Пока можно не бояться
Автомобиль свернул с шоссе на ухоженную подъездную аллею, окружённую с обеих сторон темными силуэтами высоких деревьев. Лукреция сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала, как в свете фар мелькают гранитные столбики ограды, а за ними угадываются очертания огромного поместья. Сейчас она вовсе ни про что не думала. Не было ни паники от только что совершённого побега, ни страха перед неизвестностью, ни даже физической дрожи, которую должна была вызвать февральская ночь. Это отсутствие внутреннего шума пугало её даже больше, чем любая буря эмоций. Она лишь машинально перебирала пальцами край бинта на правой ладони, ощущая под тканью пульсацию недавнего пореза, ведь это было единственным доказательством, что всё происходило наяву.
В ночи невозможно было разглядеть все детали огромного поместья, но угадывались общие контуры: большое двухэтажное здание с множеством окон, часть из которых были освещены золотистым светом, и широкая каменная терраса. Машина аккуратно подкатила к парадному входу, где под козырьком горел фонарь, отбрасывая свет на выложенную плиткой площадку.
— Приехали, дорогая.
Лукреция оторвала взгляд от окна и встретилась глазами с бабушкой, развернувшейся к ней с переднего пассажирского сиденья. Она лишь молча кивнула, потянулась к ручке двери и вышла на холодный воздух. Лёгкий ветерок сразу же пробрался под тонкий плащ, заставив Лу инстинктивно укутаться посильнее. Следом вышла Корделия, уже доставая из сумочки связку ключей.
— Саймон, припаркуй, пожалуйста, машину, а мы пока с Лукрецией зайдём внутрь, ей нужно согреться, — сказала она через открытое окно дедушке, который сидел за рулём.
Дедушка Саймон, поймав взгляд внучки, мягко улыбнулся и сделал ободряющий жест рукой. Машина плавно тронулась дальше, огибая здание, а Лукреция с бабушкой поднялись по нескольким невысоким ступеням к массивной двери с витражной вставкой. Ключ щёлкнул в замке, и дверь отворилась, впустив их в просторный холл.
Корделия щёлкнула выключателем, и мягкий свет хрустальных бра, встроенных в стены, залил пространство. Лукреция замерла на пороге, позволяя глазам привыкнуть: холл был огромным, намного просторнее и светлее, чем в особняке Фрампов, высокие потолки, стены, окрашенные в цвет слоновой кости, и паркетный пол из тёмного дерева, на котором лежали несколько уютных ковров с геометрическим узором. Прямо перед ними была широкая лестница с резными деревянными перилами, которая вела на второй этаж, а справа арка открывала вид на ещё более обширное пространство гостиной. Всё дышало спокойствием, теплом и безупречным вкусом. Это был дом, в котором жили, а не музей, которым управляли.
— Господи, они же ледяные, — прошептала Корделия, взяв Лукрецию за руки. — Идём на кухню, я сделаю тебе чаю. Хоть немного согреешься.
Бабушка помогла Лукреции снять верхнюю одежду, а затем, не выпуская её руки, повела внучку по коридору влево от холла. Они прошли мимо полуоткрытых дверей, за которыми был дедушкин кабинет, и вышли на просторную кухню. Здесь тоже царила красота и порядок: большой центральный островок из светлого мрамора, за которым стояли высокие барные стулья с кожаными сиденьями, ряды шкафчиков матового белого цвета, а также сверкающая никелем и стеклом бытовая техника.
Корделия отпустила её руку, подошла к одной из кухонных поверхностей и поставила чайник. Потом открыла один из шкафчиков и принялась перебирать банки и коробки с чаем. Лукреция медленно подошла к островку и опустилась на один из стульев, положив локти на прохладную столешницу. С момента, как они забрали её на пустынном шоссе, она не произнесла почти ничего, кроме той фразы в телефонной трубке и скупого "везите меня куда угодно, только не обратно домой". Бабушка с дедушкой не стали задавать вопросов, ограничившись лишь ободряющими словами. Теперь, будучи в безопасности, неловкость и тяжесть всего произошедшего начали оседать на Лукрецию тяжёлым грузом.
Лу не сводила глаз с правой руки, лежавшей на столешнице. Белый бинт, аккуратно наложенный Эммой, уже успел слегка окраситься в красный цвет на том месте, где был порез. При каждом движении пальцев под тканью вспыхивало напоминание о том ржавом гвозде на раме окна и о паническом спуске в темноту.
— Солнышко, я помню, что ты обожаешь крепкий чёрный чай, — голос бабушки вернул её к действительности. Корделия держала в руках стеклянную банку со светло-зелёными сушёными листьями и цветками. — Но думаю, нам обоим не помешает немного... успокоиться, — Лукреция резко подняла на неё взгляд, теперь страшась любого упоминания какой-то неизвестной микстуры или отвара. Корделия сразу же это заметила. — Не волнуйся, дорогая, это всего лишь мята и ромашка, — улыбнулась она.
Лукреция расслабила плечи и ответила слабой улыбкой, впервые за эту, казалось, бесконечную ночь. Она молча наблюдала, как бабушка насыпает щедрую ложку смеси в прозрачный заварочный чайник, и вдруг осознала, как сильно она соскучилась по этим простым и нормальным жестам: по тому, как кто-то заботится о ней без скрытых мотивов, просто потому что любит.
— Ну и напугала ты нас, дорогая, — сказал дедушка Саймон, подходя к столешнице и кладя свою тёплую ладонь поверх её левой руки. — Хорошо, что мы с Корделией сегодня засиделись в ресторане и к моменту твоего звонка только приехали домой.
Лукреция подняла глаза и внимательно рассмотрела их обоих. Да, и вправду, бабушка была в элегантном тёмно-синем платье и жемчужном ожерелье, а дедушка — в идеально сидящем костюме и с шелковым платком в нагрудном кармане. Наверняка праздновали день влюбленных в одном из своих любимых ресторанов.
— Простите, — прошептала она, опуская взгляд. — Я... я испортила вам весь вечер.
— Ну что за глупости, милая! Ничего ты не испортила, — мгновенно парировала Корделия, ставя заварочный чайник на подставку. Она залила листья кипятком, а затем повернулась к мужу. — Саймон, дорогой, возьми, пожалуйста, чашки. Выпьем чай в гостиной, там удобнее.
Лукреция осторожно сползла со стула и последовала за бабушкой обратно в холл, а оттуда — в гостиную. Дедушка взял с подноса две фарфоровые чашки нежно-голубого цвета и пошёл за ними.
