рисовал пальцем на запотевшем стекле. Они выглядели... нормально. Так, как и должны, наверное, выглядеть люди, которые не сбегают из дому, не борются с проклятиями и не убегают от маньяков, которые хотят забрать их силу. Лукреция на миг почувствовала себя пришельцем в этом чужеродном нормисовском мире. Она неуверенно двинулась вглубь зала в сторону стойки, надеясь, что её не заметят. Но не успела она сделать и трёх шагов, как её окликнул звонкий, вполне себе дружелюбный голос.

— Эй! Тебе чем-то помочь?

Лукреция вздрогнула и инстинктивно отшатнулась на шаг назад, наткнувшись пяткой на ножку стола, стоящего позади. 

К ней из-за столика поднималась одна из девушек. Лукреция молча смотрела, как та приближается, и её мозг лихорадочно соображал, что делать дальше: убежать, солгать, что ещё? Лу непроизвольно сжала раненую руку в кулак, ощущая, как она начинает неприятно покалывать.

— Прошу прощения... — хрипло прошептала Лу. — А здесь есть телефон?

Девушка, которую она теперь разглядела получше, была миловидной, с ясными голубыми глазами и веснушками на носу. Но её ещё секунду назад доброжелательный взгляд стал более внимательным и изучающим. Он скользнул по лицу Лукреции, запавшим щекам, всклокоченным волосам, по тонкому, явно не зимнему плащу, грязным туфлям и, наконец, остановился на руке, которую Лу держала прижатой к правому карману. 

— Господи... — тихо выдохнула девушка, и её брови поползли вверх. — С тобой всё в порядке?

Она сделала ещё шаг, намереваясь, видимо, взять Лукрецию за руку, чтобы рассмотреть повреждение, но та инстинктивно дёрнулась назад, как ошпаренная.

— Всё в порядке, правда, — выдавила Лукреция, сама не веря в свои слова.

Девушка сложила руки на груди, и на её лице появилось выражение, которое Лукреция видела только у Лидии: смесь заботы, лёгкого упрёка и решимости что-то исправить.

— Ну я же не слепая, — настойчиво сказала она. — Идём, я обработаю тебе раны, чтобы не было заражения, — не дожидаясь ответа, она обернулась к своему столику и крикнула: — Тай! Принеси аптечку из подсобки!

Затем она снова повернулась к Лукреции, и её улыбка стала чуть менее яркой, но более тёплой, увидев панику в глазах незнакомки.

— Не бойся, это моё кафе. Ну, как... вообще оно мамино, но сегодня за главную я, — она немного выпрямилась. — Пойдём, я не кусаюсь.

Лукреция стояла, будто парализованная. Её разрыв шаблона был настолько сильным, что она не могла сообразить, как реагировать. В её мире люди не помогали просто так. Помощь всегда имела цену, условия и скрытый подтекст, а тут — абсолютно незнакомая девушка, которая предлагает перевязать руку и улыбается так, будто это самое естественное дело на свете. 

Лукреция медленно, не веря самой себе, кивнула, а девушка повела её к ближайшему свободному диванчику у окна. Тут же к ним подошёл высокий светловолосый парень в ярко-красной куртке — тот самый Тай. Он держал в руках небольшую пластиковую аптечку с потёртым белым крестом. Протянув её девушке, он пристально разглядел Лукрецию:

— Это кто тебя так? — спросил он, разглядывая царапины на её щеках, а затем опустил взгляд на её правую руку, где на ладони красовался глубокий порез.

Девушка тут же заслонила Лукрецию, отмахиваясь от Тая.

— Так, не надоедай бедняжке своими расспросами и вернись к ребятам, а я сейчас подойду.

Тай закатил глаза и нехотя поплёлся обратно к шумной компании, которая теперь с интересом поглядывала в их сторону. Девушка тем временем открыла аптечку, достала пузырёк с перекисью, стерильный бинт и упаковку ватных дисков.

— Не обращай на него внимания, он у нас немного бестактный, — сказала она, аккуратно беря Лукрецию за запястье. — Я Эмма, кстати.

— А я Лукреция, — прошептала она. — Можно просто Лу.

— У тебя красивое имя, никогда такого не слышала, — Эмма искренне улыбнулась, смачивая ватный диск перекисью. Лу невольно ответила слабой улыбкой. Ей всегда нравилось её имя, и было приятно, что кто-то заметил это не в контексте "странное, как и ты сама".

Перекись, попадая на рваные края раны, зашипела, и Лукреция инстинктивно сжала зубы.

— А если не секрет, то что всё таки случилось? — спросила Эмма, не поднимая глаз от руки.

Лукреция замерла, чувствуя, как в голове с бешеной скоростью проносятся обрывки возможных версий. "Упала" — слишком глупо, а "меня похитили, потом пытались убить, а потом предали, а теперь я сбежала из-под домашнего ареста" — слишком безумно. Нужно было что-то среднее и социально приемлемое. То, что не вызовет лишних вопросов, но объяснит её внешний вид.

Она опустила взгляд на свои грязные туфли:

— С парнем поссорилась, — сказала она, и голос звучал удивительно правдоподобно. — Он высадил меня на дороге и уехал. Пришлось идти через лес, чтобы добраться до дома, но... в итоге я заблудилась.