Гостиная оказалась ещё более впечатляющей. Всё пространство было выдержано в светлых тонах: кремовые стены, высокий потолок с лепниной, огромные панорамные окна от пола до потолка, которые сейчас отражали уютный интерьер, превращая ночь за стеклом в чёрное зеркало. По центру комнаты стоял огромный бархатный диван изумрудного цвета, окружённый парой таких же кресел, а перед ним стоял низкий журнальный столик из тёмного дерева. В одной из стен был встроен большой камин, в котором ещё тлели угли, отдавая последнее тепло. Стены были увешаны яркими картинами современных художников и множеством фотографий из путешествий.
Лукреция плюхнулась в мягкое кресло, и почувствовала, как усталость в мышцах накрывает её с головой. Тем временем Корделия уже налила чай, и они с мужем присели на диван напротив внучки. Лу взяла свою чашку, обхватив её обеими ладонями, и позволила теплу проникнуть в онемевшие пальцы.
— Может, теперь расскажешь, что же всё-таки произошло? — Корделия поудобнее устроилась на диване, а затем серьезно взглянула на внучку. — Я очень сомневаюсь, что Эстер просто так отпустила тебя гулять по лесу посреди февральской ночи.
Лукреция глубоко вздохнула, глядя на зеленоватую жидкость в своей чашке.
— Я... я слышала, о чём вы говорили тогда в столовой, — начала она. — Слышала, что сказала матушка. Что она больше никогда не выпустит меня из дома. А я не могла этого допустить. Не могла остаться там, зная, что это навсегда.
Бабушка и дедушка молчаливо переглянулись, от чего Лукреции снова стало неловко. Она снова почувствовала себя обузой.
— Нам очень жаль, что всё так вышло, дорогая, — ласково сказал Саймон. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Твоя комната на втором этаже всегда готова принять тебя.
Лукреция в ответ лишь слабо улыбнулась и сделала глоток чая. Травяной настой был действительно успокаивающим, с лёгкой горчинкой ромашки и свежестью мяты.
Корделия развернулась к мужу и аккуратно погладила его по плечу.
— Саймон, подготовь, пожалуйста, для Лукреции всё необходимое в её комнате, а мы с ней скоро подойдём.
— Конечно, дорогая. Устроим нашей беглой принцессе королевские апартаменты, — дедушка, уже за столько лет научившийся понимать намеки жены, пошел в сторону лестницы.
Корделия снова повернулась к Лукреции, на что та невольно опустила свой взгляд.
— Что же она с тобой сделала... — прошептала бабушка, качая головой. — Если бы мы только знали, насколько всё плохо... мы бы забрали вас с Мортишей к себе ещё тогда, после смерти Питера.
— Но вы не знали, — быстро сказала Лукреция, не желая, чтобы они брали на себя эту вину. — Я всё понимаю. Вы не виноваты в том, что моя мать... что она всегда видела во мне сломанную куклу.
— Ты не сломанная кукла, — перебила её бабушка. — И никогда ею не была! Ты удивительный ребёнок с невероятным, пусть и сложным даром. И правильно было бы помогать тебе расти вместе с ним, учиться понимать его, а не... — она запнулась, подбирая слова.
— Делать то, что делала матушка, — закончила за неё Лукреция.
— Именно так, — кивнула Корделия. Она сделала паузу и отпила чаю, глядя на внучку поверх края чашки. — Так что же всё-таки случилось?
Лукреция откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на секунду. Сказать всё? Выложить весь этот комок из страха, боли, предательства и той короткой, ослепительной вспышки счастья, который она носила в себе последние четыре месяца?
— Хочешь, чтобы я рассказала всё, что приключилось со мной с сентября? — спросила она, открывая глаза.
— Ну, мы ведь никуда не спешим, — сказала бабушка, улыбнувшись своей фирменной улыбкой.
Лукреция не стала драматизировать или язвить, в этом просто не было нужды. Бабушка никогда бы её не осудила и не обвинила, и она это прекрасно знала. Лу пересела поближе к Корделии на диван, и, глядя на тлеющие угли в камине, принялась рассказывать о своих невероятных четырех месяцах жизни в академии, а затем о месяце мучений в матушкином доме. Она рассказала об Айзеке, о его высокомерии, которое раздражало её с первой встречи, и о том, как это раздражение постепенно превратилось во что-то большее. О браслете, который он создал для неё, чтобы заменить отравляющее зелье, о своих попытках научиться контролировать силу, о провалах и редких, крошечных успехах. О Гомесе, который учил её по-другому, и о том, как его методы оказались ближе.
Она опустила некоторые моменты, не желая, чтобы бабушка переживала. Не стала говорить ни о видении, связанном с Мортишей, ни о той ужасной ночи, когда она прикончила Дамиана. Но рассказала о похищении Стоунхерстом, о лаборатории в Уиллоу-Хилл, о том, как её накачали химозой и чуть не лишили всего, что она собой представляла. Рассказала о долгом восстановлении, об обмороке, закончившимся тремя швами на затылке, и о том, как она очнулась уже в больничной палате, откуда её забрала матушка, и как после этого начались 23 дня домашнего ареста.
Корделия слушала, не перебивая, только её глаза постепенно наполнялись слезами. Когда Лукреция замолчала, в гостиной повисла тяжёлая пауза, нарушаемая только потрескиванием деревяшек в камине.
— Моя девочка... — наконец прошептала Корделия, обнимая внучку за плечи. — Ты такая сильная. Даже не представляешь, насколько. Ты прошла через столько... я даже представить не могу, каково это.
У Лукреции тоже сверкнули слезинки на глазах, но она тут же смахнула их тыльной стороной руки, издав короткий смешок.
— Я тоже не могла представить, знаешь ли, — иронично прошептала она.
— И даже после всего этого кошмара ты умудряешься шутить. Настоящая Фрамп. Твой отец был таким же, — бабушка улыбнулась сквозь слёзы, качая головой.
Лукреция улыбнулась в ответ и положила левую руку на предплечье бабушки. Та заметила серебряный браслет, всё ещё украшавший запястье внучки. Корделия осторожно приподняла руку Лукреции, внимательно рассматривая сложный механизм.
— Только я не могу понять одного, — сказала она, — зачем Эстер продолжала пичкать тебя этой дрянью, если твой друг создал для тебя эту... штуковину?
Лукреция вытерла последнюю слезинку с ресниц, а потом прижалась к бабушкиному плечу сильнее, чувствуя исходящее от неё тепло и знакомый аромат жасмина.
— Это у неё надо спросить, — пробормотала она. — Она никогда не верила ни во что, кроме методов доктора Брауна.
— Фу, даже имя этого шарлатана не хочу слышать, — фыркнула Корделия. — Я ещё лет десять назад грозилась поджарить его током. С тех пор мои намерения только укрепились.
Лукреция искренне расхохоталась и лишь сильнее прижалась к плечу бабушки. Хоть кто-то разделял её взгляды по поводу этого мужчины. Затем она стянула браслет и, положив его себе на колени, покрутила освобождённым запястьем.
— Зелье уже должно было вывестись, — сказала она почти про себя.
Сконцентрировавшись, она пощёлкала пальцами левой руки. Между указательным и большим пальцем затрещала маленькая искра, осветив на мгновение её лицо и удивлённые глаза бабушки.
Корделия никогда по-настоящему не видела проявлений силы внучки. В детстве Лукрецию уже пичкали зельем, а позже их общение было слишком редким и коротким. Бабушка улыбнулась, подняла свою правую руку и, ловко щёлкнув пальцами, вызвала между ними несколько крошечных, изящных искорок, больше похожих на сверкающую пыль, чем на электрический разряд. Они танцевали в воздухе, переливаясь, и исчезали без следа.
Лукреция фыркнула, наблюдая за этим.
— А у меня так красиво не получается, — сказала она без обиды. — Только хлопки, треск и запах гари.
Корделия опустила руку и положила её поверх руки Лукреции.
— Всему своё время, солнышко. Ты ещё научишься, — она мягко улыбнулась. — Насколько я поняла из твоего рассказа, у тебя есть очень способный... наставник.
— Гомес пытался, — вздохнула Лукреция. — Но всё, чего я смогла добиться — это не взрывать лампочки направо и налево. Однажды даже чуть не разбила люстру в нашей комнате в общежитии.
Корделия театрально вздохнула, приложив руку к сердцу.
— Ту, что мы с дедушкой везли через пол-Европы? — спросила она с преувеличенным ужасом. Лукреция кивнула, пытаясь сдержать улыбку. — Ну, если всё таки разобьёшь, то главное — не говори дедушке. Хотя, между нами, знала бы ты, как он нелепо торговался с продавцом в той антикварной лавке...
Их беседу прервали шаги на лестнице. В гостиную вернулся дедушка Саймон, уже переодетый в удобный халат поверх пижамы.
— И о чём это вы тут шепчетесь? — спросил он, подходя к дивану и присаживаясь на его широкий подлокотник рядом с женой, обнимая её за плечи.
— Я как раз рассказывала Лукреции, как ты позорил нас, выпрашивая скидку на люстру, — без тени раскаяния сказала Корделия, игриво подмигнув внучке.
Дедушка Саймон притворно возмутился, подняв брови.
— Это называется "искусство ведения переговоров", моя дорогая! И не стоит так компрометировать меня в глазах внучки, у неё и так о нас, стариках, сложится не наилучшее мнение.
Лукреция и Корделия одновременно расхохотались, отпуская остатки напряжения куда-то далеко. Лу почувствовала, как по её телу разливается уже почти забытое чувство лёгкости. Она была здесь, её понимали, её любили и не пытались исправить, а принимали как есть.
К тому моменту чай в чашках уже остыл, а на каминной полке часы пробили два удара.
— Ну всё, дорогие мои, — сказал дедушка Саймон, поднимаясь. — Хоть завтра утром нам и не нужно никуда идти, но отдых после такого дня явно не помешает.
Он собрал пустой заварочный чайник и чашки на поднос. Лукреция встала, чувствуя, как кости ноют от усталости и долгого сидения.
— Спасибо, — тихо сказала она им обоим, глядя то на бабушку, то на дедушку. — За... за всё.
— Пустяки, родная, — улыбнулся Саймон, касаясь её плеча. — Теперь иди, бабушка проведёт тебя в твою комнату. Спокойной ночи, — он ласково поцеловал её в макушку.
***
Лукрецию вырвало из сна громким шумом, доносившимся из первого этажа поместья. Сознание ещё тонуло в сонной вязкости, и она несколько секунд просто лежала, уставившись в потолок, не в силах осознать, где она и что за гул нарушает утреннюю тишину. Всё что она могла понять в первые минуты пробуждения, так это то, что где-то в холле звучали два голоса, перекрикивающих друг друга в яростной перепалке. В этом доме, где за все её воспоминания не было ни одного повышения тона, шла ссора.
Сердце тут же бешено застучало в груди. Она медленно оторвала голову от подушки и сбросила одеяло. Холодный паркет обжёг босые ступни, и это ощущение на секунду заземлило её. Она сидела на краю кровати, слушая отголоски криков, и чувствовала, как по спине ползёт липкий холодок инстинктивного страха.
Что-то пошло не так.
С горем пополам Лукреция всё же поднялась с кровати. Она быстро натянула свой помятый свитер и брюки и тихонько подошла к двери: голоса стали чуть чётче, но слова по-прежнему тонули в пространстве, не давая сконцентрироваться и разобрать кто что говорит. Один голос был высоким и пронзительным, а другой был низким и взрывался плотными всплесками. И вдруг Лукреция уловила знакомую интонацию, которая годами резала ей слух и вызывала раздражение.
Матушка.
Второй голос был бабушкин, они кричали друг на друга. Лу инстинктивно отшагнула назад, ударившись плечом о рядом стоящий стеллаж. Она с вероятностью в 99% знала причину ссоры.
Лукреция попыталась выловить смысл из всей той ругани, но ничего не получалось. Потом раздался хлопок входной двери, настолько громкий, что он, казалось, всколыхнул весь воздух в доме, заставив Лукрецию вздрогнуть от неожиданности.
В ушах резко зазвенело. Лу не знала, что произошло. Не знала, кто вышел, а кто остался. Знакомое чувство беспомощности смешалось со жгучим чувством вины. Она принесла сюда этот раздор.
Она направилась в ванную, умылась ледяной водой, резко втирая её в лицо, пытаясь смыть сон и тревогу. Пальцы потянулись к волосам, распутывая пряди, а мозг все еще прокручивал в голове ситуацию, и перед глазами начали проноситься картинки вероятных событий: что вот в комнату зайдет матушка с Эмброузом, вот они вытащат её на улицу, усадят в машину и отвезут обратно в особняк. И она больше никогда в жизни не увидит не то что бабушку с дедушкой, а вообще больше никого... Пытаясь отогнать навязчивые мысли, Лукреция зажмурилась и похлопала себя ладошками по щекам, а затем, собравшись духом, вышла из комнаты и направилась на первый этаж, не зная что её там ожидает.
Спускаясь вниз, Лу ещё на лестнице ощутила, как в нос ударил плотный запах сливочного масла, шипящего на раскалённой сковороде, и чего-то сладковато-ванильного. Этот простой аромат действовал на подсознание сильнее любого успокоительного. Тревожный комок в груди начал понемногу разматываться, уступая место более насущному и понятному чувству голода.