Эмма кивнула, заканчивая обрабатывать руку и отвернулась, чтобы взять бинт.

— А я всегда говорила, что парни — мудаки, — серьезно заявила она. — Это ж какой крошечный мозг нужно иметь, чтобы бросить девушку посреди дороги? Особенно ночью, в такую погоду. Полный отстой.

Лу крепко прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Вся абсурдность ситуации забавляла: она, сбежавшая из дома наследница древнего рода, с проклятием и силой, способной ломать кости, сидит в забегаловке и слушает, как милая девушка ругает её вымышленного "парня". 

Если бы она только знала...

— Хочешь, парни подбросят тебя до дома? — предложила Эмма, завязывая аккуратный узелок на бинте. — У Тая машина тут рядом, он довезёт без проблем.

— Та нет, спасибо, — поспешно отказалась Лу. Мысль сесть в машину к незнакомому парню, пусть и другу этой солнечной Эммы, вызывала у неё новый приступ паники. — Мне бы только позвонить. У вас есть телефон?

— Да, он там, возле уборной, — Эмма махнула рукой в сторону дальнего угла зала, но не отпустила Лукрецию. — Только погоди, я почти закончила.

Она перешла к лицу. Смочив новый ватный диск, она осторожно начала протирать царапины на скулах и щеках Лукреции. От прикосновения холодной жидкости и этих заботливых пальцев Лукреции захотелось закрыть глаза и просто раствориться в этой мимолётной, чужой доброте.

— Ой, я что-то вообще не сообразила, — вдруг спохватилась Эмма, откладывая использованный диск. — Может быть, ты есть хочешь? Выглядишь так, будто месяц не ела.

Это была правда. Лукреция видела своё отражение в тёмном окне закусочной: резкие скулы, впавшие щёки, синяки под глазами... За месяц "правильного" питания под присмотром матери она потеряла все те скудные килограммы, что набрала за время относительного спокойствия в Неверморе.

— Ты очень хороший человек, — искренне сказала Лукреция. — Я редко таких встречала.

Эмма смущённо опустила глаза, собрав в мусор салфетки и ватные диски.

— Мама всегда говорила, что нужно помогать людям. Так что, может быть, сварганить чего-нибудь? Может бургер? Суп? У нас сегодня отличный чили.

В ответ на слова "суп" и "чили" её желудок предательски сжался от голода, но одна мысль о еде сразу вызывала тошноту. Тело было слишком перегружено адреналином, страхом и усталостью, чтобы принять что-то кроме воды.

— Спасибо, но я не голодна, — сказала Лукреция, ловя на себе неверящий взгляд Эммы. — Правда, не голодна, — она улыбнулась, насколько могла, и поднялась с диванчика. Нужно было перевести разговор и закончить это. — Где ты говорила, у вас телефон?

Эмма, вздохнув, отошла к барной стойке, чтобы положить туда аптечку.

— Вон там, слева будет поворот и возле уборной увидишь. Он на столике стоит.

— Спасибо большое, — кивнула Лукреция. — А ты не знаешь, какой здесь адрес? 

Эмма, уже направляясь обратно к друзьям, обернулась.

— Просто скажи, "Закусочная у Энди" на 114-м шоссе. Не пропустят.

В ответ Лукреция ещё раз легко кивнула и пошла в указанном направлении. Пройти пришлось почти через весь зал. За спиной она слышала сдержанный гул возобновившегося разговора и ощутила на себе несколько любопытных взглядов, но не оборачивалась.

Коридор к уборной оказался узким и слабо освещённым одной тусклой лампочкой. И там, как и обещала Эмма, на маленьком круглом столике рядом с дверью в дамскую комнату стоял старый кнопочный телефон в чёрном корпусе. Рядом с ним лежал огромный потрёпанный телефонный справочник, толщиной с кирпич.

Лу вздохнула — она ведь не помнила номер. Последние недели её сознание было слишком затуманено, чтобы удерживать такие детали. Она подошла, положила ладонь на шершавую обложку справочника и открыла. Дрожащие пальцы листали его, пока не наткнулись на нужную букву, а потом на фамилию. 

Лукреция взяла трубку и прижала её к уху, услышав монотонный, немного раздражающий гудок. Сделав глубокий вдох, она начала набирать номер, сверяясь со справочником. 

5-5-5 7-1...

В трубке слышались бесконечные длинные гудки. Она прикрыла глаза, крепко сжимая трубку, будто бы от этого могло что-то измениться. "Пожалуйста, — беззвучно шептала она. — Пожалуйста, не спите. Пожалуйста, возьмите трубку".

И вот, после пятого гудка, на том конце провода что-то щёлкнуло. Послышались шумы, а потом — родной голос. 

Не дожидаясь вопросов и не позволяя голосу на том конце провода опомниться, она выдохнула в трубку, стараясь, чтобы её собственный голос не дрогнул и не выдал всей степени её отчаяния:

— Привет, вы можете меня, пожалуйста, забрать? Я где-то на 114 шоссе, "Закусочная у Энди".