Она шла на запах, и вдруг замерла дверном проёме кухни, наблюдая за сценой, которая показалась выхваченной из какого-то слишком идеального фильма. Дедушка Саймон, уже переодетый в удобные брюки и светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами, стоял у плиты. В его руках сковорода с легким шипением описывала полукруг, и тонкий золотистый блинчик послушно перевернулся в воздухе, чтобы упасть обратно на уже подрумяненную сторону. На столе рядом росла аккуратная стопка таких же идеальных кружочков. А на высоком стуле у кухонного островка, обхватив обеими ладонями большую керамическую чашку, сидела бабушка Корделия. Она смотрела в какую-то точку на столешнице перед собой, а пальцы правой руки отбивали по поверхности нервный ритм. Этот жест Лукреция узнала мгновенно — у отца была такая же привычка, когда он о чём-то сильно волновался, но пытался этого не показывать. Она помнила это ещё с детства, и теперь понятно от кого он перенял это.
Вдруг, без всякого приглашения, перед глазами всплыл другой образ, наложившись на текущую реальность словно киноплёнка: Айзек, стоящий у плиты в своём доме, помешивающий тесто для блинчиков, а она, в его слишком большом свитере, наблюдала за ним и чувствовала то же самое ощущение дома и покоя, которое сейчас пыталось пробиться сквозь слои усталости и напряжения. "Нет, — мысленно оборвала она себя. — Перестань". Она запретила себе думать об этом, с силой оттолкнув воспоминание.
Лу сделала шаг вперёд, и пол под её ногами слегка скрипнул, привлекая внимание.
— Доброе утро, соня! — голос дедушки Саймона прозвучал на удивление бодро, словно никакой ругани полчаса назад и не было. Он широко улыбнулся и ловким движением сбросил готовый блинчик на вершину стопки. — Так и до ужина проспишь, глянь-ка, солнце уже во всю светит.
Лукреция стеснительно улыбнулась, краем глаза отмечая, как напряжение в плечах бабушки мгновенно растворилось, сменившись привычной собранностью. Она прошла вглубь кухни и опустилась на свободный стул рядом с Корделией.
— Доброе утро, — сказала она, разглядывая узор на столешнице, чтобы не встречаться с их глазами сразу.
Корделия тут же отставила свою чашку, и всё её внимание переключилось на внучку. Она положила тёплую ладонь на спину Лукреции и мягко провела ей вверх-вниз, успокаивающим жестом, от которого по телу разливалось почти детское ощущение защищённости.
— Как спалось, солнышко? — заботливо спросила бабушка. — Мы тебя не разбудили?
Лукреция опустила голову, и её пальцы сами собой нашли край бинта на правой ладони, начав перебирать его. Она чувствовала на себе их взгляды: изучающий взгляд бабушки и чуть более озадаченный взгляд дедушки, который он скрывал, раскладывая блины на три тарелки. Притворяться было бессмысленно. Она подняла глаза сначала на Корделию, потом на Саймона.
— Спалось хорошо, спасибо, — начала она, подбирая слова. — А разбудили меня, я так понимаю, крики матушки, не так ли?
Тишина повисла на пару секунд дольше, чем следовало бы, и бабушка с дедушкой быстро переглянулись.
— Не волнуйся об этом, дорогая, — Корделия убрала руку со спины внучки, чтобы снова обхватить свою чашку. — Мы всё уладили, и с понедельника ты сможешь спокойно вернуться в академию и продолжить учёбу.
Лукреция уставилась на неё, не веря своим ушам. Она готовилась к чему угодно: к новым условиям, долгим и унизительным объяснениям, даже к отказу. Но точно не к такому.
— Серьёзно? — вырвалось у неё. — Как? Она же... она вчера ясно сказала, что никогда...
— Твоя бабушка, — перебил её Саймон, ставя перед ней тарелку с горкой блинов и двигая в её сторону маленький кувшинчик с кленовым сиропом, — бывает о-о-очень убедительной, когда ставит перед собой цель.
Лукреция перевела взгляд с дедушки обратно на бабушку, ожидая объяснений. Она не могла просто так проглотить эту информацию, как глоток чая. Как именно "уладили"? Какие слова были сказаны? Она же слышала, как громыхнула дверь, слышала этот гнев в голосе матери. Это не было мирной договорённостью.
Корделия отпила кофе, явно делая небольшую паузу, чтобы дать себе время.
— Не смотри на меня такими глазами, дорогая. Поверь мне на слово, детали тебе знать совершенно ни к чему. Это были взрослые разговоры на очень неприятные темы.
Лукреция хотела возразить, потребовать ответов, но она посмотрела на уже спокойное лицо бабушки, и что-то внутри отпустило. Они не хотели её пугать, лишь пытались оградить от грязи и жестокости того конфликта. И, чёрт возьми, после месяца отчаянной борьбы в полном одиночестве, после постоянного ощущения, что каждый твой шаг ведёт к новой ловушке, это чувство — что кто-то сильный и уверенный просто берёт и решает твою проблему, чтобы тебе не приходилось марать руки, — было почти ошеломляюще сладким.
Она медленно кивнула, расслабив плечи, и взяла вилку, которую ей молча протянул дедушка. Атмосфера за столом, однако, всё ещё вибрировала лёгким напряжением. Невысказанная правда о том, какой ценой было куплено это "улаживание", всё ещё висела между ними. Лукреция помнила грохот двери и сдавленную ярость в голосах. Но они сидели здесь — бабушка теперь спокойно допивала кофе, а дедушка заворачивал в свой блинчик щедрую порцию сиропа, — и делали вид, что буря миновала, не оставив следов. И Лу позволила себе включиться в эту игру, потому что, может быть, иногда необходимо просто поверить в то, что всё кончилось хорошо, даже если ты не видел самой развязки.
Она отрезала вилкой кусочек блина, поднесла его ко рту, и тут же сладкий вкус кленового сиропа разлился по языку вперемешку с нежнейшим вкусом блинчиков.
И вот, буквально через пару минут, это остаточное напряжение начало таять, растворяясь в бытовых мелочах: в том, как бабушка молча передала ей льняную салфетку; в споре дедушки о том, какой сироп аутентичнее: кленовый или, как он утверждал, ягодный из их собственного сада; в успокаивающем звуке ножа, намазывающего масло на поджаренный тост. И та самая уютная атмосфера, которая, казалось, была безвозвратно испорчена утренним скандалом, медленно, но верно возвращалась, обволакивая их троих. Лукреция ела, слушала их привычный спор о пустяках, и впервые за долгие недели чувствовала себя не на минном поле. Пусть это затишье было обманчивым, пусть завтра всё могло снова рухнуть, но прямо сейчас она позволяла себе в это поверить.
После завтрака, который плавно перетёк в поздний ланч, в доме воцарилась привычная домашняя суета. Дедушка Саймон удалился в свой кабинет на первом этаже, откуда вскоре донёсся приглушённый гул голоса, говорившего по телефону о поставках мрамора для проекта отеля в Лигурии. Бабушка Корделия, унеся с собой стопку глянцевых каталогов по ландшафтному дизайну и устроилась в гостиной у камина, погрузившись в изучение эскизов японских клёнов и английских роз.
Лукреция, оставшись наедине с внезапно свалившейся на неё свободой, почувствовала лёгкую растерянность. Столько времени её жизнь была расписана по минутам, что теперь эта тишина и отсутствие немедленных требований казались слишком непривычными.
Она надела свой плащ, который бабушка с вечера повесила сушиться в тёплой кладовой, и вышла на территорию поместья. Воздух был холодным и слегка колючим, но свежим до головокружения, без городского привкуса выхлопных газов и сырости. Поместье стояло в глуши, вдалеке от основных дорог, и были слышны только хруст её шагов по утоптанному снегу на дорожках и далёкий крик ворон, доносящихся с окраины леса. Лукреция пошла без цели, позволяя ногам нести её куда угодно. Она обошла главное здание, заглянула в застеклённые теплицы, где даже зимой зеленели какие-то кусты, и прошлась вдоль старого сада с причудливо изогнутыми ветвями яблонь и груш. Бабушка говорила, что хочет его полностью переделать. Возле сада Лу увидела замёрзший пруд, покрытый льдом, и каменную скамейку на его берегу, засыпанную снегом.
Главным было то, что она позволила себе не думать. Лукреция не прокручивала в голове кадры последнего месяца, не вспоминала Айзека, не обдумывала мотивы матушки и не переживала о завтрашнем дне. Она просто шла, вдыхала морозный воздух и чувствовала, как февральское солнце слепит глаза, заставляя щуриться. Лу подняла лицо к небу, закрыла глаза, ощутив легкое тепло на веках, и на несколько минут стала просто частью этого пейзажа.
Когда пальцы в карманах окончательно заледенели, а щёки начали гореть от мороза, она повернула обратно к дому. В прихожей она стряхнула с ботинок снег, ощутив прилив почти забытой усталости от обычной прогулки, а не от нервного истощения.
Коридор в правом крыле на втором этаже, где располагались гостевые спальни, был длинным и тихим. Здесь были их с Мортишей комнаты — отдельные, в отличие от общего пространства в особняке Фрампов и академии. Лукреция медленно шла мимо знакомых дверей, и её взгляд упал на одну, находившуюся в самом конце коридора. Она всегда была закрыта. Бабушка как-то вскользь, много лет назад сказала, что это старая комната отца, и что они держат её запертой, потому что воспоминания бывают слишком болезненными.
Но сейчас дверь была приоткрыта. Всего на пару дюймов, будто кто-то вышел и не до конца притворил её за собой. Лукреция замерла на месте, а сердце внезапно застучало чаще. Детское любопытство пересилило смутное чувство, что вторгаться туда не стоит. Она толкнула дверь, и та бесшумно отъехала, впуская её внутрь.
Комната была светлой, даже в зимний день. Большое окно выходило на восток, и сейчас его заливал послеобеденный солнечный свет, в котором танцевали пылинки. Воздух пах не затхлостью, а старыми книгами, лаком для дерева и едва уловимым ароматом, который она не могла идентифицировать, но который почему-то показался ей знакомым.
В центре стояла большая деревянная кровать с резным изголовьем, покрытая стёганым покрывалом в сине-белую полоску, а рядом был письменный стол, заваленный какими-то старыми журналами и стопкой исписанных листков. Книжные шкафы и стеллажи занимали почти всю стену напротив окна и были забиты под завязку. Но больше всего Лукрецию привлекло то, что стояло в углу у окна: большой, чуть старомодный телескоп на треноге, направленный в потолок, будто в ожидании ночи. Стены же были оклеены различными плакатами и вырезками из научных журналов.
Отец увлекался астрономией в детстве. Она об этом как-то слышала, но видела впервые. Он, наследник состояния и семейного дела, мечтал о звёздах, а пошёл учиться на юриста, потому что так было нужно. Или потому что сам решил, точно Лукреция этого не знала.
Лу осторожно переступила порог. Комната прям дышала насыщенной жизнью, которая когда-то здесь кипела и теперь замерла, оставив после себя след. Она подошла к стеллажам: среди книг по праву и экономике, которые, видимо, появились позже, стояли потрёпанные томики научной фантастики и учебники по астрофизике для углубленной школьной программы. На полках, между книгами, стояли десятки сувениров из семейных путешествий: резная деревянная птица из Норвегии, миниатюрная керамическая пагода из Японии, малюсенький бронзовый Колизей на подставке. Бабушка с дедушкой возили его с собой повсюду, и он привозил домой эти крошечные свидетельства большого мира.
Она не могла не отметить, насколько много здесь фотографий. Питер Фрамп в десять, двенадцать, пятнадцать лет. Улыбающийся, с веснушками, которых у неё с Мортишей не было, и с таким же, как у бабушки, озорным блеском в тёмных глазах. На одном снимке он, совсем маленький, сидел на плечах у смеющегося Саймона на фоне Эйфелевой башни. На другом — уже подросток, загорелый, в соломенной шляпе, стоял с удочкой на фоне горного озера рядом с Корделией. Жизнь, запечатлённая в этих кадрах, казалась такой лёгкой, наполненной приключениями и безусловной любовью. Таким он и был, как они рассказывали: жизнерадостным, открытым и умным, весь в родителей. Лукреция рассматривала ещё один снимок, где Питер, лет тринадцати, сконцентрировано смотрел на теннисный мяч, парящий в воздухе на уровне его глаз. Снимок был немного смазан, но сила была очевидна, ведь он унаследовал её от дедушки Саймона. У него это получалось так легко и естественно, в отличие от его дочери.
Именно от них, от бабушки и дедушки, а не от холодной, ясновидящей Эстер, она унаследовала эту гремучую смесь: электрокинез и телекинез, усиленные и искажённые проклятием её рождения. Матушка всегда представляла это как нечто чужеродное и уродливое, что нужно подавлять, а здесь, на этих фотографиях, это выглядело как семейная черта, как цвет волос или форма ушей. Что-то, что можно принять и с чем можно жить.
Она взяла в руки одну из рамок, протирая пальцем пыль со стекла. На снимке Питер был уже взрослым, ему было лет двадцать. Он стоял, обняв за плечи Корделию и Саймона, и все трое смеялись на фоне какого-то из морей. Он выглядел счастливым. Таким она его и помнила: как источник тепла и безопасности. Но потом он заболел... Лукреция была слишком мала, чтобы понимать всё, и её с Мортишей старательно ограждали от самой тяжёлой части: от вида истощённого тела, от запаха лекарств и больницы, от безнадёжности в глазах взрослых. Она даже не могла вспомнить, когда видела его в последний раз. Просто однажды его не стало, и дом погрузился в тишину, а матушка превратилась в ту ледяную статую, которой оставалась все эти годы.
Лу поставила рамку на место, и её пальцы непроизвольно дёрнулись. Внезапная тоска, не столько по нему самому, сколько по той альтернативной реальности, в которой он остался бы жив, резко сжала горло. В той реальности мать, возможно, не сломалась бы. В той реальности её силу помогли бы понять. В той реальности у неё был бы папа, который умел бы телекинезом подбросить в воздух мяч, чтобы она попробовала его поймать, или который, увидев её первую искру, улыбнулся бы и сказал: "Смотри, вся в бабушку. Она наверняка научит тебя парочке фокусов".
Лу медленно обошла комнату, запоминая детали: посмотрела в окуляр телескопа, увидев размытый круг света, провела рукой по столешнице, где лежала коллекция его журналов, и ещё раз просмотрела фотографии, стоящие на полках. Она чувствовала эхо личности, которая была яркой, любознательной и очень любимой своими родителями.
Наконец, со странной грустью в груди, Лукреция тихонько вышла из комнаты, притворив дверь точно так же, как она и была, оставляя небольшую щель. Она не хотела запирать это снова. Может быть, память и была болезненной, но она была также и настоящей, и ей теперь казалось, что держать эту дверь на замке — это значит совершать предательство по отношению к тому мальчику с веснушками и к тому мужчине, который так заразительно смеялся.
Она пошла обратно по коридору к своей комнате, неся с собой смесь печали, ностальгии по тому, чего не было, и слабого утешения от того, что она, наконец, чуть лучше поняла, откуда в ней взялись некоторые части её самой.
Вернувшись в свою комнату, Лукреция даже не сразу осознала, что всё ещё была в плаще. Она просто плюхнулась на край кровати, и мягкий матрас слегка прогнулся под её весом. Сейчас, после той комнаты, после всей этой застывшей жизни, её временная обитель казалась слишком новой, пустой и лишённой наслоений прошлого. Но именно это, наверное, и было правильно, ведь здесь не на что было опереться, кроме себя. И в этом была свобода.
Мысль о комнате отца всё ещё висела в памяти: там не прятали воспоминания, там им позволяли жить: в пыли на телескопе, в выцветших фотографиях, в потрёпанных корешках книг. Даже боль от потери не превратилась в наглухо заколоченную дверь, она была просто частью жизни, как шрам, который уже не болит, но который можно коснуться и вспомнить, как он появился.
А что она делала со своими воспоминаниями? Запихивала их в самый дальний угол, будто бы стыдилась. Будто счастливые моменты были преступлением.
Рука непроизвольно полезла в глубокий карман плаща и нащупала книгу, между страниц которой были те самые фотографии, которые она пыталась вычеркнуть из памяти, потому что они были связаны с ним, а всё, что было связано с ним, теперь причиняло физическую боль.
Лукреция всё же достала книгу. Она держала её на коленях, не открывая, просто глядя на обложку. Может, она всё делала не так. Может, воспоминания, даже самые болезненные, не стоит хоронить заживо. Потому что когда хоронишь хорошее вместе с плохим, ты в итоге остаёшься в пустоте. А в той комнате отца не было пустоты. Там была жизнь, которая когда-то кипела, и её эхо до сих пор наполняло пространство.
Эти фотографии... это ведь тоже кусок её жизни: когда она смеялась, потому что не могла сдержаться, когда чувствовала себя не сломанным механизмом, а человеком, которого видят и понимают. Разве это не ценно само по себе? Даже если то, что последовало за этим, превратилось в кошмар. Разве само счастье перестаёт быть счастьем, если оно закончилось?
Она не знала, что будет завтра. Мысль о возвращении в академию, о том, чтобы снова увидеть Мортишу вызывала страх. А мысль об Айзеке, о том, чтобы встретиться с ним в коридоре, услышать его голос, видеть его... она всё же насильно отогнала её прочь, ощутив, как желудок сжимается в неприятный комок. Нет, всё таки думать об этом сейчас было нельзя. Это был прямой путь к новой истерике и к новому витку бессильной ярости и боли.
Но у неё было "сейчас". Вот эта комната, солнечный луч на полу, книга в руках и память о чём-то хорошем, что ещё не успели испортить последующими предательствами и сломанными обещаниями. Пока она помнила это именно так, оно оставалось её. Её сокровищем и доказательством, что она способна на что-то большее, чем выживание в тени своего проклятия.
Пальцы неосознанно скользнули по обрезу страниц и открыли книгу там, где она автоматически раскрывалась — на 287 странице, где лежали квадратные снимки в белых рамках изображениями вниз. Она не стала их вытаскивать, лишь прикоснулась подушечкой пальца к верхнему углу верхней фотографии. Этого было достаточно.
И в этот момент дверь в её комнату тихонько приоткрылась. В проёме, не решаясь сразу войти, показалось лицо бабушки Корделии.
— Я не помешала?
Лукреция вздрогнула, инстинктивно захлопнув книгу, будто её застали за чем-то постыдным.
— Нет, конечно. Проходи, — сказала она, отодвигаясь по кровати, чтобы освободить место.
Бабушка положила ладонь на спину Лукреции и начала медленно гладить её ладонью между лопаток, сквозь ткань плаща и свитера. Этот простой жест действовал на неё сильнее любого успокоительного.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Корделия.
— Непривычно легко, — Лукреция расслабила плечи под её рукой, позволив голове чуть склониться вперёд. — Странное ощущение, когда ты можешь пойти куда хочешь, и при этом за тобой не будет никто наблюдать.
— Я очень рада, что тебе хоть немного лучше, — улыбнулась бабушка. — Завтра утром мы поедем в Невермор, и у тебя будут ещё целые выходные на то, чтобы снова там освоиться и ко всему привыкнуть. А вопрос с вещами мы решим позже, не переживай. В крайнем случае, — она лукаво подмигнула, — просто купим всё новое.
От самой мысли о "завтра" где-то глубоко в животе снова зашевелился страх. Вернуться туда, увидеть те же стены и тех же людей звучало как какая-то изощрённая пытка. Но из уст бабушки это звучало так просто и буднично, что волноваться казалось почти глупым. Лу хотела в это поверить.
Корделия опустила взгляд на книгу, всё ещё зажатую в руках внучки, и осторожно взяла её. Она повертела книгу в руках, прочитала название, и её брови чуть приподнялись.
— Не припомню, чтобы у нас в библиотеке водились романы Сильвии Плат, — заметила она, проводя пальцем по потёртому корешку. — Хотя, кто знает, что Саймон мог натащить с каких-нибудь книжных барахолок.
— Это моя. Я забрала её вчера из особняка, когда уходила, — пояснила Лукреция, и, словно решившись на что-то, полезла в карманы плаща. Она достала свой потрёпанный блокнот для рисования, а затем и маленькую деревянную шкатулку. — И ещё кое-что прихватила.
Увидев шкатулку, лицо Корделии вдруг просветлело, и на нём появилась искренняя улыбка.
— Ох, — прошептала бабушка, беря шкатулку в свои руки, — твой отец нашёл её на блошином рынке в Руане, когда ему было лет семь. Она ему так понравилась, что он прожужжал Саймону все уши, пока мы не вернулись за ней через два дня. Говорил, что это его талисман, — Корделия с грустью повертела шкатулку в руках, делая паузу. — Знаешь, ты очень на него похожа характером. Упрямая, своенравная, с острым языком. Прямо мини-копия своего папы, — Лукреция в ответ лишь грустно улыбнулась, а Корделия потом прошептала: — Мортиша, к сожалению, в этом больше унаследовала от матери...
Лукреция взяла шкатулку обратно, провела пальцем по сложному деревянному узору на крышке, а потом открыла её. Механизм, немного дребезжа, заиграл знакомые ноты "Лунного света". Они обе замолчали, наблюдая, как крутятся шестерёнки, и слушали мелодию.
— Я сегодня заходила в его комнату, — нарушила тишину Лукреция, не закрывая шкатулку. — Она была открыта.
Корделия молча опустила взгляд на книгу у себя на коленях и принялась водить большим пальцем по корешку, следя за движением собственной руки.
— Интересно, — продолжила Лу, глядя на крутящийся механизм, — если бы отец был жив... что бы он сказал на всю эту ситуацию? Ну, на всё, что происходит.
Бабушка глубоко вздохнула, будто собираясь с мыслями и с силами для этого разговора:
— Я знаю только одно, солнышко. Он ни за что бы не допустил того, что с тобой делали. Ни за что, — Лукреция почувствовала, как комок подкатывает к горлу, и, чтобы не расплакаться, облокотилась головой на бабушкино плечо, вжимаясь в мягкую ткань её кардигана. Запах её парфюма успокаивал.
— Если честно, — прошептала она в ткань, — мне страшно.
— Что ты имеешь в виду, дорогая?
— После той ситуации... ну, с похищением... моя сила ведёт себя странно. Она вырывается импульсами. Иногда я её совершенно не контролирую. Я боюсь... боюсь навредить кому-то снова.
— У обычных изгоев такое часто случается в юности, особенно на фоне сильных всплесков эмоций, — Корделия приобняла её за плечи. — Сила крепнет, а умение управлять ею отстаёт. В твоём же случае, я думаю, всё усугубилось тем, что с самого детства тебе не помогали её понять, а только подавляли. Ты росла, сила внутри тебя росла и копилась, как вода за дамбой. А теперь дамбу прорвало, и тебе предстоит столкнуться со всей этой волной разом. И даже этот чудо-браслет, который сделал твой друг, — она кивнула на серебряное запястье Лукреции, — не спасёт тебя от необходимости научиться плавать в этом потоке.
Лукреция вопросительно подняла на неё взгляд, не понимая.
— Я имею в виду, что браслет подавляет проявления, — пояснила Корделия. — Но он не учит тебя контролю. Тебе нужно учиться жить с этой силой, а не просто затыкать ей рот.
Лу задумалась, прокручивая в голове все те моменты, когда контроль ускользал от неё: искры в лаборатории, дрожащие люстры, сломанный забор... и те два случая.
— Я вчера не рассказала тебе всего, — начала она, чувствуя, как слова даются с трудом. — Однажды я чуть не угробила его. Ну, Айзека. Он меня сильно разозлил, и я просто не сдержалась. После этого он пытался помочь мне и сделал этот браслет... — она не договорила, сжав кулаки.
— И теперь ты боишься, что снова можешь навредить ему? — спросила бабушка.
Лукреция кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Но я сомневаюсь, что мы вообще будем теперь общаться, — выдавила она наконец, отстранившись и беря шкатулку, чтобы закрыть её. Музыка оборвалась. Она аккуратно поставила шкатулку на тумбочку, затем взяла из рук бабушки книгу и снова раскрыла её на заветной странице. — Всё, что у меня остаётся, это воспоминания и эти чёртовы фотографии.
Корделия наклонилась, чтобы получше разглядеть снимки. Она осторожно вынула их и поднесла ближе к свету.
— Ну, что сказать... вкус у тебя определённо имеется, — Лукреция на это лишь фыркнула. — А расскажи мне о нём. Интересно, чем же этот симпатичный юноша сумел очаровать мою внучку...
Неожиданно для самой себя, губы Лукреции сами начали растягиваться в улыбку.
— Он... внимательный, помнит каждую мелочь, даже если я один раз вполголоса что-то пробормотала про себя месяцы назад. Однажды притащил старое пианино в свою лабораторию, потому что случайно услышал, как я играю. Хотел, чтобы у меня был свой уютный уголок. Сделал этот браслет, — она снова подняла запястье, — хотя я об этом даже не просила, я наоборот... хотела избавиться от силы любой ценой. Он всегда был рядом и поддерживал меня, даже когда мы ругались. С ним... с ним я провела лучшее Рождество за последние лет десять, наверное.
— Эти фото как раз с того времени? — уточнила Корделия, перебирая снимки.
Лу кивнула. А потом её лицо снова помрачнело.
— Но теперь всё это не имеет смысла. Потому что он одним поступком перечеркнул всё хорошее, что было между нами.
— Ох, дорогая, не будь так категорична, — Корделия погладила её по плечу.
— Я и не думала, что предательство — это так больно, — пробормотала Лукреция.
— Я не буду давать тебе непрошеных советов, милая. Это твоя жизнь, — Корделия вздохнула, положив фотографии рядом на покрывало.
— А что если я на самом деле хочу совета? — вдруг вырвалось у Лукреции, и она сама удивилась этой вспышке отчаяния. — Что если я настолько задолбалась прокручивать всё это в голове, придумывая тысячу возможных сценариев с тупыми концовками, что я просто хочу, чтобы мне наконец кто-то сказал, что, чёрт возьми, делать?
Бабушка посмотрела на неё с безграничным пониманием, будто бы на секунду сама вернулась во времена своей молодости, когда она была маленькой семнадцатилетней девочкой.
— Лукреция, никто не знает этого лучше, чем ты сама. Тебе просто нужно время. Да, я знаю, как это глупо звучит, — она подняла руку, видя, что Лу готова возразить. — Но это правда. Только время всё расставит по местам. Ты вернёшься в академию, будешь учиться, готовиться к экзаменам, жить своей жизнью, а там... там будет видно.
Лукреция лишь глубже уткнулась головой в бабушкино плечо, взяв одну из фотографий и начав бесцельно вертеть её в пальцах.
— Вот смотри, — продолжила Корделия, глядя на фотографию в её руках. — Когда ты ехала в академию в сентябре, ты ведь и представить не могла, что всё так сложится, верно? — Лу кивнула. — Вот и здесь так. Позволь себе чувствовать и не загоняй себя в рамки. Всё произойдёт так, как должно произойти. И поверь, ты не сможешь это полностью проконтролировать, как бы тебе этого ни хотелось.
— Какой-то странный совет, — пробормотала Лукреция. — Пустить всё на самотёк.
— Вовсе нет, дорогая, — бабушка приобняла её крепче. — Это как с твоей силой: чем отчаяннее ты пытаешься сжать её в кулак здесь и сейчас, тем сильнее она вырывается и бьёт тебя же. Иногда нужно просто... перестать бороться и начать слушать.
Лукреция задумалась, и в памяти всплыл образ: она в Большом зале академии, раздражённая до белого каления, а рядом стоит спокойный и сосредоточенный Айзек, и его рука, направляющая её силу.
— Когда я была рядом с ним... — нерешительно начала она. — Мне было... безопасно. Он помогал мне, и казалось, будто само его присутствие меня успокаивало. Однажды он помог мне передвинуть каменный фонтан в Большом зале, когда мы готовили помещение к маскараду. Мортише приспичило, чтобы всё было "симметрично", — Лукреция сделала в воздухе кавычки пальцами.
Корделия, до этого момента слушавшая с мягкой улыбкой, вдруг замерла. Её брови поползли вверх.
— Ты не о том ли фонтане, что стоит посреди зала? С резными горгульями, высоченный такой? — спросила она с удивлением.
— Ну да, о нём, — Лукреция кивнула, не понимая причины такого интереса.
И тогда Корделия рассмеялась. Смех сотрясал её плечи, и она даже вынуждена была вытереть слезинку, выкатившуюся из уголка глаза.
Лукреция смотрела на неё в полном недоумении.
— Ох, прости, дорогая, — бабушка с трудом перевела дух, всё ещё улыбаясь. — Просто это так иронично. Вы переставляли тот фонтан, в то время как твой дедушка был тем самым человеком, который его туда затащил!
— Что? — выдавила Лукреция. — Я думала, это каменное уродство там стоит лет...
— Сорок? — закончила за неё бабушка.
— Ну примерно, — на лице Лукреции отразилось полное непонимание, которое постепенно сменилось медленным осознанием. "Ведь сорок лет назад бабушка с дедушкой учились в академии..." — пронеслось у нее в голове.
— Это было на нашем последнем курсе, прямо перед выпускными экзаменами. Твой дедушка Саймон и его друзья решили устроить грандиозный розыгрыш. Ночью, с помощью телекинеза, они затащили этот фонтан с внутреннего двора прямо в центр Большого зала. Представь себе удивление директора, когда он утром зашёл в туда! Ой, влетело им тогда по полной программе. Дали им неделю отработок на кухне и чистку всех туалетов в общежитиях. Но фонтан так и оставили. Сказали, что раз уж затащили, пусть теперь сами и выносят, а они, видите ли, не смогли. Так он и прижился.
Лукреция слушала, и её смех начал смешиваться с бабушкиным, которая еле могла внятно выговаривать слова из-за непрерывного хохота. Было невероятно забавно и странно осознавать, что дедушка, этот респектабельный бизнесмен, когда-то был тем самым озорным студентом, который таскал по ночам каменные глыбы ради шутки. И что её собственная попытка передвинуть этот фонтан была не первым покушением на его покой за десятилетия.
Лу попросила рассказать ещё, и бабушка, с удовольствием окунувшись в воспоминания, поведала ей о своей учёбе в Неверморе — о том, как она сама, ещё не научившись как следует контролировать электрокинез, случайно обесточила пол-общежития во время ссоры с соседкой по комнате; о том, как Саймон, чтобы произвести на неё впечатление, устроил целое представление с левитацией всех стульев в библиотеке и едва не был отчислен; о их первой тайной прогулке по лесам возле академии и о том, как они вместе, уже на пару, перекрасили красками статую Фолкнера в радужные цвета в канун Хэллоуина. Истории лились одна за другой, оживляя в воображении Лукреции образы молодых и влюблённых Корделии и Саймона, которые так мало походили на её взрослых бабушку и дедушку и в то же время были ими до мозга костей.
Спустя час, а может, и больше, Лукреция вдруг ощутила, как на неё накатывает сильная усталость. Она непроизвольно широко зевнула, и тут же смущённо прикрыла рот ладонью.
Бабушка это сразу заметила.
— Дорогая, может, тебе отдохнуть? — спросила она, уже поднимаясь с кровати. — Поспи пару часиков, наберись сил. Я разбужу тебя позже, ближе к ужину.
Лукреция хотела было возразить, что она не ребёнок, чтобы спать днём, но тело само подавало сигналы: веки вдруг стали тяжелыми, мышцы обмякли, а мозг, переполненный эмоциями и новыми образами, требовал передышки. Она просто кивнула, снимая с себя плащ и сваливаясь на подушку.
Корделия накрыла её лёгким шерстяным пледом, который до этого лежал в ногах кровати, поправила прядь волос на её лбу и вышла из комнаты, тихонько прикрыв дверь.
Лукреция лежала, слушая удаляющиеся шаги, и чувствовала, как волна сна накатывает на неё, смывая остатки страхов и нерешённых вопросов. В последний момент перед тем, как провалиться в забытье, её пальцы нащупали край фотографии, которую она так и не убрала, лежавшую рядом на подушке.
А потом усталость накрыла её с головой.